what remains in the dust?

Чернила теряют цвет. Я смотрю на страницы, и они выцветают прямо у меня на глазах, как будто слова сами отказываются быть сказанными. Я давлю на ручку сильнее, почти до боли в пальцах, будто из нее еще можно выжать хоть что-то живое, но она лишь царапает бумагу сухим, мертвым скрежетом, и линии расползаются, как-будто сами слова больше не хотят оставаться со мной. Все, что когда-то имело вес, теперь оседает пылью на страницах, и я не успеваю даже зафиксировать мысль, как она уже превращается в ничто. Еда теряет вкус точно так же, жуешь, она застревает во рту вязкой массой, как пережеванный картон, и я глотаю ее только потому, что иначе просто не получится продолжать существовать. Я не помню, когда последний раз что-то ощущал по-настоящему, не через этот фильтр глухоты. Вроде хожу по тем же улицам, где вырос, но это уже не мои улицы. Сейчас они кажутся декорациями, которые забыли убрать после спектакля. Люди разъехались покорять мегаполисы, как будто этот город всего лишь стартовая площадка, а не мясорубка, из которой редко кто выбирается целым. Они думают, что выберутся, что станут кем-то, но я знаю, как это работает, тебя медленно прокручивает через шестеренки, пока от тебя не остается что-то бесформенное, и потом выплевывает как отход. И ты стоишь где-нибудь на обочине чужой жизни, и даже злиться толком не можешь. Неудовлетворение копится, гниет, пузырится под кожей, и выходит наружу порционно в виде синяков на лицах близких, зависимостей и онкологии. Смешно. Ведь ты тоже всегда говорил, что это место помойка, что здесь нечего спасать, что однажды оно сожрет тебя изнутри. Ты говорил это с такой уверенностью, что я в какой-то момент и правда начал верить, будто спасение существует только за пределами этих улиц. И я поехал с тобой, потому что я думал, мы везем с собой что-то настоящее, что это не место делало нас такими, а мы его. Но там ты стал другим, новая жизнь выпотрошила из тебя все то, за что я тебя когда-то полюбил. Твои слова стали звучать чуждо, а жесты настолько театральными и неестественными, но наверное мне стоило тебя поздравить, ведь ты наконец вписался в ту жизнь, о которой так долго говорил. Я смотрел на тебя и чувствовал, как что-то внутри меня медленно отваливается, как гнилая ткань, потому что в этой новой версии тебя не осталось места для того, что когда-то было нашим. Все настоящее и живое оказалось привязано к этим улицам, которые ты всем сердцем ненавидел. Я признаю, что просто не справился с той жизнью рядом с тобой. Она оказалась слишком гладкой для меня, слишком чистой, как поверхность, в которой мне не за что было зацепиться. Я смотрел на то, как у тебя все легко получается, будто ты всегда принадлежал этому миру, а я чувствовал себя чем-то лишним, чем-то, что по ошибке вынесли из грязи и поставили под слишком яркий свет. Прости, что я не оказался тем, кто смог соответствовать, не стал той версией себя, которую можно было бы вписать рядом с тобой. Во мне слишком много ржавчины, слишком много этой въевшейся уличной пыли, от которой уже никак не отмыться, как ни старайся. К сожалению, я не что-то, что можно отполировать до блеска, не что-то, что может выдержать такие условия. Я всего лишь отрыжка этого города, его побочный продукт. И, может быть, дело не в том, что ты стал другим, а в том, что я так и остался тем, кем был, слишком слабым для той жизни, к которой ты так отчаянно стремился. Я вернулся. Вернулся к осколкам нашей прошлой жизни, они все еще лежали в трещинах асфальта, в облупленных стенах, в воздухе, который все еще помнил, какими мы были. Я собираю их до сих пор, режу пальцы, загоняю под кожу, позволяю им смешиваться с кровью, надеясь, что если их станет достаточно, они сложатся во что-то целое. Но они не складываются, только глубже врезаются и становятся частью меня, от которой уже нельзя избавиться. Иногда мне кажется, что если я соберу их все до последнего, если выдержу эту боль, если не отпущу ни одного кусочка, то снова увижу прежнего тебя. Но это самообман, который я продолжаю кормить, потому что иначе придется признать, что ты уже выбрал другую жизнь, слишком чистую для такой грязи, как я. И самое отвратительное, самое невыносимое во всем этом то, что, несмотря на все, я до сих пор не могу перестать тебя любить. Пожалуйста, будь счастлив. Я говорю это, потому что внутри меня никогда и не было ничего, что могло бы по-настоящему пожелать тебе обратного. Да, мне больно смотреть, как ты становишься частью той жизни, в которой мне не нашлось места, но, наверное, именно так и должно было быть. Ты всегда тянулся к свету, к чему-то большему, я не имею права держать тебя в том, что однажды нас обоих разрушило бы. Просто я рад, что в итоге это разрушило только меня. Ты всегда был тем, кто идет дальше, а я… я, видимо, всегда был тем, что остается после. Я оставлю для тебя это место как тихую точку на карте, куда можно вернуться, если вдруг станет слишком тяжело дышать. Но в то же время я надеюсь, что тебе никогда не придется возвращаться. Прощай.