За кадром ненависти

Воздух в павильоне Малфой-мэнор был густым от пыли и напряжения. Под яркими софитами холодный камень гостиной казался еще бездушнее. Эмма лежала на полу, её запястье было болезненно вывернуто зажимом, имитирующей железную хватку. Но настоящая хватка, та, от которой перехватывало дыхание, была теплой и живой. Хелена — нет, Беллатриса — сидела верхом на её бёдрах, всей тяжестью, всей подавляющей силой своего персонажа. Одежда Эммы не была защитой от этого контакта. Шелк костюма Беллатрисы скользил по её ногам, а каждый мелкий поворот актрисы отзывался глубоко внутри, смутным, тревожным теплом. — Режь, — прошептал кто-то за кадром. И началось. Волшебная палочка коснулась кожи. Эмма вскрикнула, как было прописано в сценарии, — отчаянно, полной грудью. Боль была воображаемой. А вот близость — абсолютно реальной. Лицо Хелены склонилось к её лицу. Всего пара сантиметров. Эмма могла разглядеть каждую ресницу, каждую крошечную морщинку у глаз, которую грим лишь подчеркивал, делая её ещё более гипнотической. Она чувствовала тепло её дыхания, смешанное с запахом лавандовой пудры и кофе. Взгляд Хелены, темный, пронзительный, абсолютно безумный в рамках роли, был на неё направлен. Но где-то в самой глубине, в уголках, которые знала только Эмма, таилась искорка — острая, живая осознанность. — Грязнокровка, — прошипела Хелена-Беллатриса голосом, от которого по спине пробежали мурашки. Палочка двигалась, «вырезая» буквы. Эмма извивалась, рыдала, чувствуя, как по щеке катятся настоящие слёзы от накала сцены. И от чего-то ещё. От того, как бедро Хелены упруго надавило в момент её движения. От того, как в кульминационный момент пытки она наклонилась ещё ниже, и тонкий корсаж её платья, украшенный холодными бусинами, прижался к груди Эммы. Контакт был мгновенным, огненным сквозь слои ткани. Эмма замерла. На долю секунды её крик оборвался, захлебнувшись в горле. Её взгляд, полный ужаса Гермионы, вдруг наполнился чем-то другим — паникой иного рода, стыдливым, пылающим признанием. Она видела, как зрачки Хелены чуть расширились, уловив этот сбой. Но Беллатриса не дрогнула. Только едва заметный, почти невидимый для камер, проблеск в глубине темных глаз — понимание, вопрос, тихий шок. — Кат! — раздался голос режиссера. Давление ослабло. Хелена мгновенно «отключила» в себе Лестрейндж, её осанка смягчилась, и она откатилась в сторону, помогая Эмме сесть легким, профессиональным касанием к плечу. — Все в порядке, дорогая? — её голос был снова теплым, хрипловатым, полным заботы. Голосом Хелены. — Да, да, конечно, — Эмма поспешно вытерла щеки, не в силах встретиться с ней глазами. Её сердце бешено колотилось. «Она старше. У нее Тим. Дети. Она твой друг. Идиотка». Ассистенты засуетились вокруг, поправляя грим. Хелена встала, потянулась, обменялась шуткой с кем-то из гримеров. Но когда её взгляд вновь скользнул по Эмме, он был уже не таким простым. Он был внимательным, изучающим. Эмма чувствовала его на себе, как физическое прикосновение. Перед следующим дублем Хелена наклонилась, будто чтобы поправить складку на одежде Эммы, и её губы почти коснулись её уха. Шепот был настолько тихим, что его услышала только она одна: — Не бойся. Это всего лишь игра. Но в её голосе не было снисхождения. В нём была странная, тревожащая нежность. И когда она отошла, оставив после себя шлейф лаванды и электрическое напряжение, Эмма поняла, что самый страшный и самый сладостный предел в этой сцене был пройден не Гермионой. Им предстояло играть его снова и снова, кадр за кадром, в жгучей тишине между словами «мотор» и «кат». И Эмма, к своему ужасу и восторгу, уже ждала следующего дубля. Вечер тянулся, дубль за дублем. Каждый раз, когда Хелена опускалась на неё, превращаясь в олицетворение жестокой магии, Эмма погружалась в особый, сюрреалистичный ад. Боль от «порезов» была спектаклем, а вот дрожь в коленях, предательское тепло, растекающееся по низу живота, и учащённое сердцебиение — нет. После четвёртого или пятого дубля Хелена встала, измученная и величественная, и мягко коснулась пальцами запястья Эммы, где лежал грим — искусственные кровоподтёки и рубцы. — Прости, что так грубо, — тихо сказала она, и её палец, казалось, обжёг кожу сильнее любого магического проклятья. — Ужасно неудобная поза. — Всё в порядке, — прошептала Эмма, чувствуя, как горит её лицо. — Ты... ты делаешь это блестяще. И это была правда. Харизма Хелены завораживала. Её контроль над телом, голосом, каждым микровыражением был абсолютным. Она была грозной, великолепной, опасной. И Эмма, запертая под ней, ловила каждый её вздох, каждый намёк на улыбку в уголках её губ, когда режиссёр объяснял следующий ракурс. Во время перерыва Эмма сидела в своём кресле-трансформере, закутавшись в халат, и смотрела, как Хелена в нескольких метрах от неё пьёт воду, запрокинув голову. Линия её шеи, движение кадыка... Эмма резко отвела взгляд, чувствуя приступ стыда. «Она замужем. У неё двое детей. Ей сорок лет. Ты с ума сошла». Но потом был ещё один дубль. Крупный план. Беллатрисе нужно было прошептать угрозу прямо в губы Гермионе. Дыхание смешалось. Эмма видела каждую пору на её коже, каждый крошечный мазок тушью. Глаза Хелены, такие близкие, уже не были полностью глазами Беллатрисы. В них было что-то ещё — острый, живой интеллект, наблюдение. Игра в игре. — Ты пахнешь страхом, девчонка, — прошипела Хелена-Беллатриса, но её взгляд скользнул вниз, к губам Эммы, всего на долю секунды. Так быстро, что можно было принять это за игру света. Эмма непроизвольно вздрогнула, и этот вздох, этот тихий стон вырвался сам собой. Не из сценария. Это был чистый, неподдельный звук. Глаза Хелены вспыхнули чем-то тёмным и мгновенно погасли. Она отстранилась ровно в тот момент, когда прозвучало «Кат!». Наступила тишина. Казалось, даже операторы замерли. Хелена первая нарушила её, рассмеявшись своим низким, хрипловатым смехом. — Ох, уж эти эмоции, — сказала она, вставая и поправляя платье. — На сегодня, пожалуй, хватит. Мы все выжаты, как лимоны. Она протянула руку, чтобы помочь Эмме встать. Её ладонь была тёплой и твёрдой. Эмма приняла помощь, чувствуя, как её ноги подкашиваются — и не от усталости. — Спасибо, Хелена, — пробормотала она. Хелена не отпустила её руку сразу. Она сжала её чуть сильнее, заставив Эмму поднять на неё взгляд. — Ты сегодня была невероятна, — тихо сказала Хелена, и её голос звучал как доверительная исповедь, только для них двоих. — Абсолютно... искренна. Это редкость. Потом она отпустила руку, повернулась и ушла, оставив Эмму стоять посреди ярко освещённого зала Малфоев, чувствуя, как слово «Грязнокровка», нарисованное гримом на её руке, жжётся огнём, который был ничем по сравнению с пожаром внутри. А в дверях павильона, уже в тени, Хелена обернулась. Всего на мгновение. Их взгляды встретились через расстояние. И в этом взгляде не было ни дружелюбия, ни простой профессиональной похвалы. Был вызов. Было молчаливое, обоюдное признание в том, что произошло что-то, выходящее за рамки сценария. Что-то, с чем им обеим теперь придётся жить. Она исчезла в темноте коридора. А Эмма поняла, что самая сложная сцена — та, что будет после съёмок, — ещё впереди. И она ждала её со странной, пугающей надеждой. Перерыв на чай стал для Эммы испытанием на прочность. Она сидела за общим столом, обхватив ладонями керамическую кружку, пытаясь впитать в пальцы весь её жар. Казалось, только это может отвлечь от внутренней дрожи. Разговоры вокруг были гулким фоном — обсуждали график, погоду, смеялись над шуткой кого-то из осветителей. Эмма механически улыбалась, кивала, но весь её мир сузился до одного человека. Хелена сидела напротив. Не рядом, а именно напротив, так, чтобы Эмма не могла не видеть её. Она говорила с режиссёром, жестикулируя длинными, изящными пальцами, на которых поблёскивали серебряные кольца. Её смех, низкий и раскатистый, время от времени перекрывал общий гул. Она сняла тяжёлый парик Беллатрисы, и её собственные тёмные кудри, слегка спутанные, падали на плечи. Она выглядела усталой, земной, и от этого ещё более притягательной. Именно в этот момент Хелена подняла глаза и поймала на себе взгляд Эммы. Она не отвела его. Она просто смотрела, прихлёбывая чай, уголок её рта подрагивал в задумчивой полуулыбке. Эмма почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она хотела бы опустить глаза, сделать вид, что задумалась, но не могла. Это было как паралич, как магическая петля. Хелена медленно, будто размышляя над каждым движением, провела языком по верхней губе, смывая крошечную капельку чая. И её взгляд, всё такой же тёмный и нечитаемый, говорил: «Я вижу тебя. Я знаю. И что теперь?» — Камера! На места! Давайте ещё один, последний на сегодня! — голос первого помощника разорвал затянувшуюся паузу. Следующий дубль должен был стать самым эмоциональным — кульминация пытки перед прибытием Добби. В воздухе снова запахло магией и болью. Когда Хелена снова опустилась на неё, вес её тела казался иным. Не таким агрессивным, но более… осознанным. Каждый контакт — бёдер, рук, случайное касание грудью, когда Беллатриса нависала, чтобы насладиться страданием, — ощущался теперь не как часть насилия, а как отдельное, выверенное сообщение. Тихое предательство под прикрытием ролей. — Кричи, грязнокровка! Кричи, чтобы все услышали! — рычала Хелена, но её пальцы, сжимавшие запястье Эммы, не причиняли боли. Они лежали там, горячие и почти нежные. Эмма закричала. Она вложила в крик весь свой стыд, всё своё смятение, всю эту запретную, томительную дрожь. Слёзы лились по-настоящему, солёные и жгучие. В её взгляде уже не было страха Гермионы. Был вызов. Мольба. Признание. И Хелена… замерла. На долю секунды её безупречная маска Беллатрисы дала трещину. В её глазах вспыхнуло что-то дикое, голодное и испуганное одновременно. Её дыхание, которое должно было быть ровным и презрительным, сбилось. Она так близко наклонилась, что их носы почти соприкоснулись. — Ты… — начала она не своим, сорванным шёпотом. И это слово не было в сценарии. — КАААТ! Блестяще! Идеально! Хелена, этот последний взгляд — просто гениально! Что-то новое, животное! Оставим! — режиссёр был в восторге. Никто не заметил сбоя. Никто, кроме них двоих. Хелена отстранилась так резко, будто её ударило током. Она встала, не глядя на Эмму, и быстро направилась к выходу из павильона, срывая на ходу платье Беллатрисы, как будто оно вдруг загорелось. Эмма осталась лежать на холодном камне, дрожа всем телом. Ассистентка кинулась к ней с халатом, вытирая слёзы и причитая: «Бедняжка, как же ты выложилась, всё хорошо, всё кончено». Но Эмма знала, что это неправда. Ничто не кончилось. Оно только началось. Позже, уже поздно вечером, когда Эмма, приняв душ и смыв с себя и Гермиону, и следы грима, сидела в своём трейлере и тупо смотрела в потолок, в дверь тихо постучали. Её сердце упало куда-то в пятки. Она знала, кто это. — Войдите, — голос звучал хрипло. Дверь открылась. В проёме стояла Хелена. В простых джинсах и свитере, без грамма грима. Она выглядела моложе и уязвимее. В руках она держала две бутылки холодного немецкого пива. — Я подумала, тебе может быть нужно, — просто сказала она, поднимая одну бутылку. — Чтобы отойти от роли. Или… чтобы в неё погрузиться глубже. Она вошла и закрыла дверь. Тихий щелчок замка прозвучал громче любого заклинания. Они сидели друг напротив друга в тесном трейлере. Пиво было горьким и холодным. Молчание висело между ними, плотное, осязаемое. — Я не знаю, что сегодня происходило, — наконец сказала Эмма, не в силах выдержать это напряжение. — Прости. Мне… мне стыдно. Хелена отхлебнула из бутылки, её глаза не отрывались от Эммы. — Не извиняйся, — её голос был тихим, но твёрдым. — Ты ничего не сделала. Ты просто… была. Это опасно. Быть настолько искренней. Это сводит с ума. — Что же делать? — прошептала Эмма, и в её голосе прозвучала отчаянная мольба. Хелена медленно поставила бутылку на стол. Подошла и остановилась перед ней. Подняла руку и, не касаясь, провела ладонью в сантиметре от её щеки. Эмма почувствовала мурашки по коже. — Есть два варианта, — так же тихо сказала Хелена. — Первый: мы забываем. Спишем на адреналин, на интенсивность работы. Продолжаем как ни в чём не бывало. — А второй? — выдохнула Эмма, уже зная ответ. Зная и жаждая его. В глазах Хелены вспыхнул тот самый огонь, который она видела во время последнего дубля. Огонь не Беллатрисы, а самой Хелены — смелый, безрассудный, жаждущий. — Второй… — Хелена наконец коснулась её кожи. Кончики пальцев были прохладными от бутылки, но прикосновение обожгло. — Второй — мы признаём, что магия иногда выходит за страницы сценария. И… исследуем её. Со всеми вытекающими последствиями. Она наклонилась. Их лбы почти соприкоснулись. Эмма могла чувствовать её дыхание, смешанное с горьковатым запахом хмеля. — Выбирай, Эмма, — прошептала Хелена. — Но выбирай сейчас. Потому что если ты скажешь «да», пути назад не будет. И Эмма, забыв про возраст, про семью, про приличия и про всё на свете, увидела перед собой только этого невероятного, харизматичного, пугающего человека, который смотрел на неё так, будто видел самую её суть. Она не сказала «да». Она просто закрыла глаза и кивнула, сдавленно, почти незаметно. Этого было достаточно. Первое прикосновение губ было не вопросом, а ответом. На всё. На годы смутного восхищения, на сегодняшние муки, на немой вопрос в тёмных глазах. Оно было горьким от пива, нежным и в то же время отчаянным. Рука Хелены обвила её шею, пальцы вцепились в мокрые волосы у затылка. Эмма вскрикнула в поцелуй, цепляясь за её свитер, притягивая ближе, стирая последние условности. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, Хелена прижалась лбом к её плечу. Её дыхание было сбившимся. — Боже, — простонала она. — Какая же я эгоистичная, безответственная… — Заткнись, — перебила её Эмма, удивляясь собственной дерзости. Она взяла её лицо в свои руки, заставила поднять на себя взгляд. — Просто… не останавливайся. И Хелена, с тенью былой улыбки на губах, больше не сопротивлялась. Магия, родившаяся в кадре под софитами Малфой-мэнор, наконец вырвалась на свободу в тесной, тёплой тишине трейлера, где не было камер, режиссёров и слов «грязнокровка» — только шёпот имён, смешанное дыхание и осознание того, что завтрашний день принесёт новую, ещё более сложную сцену. Но это было уже завтра. А сейчас существовало только это «сейчас». Острое, запретное и неотвратимое. Кислорода не хватало, но им и не нужен был воздух. Им было нужно только это — жаркое смешение дыхания, соль на губах, пульсация в висках. «Сейчас» стало всепоглощающим. Оно было тесным, как пространство трейлера, и безграничным, как та магия, что вырвалась наконец из-под контроля. Губы Хелены оторвались от её рта, поползли вниз по линии челюсти, обжигая влажным жаром каждый сантиметр кожи. Эмма запрокинула голову, упираясь затылком в прохладную стену трейлера, и выпустила долгий, сдавленный стон. Её пальцы вцепились в толстую шерсть свитера на Хелене, пытаясь стянуть его, но не было ни времени, ни терпения — только голод, острый и животный. — Подожди, — прошептала Хелена в кожу её шеи, и её голос, низкий, хриплый от сдерживаемого желания, заставил Эмму содрогаться всем телом. Пальцы актрисы, опытные и ловкие, нашли пуговицы на простой блузке Эммы. Металлические застёжки отщёлкнулись одна за другой под её прикосновением, словно сами сдавались ей. Она отодвинула ткань в стороны, обнажив тонкую кожу, трепещущую под холодком воздуха. Прикосновение её губ к ключице было одновременно нежным и требовательным. Сначала просто давление, затем влажный след языка, медленно, сантиметр за сантиметром, вниз к началу груди. Горячее дыхание обожгло чувствительную кожу. Эмма вскрикнула — резко, беззастенчиво. Это был звук, полный облегчения и нового, острого напряжения, скрутившего низ живота тугим узлом. Она дернула за низ свитера, и Хелена на мгновение оторвалась, чтобы скинуть его одним резким, почти гневным движением. Под ним оказалась только тонкая, почти прозрачная майка, обтягивающая торс. Эмма, не раздумывая, запустила под неё ладони. Кожа под пальцами была горячей, упругой, живой. Она нащупала рельеф лопаток, каждый отдельный позвонок под тонким слоем мышц, и впилась в них ногтями, когда губы и зубы Хелены, наконец, нашли её сосок через тонкий бюстгальтер. — Хелена… — её имя сорвалось с губ Эммы хриплой мольбой, проклятьем, единственной молитвой, которая имела значение в этой вселенной, сузившейся до четырёх стен трейлера. В ответ послышался тот самый тихий, глубокий смешок — дерзкий, безрассудный, полный обещания хаоса. Он вибрировал прямо у её груди, и это ощущение заставило Эмму выгнуться ещё сильнее. Пальцы Хелены нашли молнию на её джинсах. Резкий, металлический звук разрезал тишину, как нож. Ткань, грубая и тесная, ослабла и упала к её ногам с шелестом. Прохладный воздух трейлера коснулся обнажённой кожи бёдер и живота, но тут же был вытеснен жаром ладоней Хелены, которые обхватили её обнажённые бёдра, пальцы впились в плоть с силой, которая обещала синяки завтра, и притянули её вплотную. Они стояли, прижатые друг к другу от груди до колен. Эмма чувствовала каждый изгиб тела Хелены через тонкую ткань майки и джинсов — твёрдые бёдра, впадину талии, упругий живот. Билось одно сердце на двоих — бешеное, неистовое, отдающееся глухим гулом в ушах. Хелена снова нашла её губы для поцелуя, глубокого, властного, в котором не осталось ничего, кроме вкуса и влажности, а её руки скользили вверх по обнажённым бёдрам Эммы, срывая с пути последние преграды — хлопковое бельё, которое было отброшено одним небрежным движением. Эмма шагнула назад, увлекая Хелену за собой, не разрывая поцелуя. Они споткнулись о край узкой походной койки и рухнули на неё, сплетясь в падении. Жёсткие пружины жалобно заскрипели под их объединённым весом. Весь мир перевернулся, сжался до размеров этого походного ложа, до запаха пыли на простынях, пота, её дорогих, терпких духов и горьковатого пива, которое они пили раньше. Теперь Эмма была сверху, опираясь на руки по обе стороны от головы Хелены. Она откинулась, срывая с себя окончательно блузку и запутанный бюстгальтер, глотая воздух, которого по-прежнему не хватало. Её волосы рассыпались по плечам дикой, тёмной завесой, падая на лицо Хелены. Та лежала снизу, и в её тёмных, расширенных зрачках не осталось ничего, кроме чистого, неразбавленного желания и одобрения. Её взгляд скользил по обнажённому торсу Эммы, пожирая его. — Вот так, — хрипло, почти беззвучно прошептала Хелена. Её руки поднялись, скользнули по чувствительным бокам Эммы, обняли её за талию, пальцы впились в кожу. — Никаких сцен. Никаких камер. Только ты. Только я. Только это. Эмма наклонилась, целуя её снова, уже без тени робости, с той же яростной отдачей, которую чувствовала в себе. Её пальцы дрожали, когда она стаскивала с Хелены тонкую майку. Ткань зацепилась за её запястья, за серебряные кольца, но потом поддалась. И вот уже не было барьеров. Только кожа к коже, жар к жару, влажность к влажности. Каждое прикосновение было болезненно острым открытием, каждое движение тел, которые терлись друг о друга в поисках трения, — немым, отчаянным признанием во всём, о чём они молчали неделями. Хелена перевернула её с ловкостью, удивительной для её, казалось бы, хрупкого телосложения, и Эмма сдалась, утонула в этой несомненной силе. Она оказалась на спине, а Хелена над ней, и её губы, язык, зубы были повсюду. Они не просто целовали — они исследовали, пожирали, заявляли права. Жаркий рот на её шее, оставляющий влажные, горячие следы. Рука, сжимающая её грудь, большой палец, жёстко растиравший сосок, пока Эмма не застонала, впиваясь пятками в матрас. Потом губы спустились ниже, оставив мокрый путь по центру живота, обходя пупок, и Эмма почувствовала, как всё внутри её сжимается в предвкушении. Когда дыхание Хелены коснулось самой чувствительной, скрытой части, Эмма вздрогнула всем телом, как от удара током. Мир распался на осколки ослепительного белого цвета за её закрытыми веками. Она что-то кричала, возможно, снова её имя, возможно, бессвязные мольбы, но звук тонул в гуле собственной крови, бьющей в висках. Язык Хелены был точным, неумолимым оружием. Он не ласкал — он претендовал. Движения были медленными, глубокими, затем быстрыми и щекочущими, считывающими каждую её судорогу, каждый подавленный стон, и подстраивающимися под них. Пальцы Хелены присоединились к этому опустошительному наступлению — один, потом два, вошедшие в неё с уверенным давлением, наполняя ту пустоту, которая сводила с ума. Они двигались внутри в идеальном, развратном ритме с её языком. — Я… я не могу… — вырвалось у Эммы надтреснутым, чужим голосом, но это была ложь. Она могла. Она уже летела. И падала в это свободное падение, в этот взрыв, который начался глубоко в животе и вырвался наружу, сотрясая её с ног до головы непрерывной волной спазмов. Её тело выгнулось, оторвавшись от койки, горло свела сухая, беззвучная судорога, прежде чем вырвался хриплый, сдавленный крик. Она билась в конвульсиях, пальцы судорожно цеплялись за спутанные простыни, видя только вспышки света под веками. Тишина наступила постепенно, по мере того как отступал гул в ушах, нарушаемая только её прерывистыми, влажными всхлипами и тяжёлым, хриплым дыханием Хелены где-то рядом. Потом Эмма почувствовала, как матрас прогибается, и Хелена мягко ложится рядом. Она обвила её тело рукой, притянула к себе так, что спина Эммы плотно прижалась к её груди и животу. Кожа к коже, без остатка. Её губы, мягкие теперь, беззубые, коснулись влажного виска Эммы, соли на коже. — Всё в порядке, — прошептала Хелена в её волосы, и в её измотанном, хриплом голосе впервые за весь вечер прозвучала неуверенность, почти нежность, стыдливо выглянувшая из-за маски всепоглощающей страсти. Её ладонь легла на живот Эммы, плоская и тёплая, и замерла там, чувствуя, как под ней медленно утихает дрожь. Эмма перевернулась к ней лицом. В полумраке её черты были размыты, только глаза блестели. Она не ответила. Не нужно было слов. Она просто притянула к себе голову Хелены и поцеловала — долго, медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не решалась сказать: благодарность, страх, обещание и предвкушение того, что это — только начало. И за пределами их тесного, душного мира, за тонкими стенками трейлера, гудел студийный городок, жил своей жизнью, готовился к завтрашнему рабочему дню. Но для них это «сейчас» растянулось в вечность. В вечность, пахнущую кожей, поцелуями и горьким пивом, где магия была реальнее любого заклинания. Дрожь в теле Эммы постепенно утихала, сменяясь тягучей, сладкой тяжестью в каждой мышце. Шум в ушах стих, уступив место учащенному, но уже ровняющемуся стуку сердца Хелены где-то рядом, под ухом. Так близко. Так непривычно реально. Они лежали на узкой койке, сплетенные так тесно, что трудно было понять, где заканчивается одно тело и начинается другое. Одежда, скомканная и влажная, образовала бесформенное одеяло на полу. Воздух в трейлере стал густым, насыщенным запахом их кожи, пота, секса и все того же горьковатого пива. Хелена первой нарушила тишину, но не словами. Её пальцы, ещё минуту назад такие властные и требовательные, теперь медленно, почти лениво, начали водить по спине Эммы. Движения были бесцельными, успокаивающими, будто она сглаживала невидимые морщинки напряжения. Каждое прикосновение рождало тихую волну мурашек. — Холодно? — её голос прозвучал приглушенно, прямо у виска Эммы. Эмма лишь отрицательно помотала головой, уткнувшись носом в её ключицу. Холодно не было. От её тела, от её дыхания, от простыни под ними исходило глубинное, умиротворяющее тепло. — Ты дрожишь, — настаивала Хелена, и её рука скользнула ниже, крепче прижала Эмму к себе. — Это не от холода, — наконец выдохнула Эмма, и её собственный голос показался ей хриплым, чужим. — Это… послевкусие. Хелена издала тихий, понимающий звук — что-то среднее между вздохом и усмешкой. Её губы коснулись лба Эммы, легкое, мимолетное прикосновение, полное неожиданной нежности. Они лежали так, пока дыхание окончательно не выровнялось. Сумерки за окном трейлера сгустились в настоящую ночь, отбрасывая на стены длинные, размытые тени. Шум за стенами поутих — съемочный день закончился, люди разошлись по своим гостиницам. Словно по молчаливому согласию, они начали медленно, не торопясь, шевелиться. Не чтобы разъединиться, а чтобы устроиться удобнее в тесноте койки. Хелена потянулась, достала с пола свой скомканный свитер. — Вот, — она накинула его на плечи Эмме, оставив его большим, уютным одеялом, в котором можно было утонуть. Пахло им — духами, дымом и чем-то неуловимо «её». Затем она сама устроилась рядом, на спине, одна рука все так же лежала под шеей Эммы, другая — на её талии под свитером. Просто так. Для уверенности. Для связи. Эмма смотрела в потолок, чувствуя, как тяжесть век становится все невыносимее. Каждое нервное окончание, взвинченное до предела час назад, теперь умиротворенно гудело, погружаясь в сонное оцепенение. Мысли, острые и тревожные — о завтра, о последствиях, о съемочном процессе — медленно тонули в этом тепле, в этом новообретенном чувстве близости. — Завтра… — начала она сквозь начинающийся сон. —Завтра — завтра, — тихо, но твердо перебила Хелена. Ее пальцы слегка сжали Эммино бедро. — Сейчас — сейчас. И в этих словах была вся магия этого вечера. Способность вырвать кусок времени из череды обязательств и страхов и сделать его вечным. Пока длится «сейчас». Эмма повернулась на бок, прижалась лбом к плечу Хелены. Ее дыхание стало глубоким и ровным. Рука Хелены нежно перебрала ее спутанные волосы, откинула прядь с лица. — Спи, — прошептала она так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком. — Я здесь. И Эмма уснула. Не потому что поверила этим словам навсегда, а потому что поверила им в эту ночь. В этом тесном, душном трейлере, пахнущем ими обоими, под грубым шерстяным свитером, который стал их убежищем. Она уснула с ощущением прохладной кожи Хелены под щекой и твердой, уверенной руки на своей спине. Хелена бодрствовала дольше. Смотрела в потолок, слушала, как дыхание Эммы становится все глубже и безмятежнее. В её глазах отражался тусклый свет от уличного фонаря за окном — не огонь Беллатрисы, не страсть минувшего часа, а что-то более сложное, тихое и тревожное. Но и это постепенно таяло, растворялось в усталости и тепле спящего рядом тела. Она притянула Эмму ещё ближе, закрыла глаза, позволив «сейчас» поглотить и её, унося в беспокойный, но глубокий сон, где не было трейлеров, съемок и границ — только двое в маленькой лодке, плывущие по темным водам ночи.