Молчание

Наверное, Ки Хун очень бы хотел снова быть счастливым. Но он уже давно понял, что жизнь - маятник, качающийся от страданий до скуки, удовольствия мимолетны, а боль постоянна. Теперь стала присутствовать лишь боль, которая засела слишком глубоко, и годами продолжает оседать и пускать корни все глубже и глубже. Это является уже целой частью Ки Хуна, если не больше, если не целиком. Но даже после стольких пережитых смертей, предательства и разочарования в людях, он чувствовал, что какая-то маленькая, периодически еле возгоравшаяся частичка надежды спасти чью-то жизнь, снова напоминала о себе. И именно поэтому ему снова хватило сил. Хватило сил спасти ребенка. Ки Хун всегда был светлым и честным человеком. Конечно же, он считал себя и трусливым, азартным, со своими слабостями. Кто бы мог подумать, что оказавшись в таком аду, в котором побывал Ки Хун - он единственный из остальных 455-ти человек в миг отбросит все свои жалкие, негативные качества, словно никогда ими не обладал. Это было его особенностью. Как бы он глубоко не погрузился во тьму, ему всегда хватит смелости протянуть руку. Наверное, Ки Хун очень бы хотел снова быть счастливым. Когда-то. Сейчас он не хочет уже ничего. Он думал, что на протяжении тех самых часов, дней, месяцев, когда он был одержим поисками вербовщика - уже тогда просто существовал. Будучи полностью травмированным человеком, его голова продолжала работать в этом же болезненном направлении: Снова вернуться туда, где безжалостно устраивали человеческую мясорубку. Снова вернуться туда, где были потеряны близкие, любимые люди. Снова вернуться туда. Но спасти другие жизни. Даже без полностью продуманного до мелочей плана. Просто вернуться туда. А все потому, что та самая частичка надежды возгоралась вновь. Если он спасет столько же жизней, сколько потерял, может быть снова сможет стать счастливым? Не винить себя за прошлую ничтожную жизнь, из-за которой как раз-таки попал на игры. Не винить себя за все смерти, которые он видел. А может быть его перестанут мучать кошмары с участием Сан Ву и Сэ Бёк, которые будто бы сами обвиняют его одного во всем. Он хотел доказать, что на самом деле он способен пойти на спасение, на бунт, за справедливостью. Не столько себе, сколько своим покойным друзьям, словно они пристально наблюдают за ним с небес. Он хотел показать им, загладить свою вину, даже если её и нет. Забыть про трусость и глупость. Забыть о кошмарах. Вернуться туда. И снова когда-нибудь стать счастливым. Он думал, что уже тогда просто существовал. Но просто существовать стал только сейчас. Уже ни о чем не думает, ничего не хочет. Когда все действительно заканчивается - никто не кричит. Заканчивается тихо. Единственный вопрос, который пару раз возникал у него в голове: «Зачем мне сохранили жизнь?». И он вслух задавал этот вопрос. Не получил на него четкого, толкового ответа. Да даже если бы и получил, он бы не стал долго над ним размышлять, спорить и задавать вопросы дальше. Уже не может, нет сил. Все силы ушли на долгую реабилитацию, и вся энергия была затрачена самим организмом на работу желудка, печени и прочих органов, по которым ударяли куча препаратов, таблеток, лекарств, и возможно еще много чем, чем пичкали Ки Хуна чуть ли не каждый час. Насколько же усердно старались его спасти... Спасли тело. Не спасли разум, который не дает покоя. И это было первой мыслью в голове Ки Хуна, когда он уже навсегда покидал свою палату. И он не ожидал, что, как оказалось, не будет думать ни о чем. Что станет просто овощем, у которого мозг устал сам от себя. Который просто существует. Пустота. «Зачем мне сохранили жизнь?» - эхом отразился вопрос, растворяясь в холодном воздухе пустой палаты, плавно приближаясь, становясь громче и будто бы молотом ударяя в голову, заставляя резануть по ушам Ин Хо и наконец осознать, что за вопрос ему только что задали. Этот вопрос мог полностью перевернуть его сознание, от самой макушки пустить самый мощный ток куда-то в грудную клетку, от чего участить сердце и оборвать дыхание. Да хоть убить. Казалось, как раз это все Ин Хо тогда и прочувствовал. Но сам не знал ответа. Теперь, когда спустя долгие несколько месяцев ему все-таки удалось впервые навестить игрока, потому что тот только очнулся; когда он видит его перед собой живым после долгой разлуки, сводящей с ума; когда с первых же минут перед ним поставили вопрос, заставивший Ин Хо вынырнуть из затягивающей на дно из бреда и сомнений воронки - он отрезвел реальностью, которая впервые так успокоила. «Ему действительно сохранили жизнь». Он до последнего в это не верил, но все-таки надеялся. Ки Хун, еще тогда на играх, заразил его своей маленькой, иногда возгорающейся частичкой надежды. Он не понимал этого чувства, не понимал зачем оно нужно и как им пользоваться. Возможно, потому что он тоже слишком давно не был счастливым. Разучился. Но на протяжении долгого времени, пока игрок находился под присмотром врачей, эта маленькая надежда, пылающая где-то внутри, заставляла ссылаться на мысли о Ки Хуне. Теперь мозговой штурм начался у Ин Хо. Бесконечные бессонные ночи, которые были переполнены такими же бесконечными монологами, не давали ему покоя. Он слишком отвык находиться наедине со своими чувствами, и это действительно пугало и мучительно убивало. Его насквозь прошибло осознание, насколько он одинок на самом деле, хотя до этого одиночество не волновало, и тем более не пугало никогда. Стало оно пугать тем, что заставило заинтересоваться совершенно незнакомым человеком, вплоть до спасения жизни. Он хотел изучать еще, хотел дальше сверлить его взглядом так, словно умеет читать мысли, хотел провести с ним времени больше, узнать ближе. Хотел стать счастливым. Он уже заразился частичкой чего-то хорошего, волнующего, такого крохотного, но очень мощного чувства, которое нельзя игнорировать. Хотел еще. И он не знал как объясняться. Не знал, как вообще возможно выразить все свои мысли на словах. Был уверен, что это странно. Тем более для человека, который сам устал от такого же невыносимого урагана мыслей, вопросов, внутренних монологов. И совершил суицид. Но его вытащили из смертельной вечной тьмы, в другую вечную тьму, при жизни. Ин Хо ощущал непередаваемую вину за это. Да вообще за все. И опять-таки, перед чужим ему человеком. Теперь Ин Хо хочет показать и доказать, что он может быть другим. И под "другим" не подразумевается что-то чужое, поддельное, как маска. Это была родная его сторона, сторона Ён Иля - улыбчивая, в меру общительная, смешная, внимательная и даже заботливая. У него есть шанс, хотя бы потому, что он смог вернуть Ки Хуна к жизни. Только вот Ки Хун не смог никого вернуть. И снова его поглотит тьма болезненных воспоминаний и образов. Но неужели даже самая кромешная тьма не сменяется ничем? Ведь ночь всегда темнее перед рассветом. На тот самый вопрос он не ответил ничего. Потому что не знал, потому что не мог. Но только спустя сутки, после того дня встречи с игроком, он понял, что и не было бы смысла отвечать. Человек только пришел в сознание, и даже не понял, кто пришел его навестить. Но все равно умудрился задать такой вопрос, словно он дальше ведет какое-то расследование с кучей ловушек и подвохов. Упрямый Сон Ки Хун, которому все нужно довести до конца, даже если кажется, что вот он - конец. Которому нужно искать, выяснять и сражаться, даже если страшно, даже если он буквально находится в лежачем положении и критическом состоянии. Но ему нужна правда, справедливость и победа. Это очень раздражало Ин Хо. Какой-то жалкий бедолага из Ссанмун-дона, ведущий непонятную и хаотичную жизнь с долгами, вдруг выиграл игру и возомнил из себя великого героя, который идет против невозможного и спасет мир. Но у него получилось. Игры в Корее прекращены. Возможно, Ин Хо действительно признал Ки Хуна героем, и подумал, что герой достоен второй жизни. Несмотря на то, что сам Ки Хун этого не хотел. Ин Хо заметил, что игрок совершал много глупых, необдуманных поступков на эмоциях, из своей доверчивости и обостренного чувства справедливости. Да даже тот бунт, при обсуждении которого можно было подумать, что был он придуман совершенно спонтанно. Холодный, строгий, рассудительный ум ведущего не понимал, как можно было вернуться во второй раз и так плохо обдумать это "недо-нападение". Но в итоге от игровых локаций не осталось ничего, и это ввело Ин Хо в ступор. Впервые он столкнулся с человеком, против которого он не смог выстоять. И это поражение выходит за рамки игр. Та жестокая философия, которой он придерживался годами, которая была максимально реалистична и оправдана поведением тысячи людей, была моментально взорвана на мелкие осколки вместе с островом - из-за одного только человека. Философия, от которой остались крупицы пыли, оседавшие и расщепляющиеся в уголках разума, оставляя за собой угнетающее ничего. Его мира больше нет, но его слишком заинтриговал другой. В котором хочется больше никак не аргументировать и забыть свою ошибочную позицию, и в котором таяла любая вражда. В конце концов, в котором захотелось помочь. И вдруг испарилась вся ненависть и животный интерес дальше морально убивать игрока и наблюдать за этим. Бриллианту прощаются острые грани. И вот, спустя еще несколько месяцев, из палаты выходят два человека - когда-то упрямых, не любящих проигрывать, яростно отстаивающих свои мотивы, позиции, взгляды до самого конца. Словно огонь и вода, день и ночь, черное и белое. Но что-то изменилось. Поменялись ролями. Один погас абсолютно, другой заново научился что-то чувствовать. За Ки Хуном все еще нужно было присматривать: каждые несколько часов напоминать принимать прописанные врачами дорогостоящие препараты, да и просто присутствовать рядом, ради спокойствия "пациента", учитывая его психическое состояние. Поэтому им пришлось жить вместе. Ин Хо действительно был обеспокоен самочувствием Ки Хуна, хотя все еще не мог до конца разобраться, почему вдруг. А Ки Хуну все также было абсолютно все равно, что происходит вокруг, и что он проживает в одной квартире со своим самым главным врагом. Человек - и есть человек. Спас жизнь и приглядывает за ним - ну и ладно. Может ли это быть еще одним его планом, чтобы еще раз убить Ки Хуна морально, хотя хуже уже некуда, или даже физически - ну и пусть. Ки Хун больше не может думать, искать ловушки, сражаться, жить. Ин Хо это видел и понимал. Он часто проводил время с Ки Хуном, когда тот его не замечал, даже если он сидел рядом. Та самая крохотная частичка надежды все еще продолжала пылать, постоянно сменяясь состраданием, отчаянием, болью, затем безразличием и обыкновенной смиренной повседневностью в виде очередных напоминаний о приеме лекарств. Затем в груди снова что-то начинало колоть и волновать. Это начало играть воображение, что завтра Ки Хун проснется прежним. Даже не тем, каким впервые попал на игры. Хотя бы таким, каким он пришел во второй раз: с вагоном надежды, тележечкой сил и горсточкой радости, которая редко проявлялась в его улыбке за успехи других людей, и украдкой бросалась после странных шуток Ин Хо. Он молча ждал. Виновато ждал. Понимающе ждал. Не смел нарушать эту тишину. Даже лекарства стал приносить сам, молча. Вскоре начал чуть ли не сходить с ума в этой тишине. В своей голове метался из крайности в крайность: уже был готов сорваться, на нервах немного повысить тон, с уверенностью и одновременно дрожью в голосе подойти к Ки Хуну, растормошить его и выдать: «Давай поговорим обо всем». Даже не имея представления, как вообще можно начать диалог и сколько он сможет продлиться. И опять решил ничего не предпринимать, пока не начнет замечать по каким-нибудь признакам изменения в состоянии Ки Хуна в лучшую сторону. А еще он не имел представления, что этот человек даже молча сможет поставить его в тупик. Проходит неделя, две, месяц, два. Ин Хо понятия не имел, ел ли Ки Хун хоть что-то. Они не разговаривали никак. Он замечал, что Ки Хун бесцельно бродил по квартире. Ноги будто сами вели его куда-то, и приводили на кухню. Ну, может быть, чем-то, да питался, раз еще живой, раз есть силы ходить. Но насколько пустой был его взгляд - по-настоящему пугало. Словно рядом живет все еще мертвец. Да даже в конце шестой игры, когда Ин Хо в сумасшедшей спешке подлетел к бездыханному телу - глаза не были настолько кукольными, как сейчас, при жизни. Но почему-то все равно ему было спокойнее, что больше он не один. Они оба не одни. Пускай одному все равно, но другой все еще ждет. В какой-то момент Ки Хун начал выбираться на крышу многоэтажной высотки, в которой они и проживали. Квартира находилась на самом высоком, последнем этаже, и прямо из нее же возвышалась круговая лестница с подсветкой, освещая путь к двери, за которой скрывались великолепные виды. Тогда Ки Хун впервые увидел и понял, что все время находился в самом центре Сеула, в котором каждый день без остановки кипит жизнь. На крыше стояла пара продолговатых деревянных столиков, за которыми можно было перекусить на открытом воздухе, и отдельно распределенные по территории обыкновенные скамейки со спинкой. Естественно, края крыши были огорожены толстыми стальными перилами, где-то по грудь высотой. Но до Ин Хо не сразу дошла жуткая мысль, что даже в таком более менее безопасном и обустроенном месте, доступ к которому имели все жильцы высотки, у Ки Хуна может возникнуть уже известное желание по понятным причинам. Он в ужасе отбросил рабочие дела, от которых не мог оторваться часами, и помчался наверх, параллельно с удивлением осознавая то, что Ки Хун идет туда не впервые и до этого возвращался целым и невредимым. Он просто сидел, курил, и смотрел свысока на оживленный ночной город, переливающийся разноцветными огнями, вывесками, фонарями и фарами проезжающих машин. Облегчение. Его надежда все еще жива. Сидит и курит. Спустя столько времени нашла силы чем-то себя занять - открыть для себя новые виды, покурить и подержать сигарету, с еле горящим огоньком и летящим по легкому ветерку пеплом. В ночном мраке пылает этот огонек, отчего рассеиваются боль и старые воспоминания, словно пепел. А впереди большой мерцающий океан, и каждая искорка имеет свой смысл: кому-то сейчас грустно, кому-то скучно, кому-то весело. Жизнь все еще идет. Трудно в чем-то разобраться, когда оба молчат. Но никто и не жалуется. Оба приняли совместное проживание как что-то обыденное. Ин Хо отбросил все попытки объясниться перед самим же собой в своем бескрайнем интересе к Ки Хуну, и все также следит за приемами лекарств. Ки Хун все чаще начал проводить время на свежем воздухе. Ин Хо вместе с ним. Все также молчали. Но теперь по-другому. Смотря на яркий в движении город. «Наверное, просто сменилась локация», - но почему-то Ин Хо был уверен, что ждать осталось недолго и что-то действительно изменится. Он не знал, о чем все это время думал и переживал Ки Хун, если был на это способен. Но ощущал, что теперь они молчат спокойно, со смирением, с надеждой, которую теперь порождают все больше огоньков, на которые они сейчас смотрят. Он хотел верить, что не он один так чувствует. Снова крыша. Снова накрыла необъяснимая волна беспокойства, потому что Ки Хун находится там один. И потому что настал час приема лекарств. Ин Хо направился наверх. Он глазами встретил сидящего на скамейке Ки Хуна, все также смотрящего вдаль на город. Спустя месяцы таких "прогулок", с сегодняшнего дня, он хотел нарушить молчание напоминанием о лекарствах, вместо того, чтобы опять самому молча их принести. Но что-то не так. Именно сейчас атмосфера была абсолютно не та. Ин Хо уже давно научился это чувствовать. Он неспеша подходит к Ки Хуну, ближе и ближе, пока не остановился рядом, сбоку, и не увидел лица. Все такой же опустошенный взгляд, но в котором добавилась смесь пережитой боли и скорби, которые вдруг резко его накрыли, словно гигантское цунами, в котором невозможно выжить. И все огоньки, которыми был усеян город и которые мерцающе отражались даже на крыше их многоэтажного здания, вдруг потухли, слово в один миг оборвались и миллион жизней, существовавших где-то там внизу. Невидимая и неосязаемая материя мрака и опустошения, которая окружала Ки Хуна и быстро разрасталась вокруг, начала поглощать самого Ин Хо. Когда-то безэмоционального и холодного, способного лишь на строгие математические и стратегические расчеты, несущего кошмары в своей голове и распространяя на других. Теперь он научился по-немногу чувствовать, а главное - искренне сочувствовать. – Это не ваша вина. Он не выдержал. Так долго терпел и не хотел нарушать некую идиллию, выстроившуюся из тишины и повседневной заботы. Не хотел чтобы она прервалась, сразу напоминая о прошлом, сразу с головой окуная во весь пережитый ад. Ин Хо правда жаль, хотя эти слова слишком нужны, и рано или поздно разговор должен был состояться. И пускай больно, пускай сердце разрывается и ноет. Пускай Ки Хун выскажет ему все, пускай пожелает смерти, пускай даже убьет. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца. – Это не ваша вина, – Ин Хо повторил еще раз, также еле слышно, как в первый. Он слишком боится спугнуть Ки Хуна, опять метающегося между жизнью и смертью. Очень хочет поддержать. Очень хочет показать, что он свой, что он не лучше проживал все эти месяца. Он готов разделить его боль и все страдания. И все еще не знает почему. Не думает, не обрабатывает детально информацию, не дает отчет своим действиям и словам, а делает, как чувствует. Как Ки Хун. – Я знаю, – также еле слышно и очень хрипло сорвалось с уст Ки Хуна. Нет, не знает. Эта вина к нему приелась очень давно, просто он смирился. Устал. Он сделал все что было в его силах, и в конце концов остановил игры. Но все мертвые души слишком терзают его душу. И он очень не хотел это объяснять, и даже два коротких слова ему дались с тяжелым трудом. Сейчас уже не было никакого смысла в этом диалоге, и также бессмысленно и поздно ему пытаются доказать, что он не вершитель судеб и невиновен. Ин Хо не особо принял во внимание эти слова, и даже то, что Ки Хун наконец заговорил. Он просто хотел спасти его. Еще раз. Он решил присесть рядом, повторяя: – Это не ваша вина, – и ему хотелось повторять это вечность, пока он, как губка, не впитает все паршивое состояние Ки Хуна в себя. Если и говорить про вину - он здесь единственный, кто должен ее прочувствовать от и до. Он уже не видел лица собеседника, потому что тот его отвернул в момент прозвучавшей фразы. – Хватит надо мной издеваться, – очень тихо послышалось напротив. Эти слова будто прошибли током Ин Хо. Что-то внутри треснуло от резкого осознания, что он до сих пор не смог доказать, что способен на проявление каких-то чувств через такую долгую заботу и молчание, которое они проживали вместе, которое казалось всем: от ненависти до примирения, от отчаяния до надежды, от бушующих в воздухе безумных, терзающих вопросов до спокойствия. – Это не ваша вина, – Ин Хо не хотелось сдаваться рядом с сдавшимся человеком. Хотя на секунду в голову начали закрадываться мысли об очередном поражении. Что он действительно далеко не тот, кто должен поддерживать и отгонять самые плохие воспоминания, ведь изначально он все-таки их и создал. И вдруг все начало казаться чересчур странным: его рвение спасти жизнь, их совместное проживание, его интерес, забота и попытки успокоить Ки Хуна. От того, что его действия необъяснимы и странны, и до сих пор ничуть не повлияли на Ки Хуна - слишком печалило, с каждым мгновением. Но ведь это все искренне? А искренность - это красиво. И неоспоримо ничем. Ин Хо чуть придвинулся и медленно начал протягивать руку, аккуратно кладя свою ладонь на чужое плечо. – Пожалуйста, прекратите, слышите? – резко оборачивается Ки Хун, срываясь на крик со слезами, моментально хватаясь за чужую руку и убирая ее. Ин Хо, только заметив слезы, не выдерживает и реагирует также эмоционально, чуть повышая тон и уже обеими руками хватаясь за плечи, пытаясь привести в реальность словами: – Это не ваша вина! Между двумя собеседниками будто остановилось время, когда они наконец встретились взглядами, наполненными тысячами утратами, накопившейся болью и испаряющейся, почти невозможной возможностью все это отпустить. Сейчас существовали только они, а все вокруг - просто пропало. Оба на пределе. Оба понимают, что это пик. Пик их чувств, эмоций, и пик абсурдности. Два врага, два разных человека, но две такие схожие судьбы со своими травмами, становятся двумя самыми близкими друг другу людьми. Только они могут друг друга понять, и больше никому не могут рассказать. Ни у одного, ни у другого, не осталось людей, которые их знают и помнят до того, как они изменились. А если и есть, то не поймут, потому что очень долго объяснять, потому что не найдутся все силы и слова объяснить, потому что это надо пережить. И вдруг начинают вырываться наружу слезы. Уничтожается блок, который долго стоял на эмоциях Ки Хуна, на его мыслях, на разуме. Он не сдерживает громкий всхлип, пытаясь спрятать руками свое лицо. Последовало горькое рыдание, рвано и хрипло вырывающееся из самой глубины души. По звукам, будто копившееся еще с самой первой игры. Даже с самого первого момента, который сломал его просто по жизни, вне игр. – Это не ваша вина... – только и может еще раз заверить Ин Хо, совершенно не ожидая, что Ки Хун когда-то раскроется с такой стороны, когда он будет настолько беззащитен, и покажет, насколько на самом деле он полностью разбит. Но эти слова прозвучали все также уверенно, несмотря на ошарашенность от внезапно свалившейся на него искренности. Красиво. Очень трогает душу, пробирает и покалывает каждую частичку тела, все еще заставляя ощущать полный хаос в грудной клетке и в голове. Наворачиваются слезы. И снова Ин Хо решает сделать так, как чувствует. Сидя все также, схватившись руками за плечи, перебирая пальцами он приближает Ки Хуна к себе, тоже двигаясь навстречу, и заключает его в объятья. Очень неловкие, волнующие, пугающие, понимая, что он сильно нарушил чужие границы, что раньше это заставило бы его резко отпрянуть, будто он коснулся пламени или кипятка. Но они оба уже далеко зашли, оба давно нарушили законы. Но оба продолжают жить, с воспоминаниями, пускай и жуткими, о своем маленьком мире, в котором они встретились, и который удалось покинуть лишь им двоим. Уже навсегда. И это к лучшему. У них будет другой свой маленький мир.

Ин Хо молча сидел и обнимал. Теперь это молчание точно означало что-то совершенно другое, большее. Он заметил, что яркие городские огни никуда не исчезли. Просто немного подождали, не стали мешать. И какие бы не случились стихийные бедствия, будь они настоящими или бурлящими внутри них - всегда прояснится свет, и, вроде как, в мире не осталось ничего, что сможет их разделить.