Осколок

Осколок

      После падения Волан-де-Морта никто не праздновал так громко, как Гарри Поттер. Его тост в Большом зале, когда он поднял кубок с тыквенным соком под овации выживших, вошёл в легенды. Но никто не заметил, как дрожали его пальцы. Никто не спросил, почему он перестал есть мясо. И уж точно никто не связал холод, который вдруг поселился в его спальне на Гриффиндоре, с тем, что он каждую ночь просыпался в три часа ночи с металлическим привкусом на языке.       Первые две недели после битвы Гермиона списывала его состояние на посттравматический синдром. Гарри стал молчалив, его зелёные глаза потускнели, а на левой руке, там, где Волан-де-Морт когда-то коснулся его плоти своей погибельной рукой, проступила тонкая чёрная вена. Тонкая, как волосок.       — Это просто шрам, — сказала она, когда Гарри впервые показал ей это в пустой выручай-комнате, которую они приспособили под штаб. — Мы все шрамы.       Он кивнул, но вены становилось больше. Она ветвилась, как корневище мандрагоры, поднимаясь к локтю, и кожа над ней становилась не просто бледной — она делалась полупрозрачной, как пергамент, на котором слишком долго держали свечу. Сквозь неё Гермиона могла разглядеть не мышцы и сухожилия, а нечто иное: густую, маслянистую тьму, которая пульсировала вместо крови.       — Это осталось от него, — сказал Гарри однажды ночью. Они сидели в Выручай-комнате, и он смотрел на свои руки. — Не крестраж. Крестраж я уничтожил. Это… другое.       — Откуда ты знаешь? — Потому что я слышу его. Не голос. Не так, как раньше. Я слышу, как это думает.       Она тогда не поняла. А он не смог объяснить, что звук был похож на пережёвывание костей где-то глубоко под полом Хогвартса.       Прошёл месяц. Рон первым заметил запах. Не трупный, нет — что-то сладковато-приторное, исходившее от Гарри, когда тот потел. Гермиона сначала отмахнулась, но потом, когда они втроём ужинали в пустом учительской, она вдруг ощутила его так явно, что кусок застрял у неё в горле. Пахло гниющими лилиями и сырой землёй. Пахло могилой.       — Гарри, когда ты в последний раз мылся? — спросил Рон с наигранной брезгливостью, но в голосе его просквозила нотка, которой Гермиона раньше никогда не слышала: страх.       Гарри улыбнулся, улыбка была неправильной. Слишком широкой, слишком медленной, Гермиона вдруг заметила, что его зубы стали выглядеть иначе — чуть длиннее, чуть острее, словно эмаль наросла слоями, как у хищника, питающегося сырым мясом.       — Я моюсь, — ответил он, и голос его был всё тем же голосом Гарри, но с обертоном, будто кто-то второй говорил одновременно с ним, на пол-тона ниже. — Просто мне теперь трудно находиться в горячей воде. Она… плавит меня.       Он рассмеялся, и смех этот заставил Гермиону отодвинуться.       Они не пошли к Макгонагалл, Гарри заклинал их молчать, и в его просьбе было что-то, что сковывало волю. Гермиона списывала это на свою усталость, на пережитую войну. Но когда она попыталась однажды ночью наложить на Гарри диагностирующие чары, её палочка выскочила из руки, а сам Гарри повернулся к ней во сне. Глаза его были открыты. Он спал с открытыми глазами уже третью неделю, и зрачки его иногда, в моменты, когда он думал, что никто не видит, сужались в вертикальные щёлочки.

      Всё по-настоящему сломалось в конце ноября.

      Рон проснулся от того, что ему на лицо что-то капало. Он подумал — протекает крыша, но в общежитии Гриффиндора никогда не было протечек. Капли были тёплыми и липкими. Он провёл рукой по щеке, поднёс пальцы к носу и почувствовал железный запах. Кровь. Он сел на кровати, в лунном свете, просачивающемся сквозь занавески, он увидел Гарри. Тот стоял над его кроватью. Не над своей, над его, Рона. Стоял совершенно прямо, босой, в пижамных штанах, и улыбался той самой улыбкой, а с его подбородка капала кровь.       — Гарри? — голос Рона сел.       Гарри моргнул, медленно, как рептилия.       — Я просто проверял, — сказал он. — Спокойной ночи.       Он развернулся и пошёл к своей кровати, Рон заметил, что пальцы на ногах Гарри изменились... ногти почернели, заострились и вросли в плоть, превращая ступни во что-то когтистое. А на спине, сквозь тонкую ткань, проступали очертания чего-то, чего там быть не должно. Позвонки. Но их было слишком много, и они выступали наружу, как шипы.       Наутро Рон проснулся с дикой головной болью и глубокими царапинами на груди, четыре параллельные полосы, словно кто-то провёл по нему чем-то острым. Он поклялся Гермионе, что Гарри не прикасался к нему, но на ногтях Гарри, когда они встретились за завтраком, засохла бурая корка.       — Я порезался, чистя метлу, — спокойно сказал Гарри, не поднимая глаз от тарелки.       Он ел кашу, но Гермиона заметила, что каша была сырой, холодной, и Гарри не жевал... он просто заглатывал её комками, не касаясь ложкой губ, потому что его язык, когда она мельком увидела его, стал неестественно длинным и раздвоенным на конце, как у змеи.       Они решили действовать в тот же вечер. Рон хотел бежать к Макгонагалл, но Гермиона остановила его. Она помнила, что сказал Гарри: «Это осталось от него». Она провела в библиотеке весь день, перерывая запретные секции, на которые у неё теперь был доступ как у героини войны. Она нашла описание, единственное, в книге, переплетённой в человеческую кожу, которую она извлекла из-за стеллажа, запечатанного магией крови.

      «При использовании крови врага для возрождения происходит не только восстановление тела, но и обратная связь. Если носитель крови обладает частью души создателя, между ними образуется канал, неразрушимый даже после уничтожения физической оболочки создателя. Часть души, что была в носителе, начинает разрастаться, питаясь жизненной силой хозяина, замещая его собственную сущность. Процесс необратим. Финал — полное замещение личности. Носитель перестаёт быть человеком, становясь вместилищем тьмы, которая ищет новую форму»

      Она выронила книгу.       Когда Гермиона ворвалась в спальню Гарри, было уже за полночь. Она наложила заглушающие чары на дверь, Гарри сидел на подоконнике, обнажённый по пояс, и смотрел на луну. При её появлении он не обернулся.       — Ты знаешь, — сказал он, и в голосе его не было вопроса. — Ты всегда была умной, Гермиона.       Она подошла ближе, спина Гарри была неузнаваема. Позвоночник вздулся, выталкивая наружу костяные наросты, которые прорвали кожу в нескольких местах. Из ран не текла кровь, оттуда сочилась чёрная, как смола, жидкость, и на полу уже образовалась лужа, которая двигалась, словно живая, тянулась к тени под кроватью.       — Мы можем что-то сделать, — сказала Гермиона, и голос её дрогнул. — Зелья, ритуалы…       Гарри медленно повернулся, лицо его сохраняло черты Гарри, но кожа на щеках была натянута так сильно, что проступали контуры черепа. Глаза — зелёные, всё ещё зелёные, смотрели на неё с тем же выражением, с каким Волан-де-Морт смотрел на своих жертв: голодное, древнее любопытство.       — Ты чувствуешь это? — спросил он, кивнув на лужу у своих ног. — Это моя старая кровь. Она уходит. Ей на смену приходит новая.       Он спрыгнул с подоконника, и Гермиона услышала, как кости его ног переломились и срослись заново, чтобы приспособиться к новому весу, он пошёл на неё. Она отступила, выставив палочку, но Гарри даже не взглянул на неё.       — Ты думаешь, я хочу этого? — прошептал он, и из уголка его рта вытекла тонкая струйка тёмной слизи. — Я боролся, каждую ночь я пытался удержать себя, но он был частью меня с самого начала, Гермиона. А теперь он — всё, что осталось.       Он протянул руку, кожа на ладони лопнула, и из неё вырос длинный костяной шип, блестящий, как лезвие.       — Уходи, — сказал Гарри, но его губы уже не двигались в такт словам. Они шевелились с запозданием, как у куклы, которую дёргают за нитки. — Пока я ещё могу попросить.       Она побежала.       В коридоре она столкнулась с Роном, он был бледен и держался за голову.       — Он в моей голове, — прошептал Рон. — Я слышу его, Гермиона. Он говорит мне… идти к нему, говорит, что он голоден.       Она схватила Рона за руку и потащила к выходу из башни, но лестница не слушалась. Ступени дрожали, перестраиваясь, и каждый раз, когда они пытались спуститься, они оказывались этажом выше, ближе к спальне.       — Пожалуйста, — прошептала Гермиона в пустоту замка, — пожалуйста, помогите.       Но Хогвартс молчал, стены, которые когда-то помнили её и Гарри, теперь словно прислушивались к чему-то другому. Из каменных швов начала сочиться влага, и она была чёрной, как та смола в спальне.       Они вбежали в Выручай-комнату, Гермиона захлопнула дверь, наложила все запирающие чары, какие знала, и они замерли в тишине, слушая, как их сердца колотятся в унисон.       — Он придёт, — сказал Рон. — Он знает, где мы.       Они ждали, прошёл час, может два.       Когда Гарри появился, он не стал ломать дверь. Он прошёл сквозь стену, как призрак, но призраки не оставляют следов. Его следы были мокрыми и чёрными, и на каждом месте, где ступала его нога, камень начинал гнить, покрываясь плесенью.       Он изменился ещё сильнее, лицо его оплыло, потеряло человеческие пропорции. Глаза ушли глубоко в глазницы, и из темноты там светились два тусклых зелёных огонька. Рот растянулся почти до ушей, и из него вываливался язык, длинный, чёрный, покрытый шипами, как у какой-то глубоководной твари.       — Я хотел, чтобы вы ушли, — сказал Гарри, и голос его был уже не его, это был голос Волан-де-Морта, но более низкий, более древний, более голодный. — Вы не послушали.       Гермиона выстрелила заклинанием, фиолетовая вспышка ударила Гарри в грудь, и на мгновение ей показалось, что она попала, но кожа на его груди просто вскрылась, как перезревший фрукт, и оттуда, из разорванной плоти, хлынул поток тех самых чёрных щупалец, которые она видела на полу. Они обвили её палочку, вырвали её из руки и с хрустом переломили.       Рон бросился вперёд с криком, размахивая своей палочкой, но Гарри поймал его за горло одной рукой. Его пальцы, теперь больше похожие на когти дракона, сомкнулись на шее Рона. Гермиона слышала, как хрустят хрящи.       — Не надо! — закричала она. — Гарри, пожалуйста!       Гарри наклонил голову, из его расколотого черепа между позвонками показалось что-то — не мозг, а чёрная масса, которая шевелилась, словно рой насекомых.       — Гарри больше нет, — произнёс рот, и Гермиона поняла, что это правда, там, внутри этой перекроенной плоти, не осталось ничего от мальчика, который спас мир. Осталась только пустота, заполненная тем, что должно было умереть вместе с Волан-де-Мортом, но нашло себе новый дом.       Она смотрела, как когти Гарри сдирают кожу с шеи Рона, как кровь брызжет на стены, как Рон пытается кричать, но не может, потому что горло сломано. Она смотрела, как Гарри... или то, что было Гарри, наклоняется и начинает есть.       Звуки были хуже всего, хруст костей, чавканье, довольный вздох, похожий на мурлыканье.       Гермиона побежала, она не помнила, как выбралась из Выручай-комнаты, как бежала по коридорам, которые больше не походили на Хогвартс стены плакали чёрным, портреты были пусты, а факелы горели зелёным огнём. Она выскочила на улицу, в снег, босиком, в одной ночной рубашке, и бежала, пока лёгкие не разорвались от холода и крика.       Она оглянулась только раз, когда была уже у ворот.       Хогвартс стоял на холме, и все его окна горели зелёным, а на башне Гриффиндора, на самом шпиле, сидела фигура. Она была слишком большой, чтобы быть человеком, слишком сгорбленной, слишком многоконечной, и она смотрела прямо на Гермиону.       И улыбалась.       Гермиона знала, что в замке есть ещё ученики, профессора, домовики. Она знала, что никто из них не выйдет, потому что утром, когда она, обезумев от ужаса, доковыляла до Хогсмида и стала кричать, что нужно вернуться, что там монстр, ей никто не поверил.       А через три дня, когда они с аврорами вошли в замок, в Большом зале было темно, столы исчезли. На их месте стояло нечто, слепленное из плоти, костей и школьных мантий, алтарь, на вершине которого, на троне из переплавленных палочек, сидел Гарри.       Его тело снова изменилось, оно было огромным, бледным, лишённым волос, и из спины росли длинные, сочленённые конечности, которыми он обнимал пустоту, как ребёнок обнимает игрушку. Глаза его единственное, что осталось зелёным, смотрели на Гермиону с узнаванием.       — Ты вернулась, — сказал он, и голос его был голосом тысячи людей, говоривших одновременно. — Я так голоден.       Авторы начали стрелять заклинаниями, но они не причиняли вреда. Они впитывались в его плоть, как вода в песок, а потом Гарри поднял руку, и из его ладони выросла палочка не деревянная, а из сросшихся костей, с сердцевиной из его собственного высохшего сердца.       — Авада Кедавра, — произнёс он, и зелёная вспышка вырвалась из его ладони, но она была не одна, она была чёрно-зелёной, и она разлилась по залу, как жидкий огонь, превращая всё, чего касалась, в пепел.       Гермиона выжила только потому, что один из авторов успел схватить её и аппарировать за секунду до того, как заклинание достигло её.       — Нет!       Она села на кровати с криком, который застрял в горле, превратившись в хриплый, рваный выдох.       Шёлк простыней, лунный свет, разрезанный на полосы шторами на окне. Тёплая, неподвижная ночь, она была в своей кровати. В Гриффиндорской башне. В Хогвартсе.       Гермиона схватилась за горло, ожидая нащупать следы от когтей, но кожа была чистой. Она поднесла дрожащие пальцы к лицу никакой крови, никакой слизи, только пот, выступивший на лбу и спине, заставивший ночную рубашку прилипнуть к телу.       — Это был сон, — прошептала она в пустоту. Голос не слушался, ломался, как у испуганного ребёнка. — Просто сон.       Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, но тело сотрясалось крупной, неравномерной дрожью, будто каждая мышца помнила то, чего не происходило. В голове с фотографической ясностью стояли картины: чёрные щупальца, вырывающиеся из груди Гарри, хруст костей Рона, зелёный свет, заливающий Большой зал. Она помнила вкус крови на губах, хотя губы были сухими.       Ей нужно было убедиться.       Она спустила ноги с кровати, коснулась ступнями холодного каменного пола и вздрогнула. В голове мелькнула мысль: «А вдруг это не сон? Вдруг я всё ещё там, а это — ловушка?» Но она отогнала её, потому что иначе сошла бы с ума.       Коридор спальни девочек был тих, луна светила в высокие окна, отбрасывая длинные голубоватые тени. Гермиона шла босиком, стараясь не шуметь, хотя внутри неё всё кричало. Она толкнула тяжёлую дубовую дверь в спальню мальчиков, и та открылась с едва слышным скрипом.       Там было тепло, в камине догорали угли, и их багровый отсвет плясал на пологе кроватей. В нос ударил знакомый запах — пыль, старое дерево, немного сладковатого дыма от печенья Рона, который тот вечно ел. И храп... Настойчивый, ритмичный, ничуть не изменившийся храп Рона Уизли, раздававшийся из-за алой занавески.       Гермиона замерла, прислушиваясь, никогда в жизни этот звук не казался ей таким прекрасным.       Она подошла к кровати Гарри. Полог был отдёрнут, Гарри всегда спал с открытым, словно боялся упустить что-то важное даже во сне. Он лежал на спине, раскинув руки, и его лицо в лунном свете было спокойным, безмятежным, таким молодым. Никаких вздувшихся вен, никаких костяных наростов. Обычный мальчик, уставший после войны.       Она смотрела на его лоб.       Шрама не было.       Гермиона моргнула, наклонилась ближе, почти касаясь лицом его лица, но нет... кожа над переносицей была гладкой, чистой, без единого следа от того, что когда-то там была молния. Она протянула руку, на секунду зависла в нерешительности, а потом кончиками пальцев осторожно коснулась того места, где шрам был всегда.       Ничего, только тепло спящей кожи.       Гарри чуть нахмурился во сне, и Гермиона отдёрнула руку, словно обожглась. Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди, и его дыхание осталось ровным.       А её трясло, трясло так, как не трясло даже в кошмаре. Она стояла посреди спальни, обхватив себя руками, и дрожь поднималась откуда-то из глубины, из самого позвоночника, мелкая, неконтролируемая. Зубы выбивали дробь, хотя в комнате было тепло.       Рон всхрапнул особенно громко, пробормотал что-то про метлу и замолк.       Гермиона сделала шаг назад, потом ещё один, она не могла оторвать взгляд от спящего Гарри. Шрам исчез. Тот самый шрам, который был с ним с годовалого возраста, который не могла убрать ни магия, ни время, исчез. Будто его и не было. Будто что-то выжгло его изнутри или, наоборот, забрало с собой.       Она хотела разбудить их, рассказать всё, но слова застревали в горле, потому что она вдруг отчётливо поняла: это был не просто сон. Сны не оставляют такой памяти, сны не забирают шрамы.       Она вышла в коридор, прикрыв за собой дверь, и прислонилась к холодной каменной стене. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё стояла картина: Гарри на троне из переплавленных палочек, с глазами, полными зелёного голода.       «Это был сон», — повторила она про себя, как заклинание. — «Обычный, просто кошмар».       Но когда она вернулась в свою постель и свернулась клубочком под одеялом, всё ещё не в силах согреться, в голове у неё билась одна мысль, которую она боялась додумать до конца:       Если это был просто сон — почему я помню каждую деталь?       Она закрыла глаза и долго лежала без сна, прислушиваясь к ночной тишине. Где-то внизу, под башней, шумел ветер. А ей казалось, что кто-то шепчет её имя с другой стороны стены, но это было лишь воображение. Конечно, воображение.

…Не правда ли?