Ma chère mal-aimée

      Катя открыла глаза за секунду до того, как загудел телефон.       Она лежала на спине, глядя в высокий потолок спальни, и ждала. Три... два... один... Вибрация резанула по тишине, разрывая хрупкую ткань утреннего полусна. Будильник. Она могла бы поставить его на полчаса позже, но зачем? Всё равно не спится. Уже два года не спится по-настоящему. Рядом, на гигантской кровати, застеленной идеально-белым постельным бельем (она специально заказала такое, чтобы чувствовать контраст с городской грязью за окном), пустота была почти осязаемой. Подушка на соседней стороне — ни следа, ни вмятины. Полтора года. Именно столько прошло с тех пор, как она позволила кому-то остаться здесь до утра. Исход был предсказуем: он хотел "отношений", она хотела тишины. Отношения не сложились, тишина осталась.       Катя медленно села, свесив босые ноги на прохладный паркет. За панорамным окном пятьдесят третьего этажа башни "Око" в Москве-Сити просыпался город. Солнце еще не взошло, но небо уже начало светлеть, подсвечивая снизу миллионами огней, которые всё еще горели в офисах и квартирах. Отсюда, с высоты птичьего полета, Москва казалась игрушечной — аккуратные коробочки домов, ниточки дорог, крошечные муравьи машин. Красиво. Безлико. Безопасно на расстоянии.       Она провела ладонью по лицу, стирая остатки сна, и пальцы наткнулись на влажную дорожку у виска. Слезы? Во сне? Она не плакала наяву уже... давно. Слишком давно, чтобы помнить.       Сон. Ей снова снился пруд.       Золотая вода, которая горела в лучах утреннего солнца. Пустая скамейка напротив. Она сидит на своей, сжимает в руках мимозы, и ждет. Ждет, что на той скамейке кто-то появится. Минуты тянутся, вода переливается, солнце поднимается выше, а скамейка пуста. Она встает, делает шаг, другой, переходит дорожку, подходит к скамейке, протягивает руку, чтобы коснуться деревянных планок, и... просыпается. Каждый раз одно и то же. Каждую ночь, когда сон вообще приходит, она возвращается на Патриаршие. И каждый раз он не приходит.       — Хватит, — сказала она вслух, и голос прозвучал хрипло, незнакомо. — Это был просто сон. Два года назад. Просто сон.       Она встала и, не надевая тапочек, босиком прошла в ванную. Пол с подогревом приятно грел ступни, но тепло казалось искусственным, ненастоящим, как всё в этой квартире.       Зеркало.       Огромное, в полстены, с подсветкой по бокам, как в гримерке. Катя включила свет и уставилась на свое отражение. Без макияжа, без укладки, без защиты. Лицо, которое видели миллионы, но не знал никто. Тридцать пять. Цифра стучала в висках. В их цехе, в мире комедии и кабаре, это был возраст, когда женщина-актриса должна была либо уходить в тень, уступая место двадцатилетним, либо становиться продюсером, либо... исчезать. Она выбрала второе. У неё были свои проекты, доли в продакшнах, контракты с каналами. Она была успешна. Черт возьми, она была чертовски успешна. Но внутри, под этой броней из достижений и цифр на банковском счете, сидел маленький, испуганный зверек, который боялся одного: что однажды его разоблачат. Катя подалась вперед, рассматривая лицо. Тени под глазами — да, консилер скроет. Легкая припухлость — лед и массаж. Мелкие морщинки вокруг глаз — ботокс, но она не любила колоть лицо, боялась потерять подвижность, нужную для комедийной мимики. Придется работать светом и ракурсами. Она включила воду, ледяную, чтобы взбодриться, и плеснула в лицо. Резкий вдох, выдох. Глаза открылись шире, зрачки сузились. Вода стекала по подбородку, капала на шею, на шелк пижамы.       Она подняла голову и посмотрела на себя снова. Включила режим. Первая маска дня.       «Сегодня я — успешная телеведущая. У меня всё хорошо. У меня всё отлично. Я счастлива».       Губы сами собой сложились в тренированную улыбку. Широкую, открытую, сверкающую. Глаза... глаза нужно заставить улыбаться. Она напрягла мышцы, приподняла брови. Вот так. Теперь похоже. Теперь можно выходить к людям.       Она заставила себя улыбаться, глядя в зеркало, еще минуту. Реклама. Тренировка. Тело слушалось, мускулы работали, как у хорошо отлаженного механизма. И только где-то глубоко внутри, в том месте, которое не доставало никакое зеркало, кто-то тихонько скулил от тоски.       Из ванной она вышла другим человеком. Собранным, подтянутым, готовым к бою.       На кухне, пока кофемашина шипела и пыхтела, извергая в чашку обжигающе черный напиток, она взяла телефон. Сотни уведомлений. Мессенджеры взрывались от рабочих чатов: «Катя, утверди сценарий!», «Катя, костюмеры спрашивают про платье!», «Катя, подпиши договор!». Почта — еще сотня писем. Инстаграм — лайки, комментарии, предложения о рекламе.       Она пролистывала механически, половину удаляя, даже не читая. Некоторые сообщения требовали ответа — короткого, делового, без эмоций. «Ок», «Принято», «Перезвоню позже». Телефон стал продолжением руки, еще одним органом тела, без которого она не могла существовать, но который ненавидела всей душой. И вдруг — сообщение заставило её замереть. Палец завис над экраном. «Катя, привет! Сегодня на съемках будет кое-кто из старых знакомых. Сюрприз! Ждем с нетерпением!» — продюсер шоу, куда она ехала сегодня, прислала это в общий чат, но Катя прочитала только сейчас. Старые знакомые. Кто?       Она прокрутила в голове список возможных кандидатов. Коллеги по «Comedy Women»? Сколько лет прошло? Вряд ли, они все на гастролях. Может быть, пригласили какого-нибудь старого артиста для ностальгического номера.       Одно имя всплыло само, обожгло изнутри, и Катя поспешно его затолкала обратно, в самый дальний угол сознания. Нет. Бред. Ему там делать нечего. Он не ходит на такие съемки. Он теперь вообще редко где появляется, если верить слухам. Она отложила телефон и сделала глоток кофе. Руки чуть дрожали. «Спокойно, — приказала она себе. — Ты профессиональный игрок. Ты умеешь держать лицо. Кто бы там ни был — улыбнешься, пошутишь, сделаешь шоу. Это твоя работа».       Мысль не успокаивала.       Катя прошла в гостиную, огромную, залитую первым утренним светом, который пробивался сквозь стеклопакеты. Дизайнерский ремонт, за который она выложила целое состояние: итальянская мебель, минимализм, пастельные тона. Всё продумано, всё выверено. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы выдать настоящую хозяйку.       Она подошла к стеллажу с книгами. Корешки блестели лаком, многие даже не были разрезаны — куплены для интерьера. Но на средней полке стояли три, зачитанные до дыр, с пожелтевшими страницами, перевязанные бечевкой, чтобы не рассыпались. Бабушкино наследство. «Мастер и Маргарита». Старое издание, еще семидесятых, с ценой 2 рубля 10 копеек на обороте. Катя провела пальцем по корешку, достала книгу, открыла наугад. Глаза упали на знакомые строки, заложенные еще бабушкиной рукой.       Она захлопнула книгу, поставила на место. Рядом стоял сборник сказок Шарля Перро и Аксакова. Такое же старое, бабушкино. На обложке — Красавица, склонившаяся над Чудовищем. Катя смотрела на иллюстрацию долго, не отрываясь. Красавица. Чудовище. Кто из них она? Та, что должна полюбить урода? Или та, которая сама чудовище, только с человеческим лицом?       — Ба, если бы ты знала, где я сейчас и что со мной стало, — прошептала Катя. — Ты бы мной гордилась? Или плакала?       Ответа не было. Только тикали часы на стене, отсчитывая секунды до следующего выхода на сцену. В прихожей, перед выходом, Катя остановилась у большого зеркала. Проверила себя в последний раз. Костюм — строгий брючный, темно-синий, с идеально сидящим пиджаком. Волосы уложены в гладкий пучок. Макияж — идеальный нюд, почти незаметный, но выравнивающий тон и скрывающий следы усталости. Туфли — на каблуке, который делает походку уверенной и летящей.       Она улыбнулась своему отражению. Контрольная проверка. Глаза улыбаются? Да. Отлично. Маска надета, можно выходить.       Она взяла сумку, ключи, уже открыла дверь, но что-то заставило её обернуться. В углу прихожей, в высокой напольной вазе из матового стекла, стояли цветы. Вернее, то, что от них осталось. Сухие, серовато-желтые шарики на голых, ломких ветках. Мимозы. Тот самый букет. Он стоял здесь два года.       Катя замерла, глядя на них. Она пыталась выбросить их сотню раз. Подходила, брала вазу, несла на кухню, к мусорному ведру. И каждый раз останавливалась. Рука не поднималась. Это было единственное материальное доказательство того, что то утро вообще существовало. Что она не сошла с ума, не придумала золотую воду, не выдумала человека на скамейке.       Она смотрела на сухие цветы, и внутри что-то переворачивалось. Жалкое зрелище. Мертвая надежда. Но выбросить — значит признать, что надежды нет. Что всё было зря.       — Черт бы тебя побрал, Филипп Киркоров, — прошептала она, выходя за дверь. — Черт бы побрал тебя и тот пруд, и твою улыбку, и этот чертов букет.       Лифт бесшумно скользнул вниз, унося её в большой город, где её ждали камеры, свет, зрители и, возможно, «старый знакомый».       Телецентр «Останкино» встретил её привычным гулом. Огромный муравейник, где в бесконечных коридорах сновали люди с планшетами, папками, костюмами на плечиках. Воздух пах пылью, электричеством, дешевым кофе из автоматов и дорогим парфюмом проходящих мимо звезд.       Катя прошла через проходную, охрана кивнула с привычным уважением. Она шла быстро, чеканя шаг каблуками по кафельному полу, и краем глаза заметила, как две молоденькие девушки, явно начинающие артистки, зашептались, провожая её взглядами.       — ...а Варнава, говорят, вообще одна живет, ни с кем не встречается, карьеру строит...       — Да ладно? А мне подруга рассказывала, что у нее роман с одним продюсером...       — Да нет, врут всё. Она же такая дерзкая, а в жизни — тишина. Ни слухов, ни скандалов. Скучно...       Катя сделала вид, что не слышит. В лифте, поднимаясь на свой этаж, она посмотрела на свое отражение в зеркальной двери и мысленно ответила: «Да, детки, одна. И знаете, в этом есть своя сладость. Никому не нужно объяснять, почему ты не спишь по ночам. Никто не лезет в душу. Никто не требует любви, которую ты не можешь дать».       Гримерка.       Это была не просто комната. Это было её убежище, её храм, её камера пыток и её исповедальня одновременно. Просторное помещение с огромным зеркалом, обрамленным лампочками, как в настоящем театре.       Туалетный столик ломился от косметики — тюбики, баночки, кисточки, палетки теней всех цветов, помады, блески. Рядом — несколько сценариев с пометками, чашка с остывшим чаем, телефон на зарядке. На стене — фотографии. С коллегами по «Кабаре», с Дмитрием Хрусталевым, с Натальей Еприкян, с Мариной Кравец. Несколько постеров её сольных проектов. И одна маленькая деталь, которую не замечал никто. На уголке зеркала, почти у самой рамы, крошечный кусочек скотча держал маленький, сморщенный, желтый шарик. Лепесток засохшей мимозы. Катя подошла к зеркалу, провела пальцем по сухому комочку. Он был здесь два года. Она переклеивала его, когда меняла скотч. Иногда, в минуты полного отчаяния, она касалась его губами, как икону.       — Привет, — шепнула она цветку. — Я сегодня снова тебя не выбросила. В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, вошла Наташа — её личный визажист, маленькая, юркая, вечно взъерошенная женщина лет сорока с золотыми руками и вечными проблемами в личной жизни.       — Катюша, привет! Ты уже тут? А я думала, опоздаю, у меня такое утро, ты не представляешь! — Наташа плюхнулась на стул рядом, расстегивая свой огромный чемодан с косметикой.       — Этот гад опять вчера пришел под утро, представляешь? Я ему говорю: «Ты где шлялся?», а он: «На работе задержался». Какая работа, если у него глаза красные и от него перегаром за версту несет? А?       Катя слушала вполуха, кивала, поддакивала в нужных местах. Наташа не ждала советов. Наташа просто выговаривалась, выплескивала свою боль, и это было удобно — можно было молчать, пока тебе приводят в порядок лицо.       Наташа накладывала тональную основу легкими, профессиональными движениями, и Катя смотрела, как её кожа под кисточкой превращается в идеальный холст. Родные черты стирались, уходили тени, исчезали мелкие морщинки. Появлялась ОНА — Екатерина Варнава, та, которую зритель хотел видеть. Гладкая, сияющая, совершенная.       — ...а он мне еще говорит: «Ты меня не ценишь!» — тараторила Наташа, растушевывая консилер под глазами Кати. — Не ценишь, представляешь? Я его ценю, дурака, уже пятнадцать лет, а он...       — Наташ, — вдруг перебила её Катя, глядя на себя в зеркало. — А ты его любишь?       Наташа замерла с кисточкой в руке.       — Кого?       — Мужа своего.       Наташа помолчала, потом вздохнула.       — Люблю, Кать. Дура, наверное, но люблю. А что делать? Привыкла. Без него уже и не представляю, как.       Катя кивнула.       — А он тебя?       — Да какая разница? — отмахнулась Наташа, но голос дрогнул.       — Главное, что я люблю. А он... ну, терпит, наверное.       — Терпит, — повторила Катя. — Счастливая.       Наташа удивленно посмотрела на неё.       — Счастливая? Кать, ты чего? Я же тебе рассказываю, какой он козел!       — Он живой, — тихо сказала Катя. — Он есть. Его можно ненавидеть, можно любить, можно терпеть. Он рядом. А моего... — она осеклась, поняла, что сказала лишнего. — Ладно, проехали. Давай глаза.       Наташа понятливо замолчала и вернулась к работе, но Катя чувствовала на себе её сочувствующий взгляд.       Процесс превращения продолжался. Тени, подводка, тушь. Румяна, чтобы придать лицу здоровый вид. Хайлайтер на скулы — «чтобы сияла, как звезда», любила говорить Наташа. Помада — нежно-розовая, почти естественная, но делающая губы чувственными.       Слой за слоем Катя замазывала правду. Под глазами — консилер, чтобы никто не видел, что она не спала. Скулы — хайлайтер, чтобы все думали, что она сияет изнутри. Губы — помада, чтобы улыбка была ярче. Когда процесс закончился, от неё, от настоящей Кати, не осталось ничего. Осталась только красивая картинка, готовая к съемке.       Дверь открылась без стука.       — Катенька, привет! А я мимо шла, думаю, дай загляну!       В гримерку вплыла Регина Тодоренко. Идеальная, как с обложки глянца. Улыбка до ушей, длинные светлые волосы, платье, подчеркивающее фигуру. Регина была воплощением телевизионного совершенства — вежливая, красивая, всегда на позитиве.       — Регина, привет, — Катя повернулась к ней, включив ту самую маску приветливости. — Какими судьбами?       — Да вот, тоже на съемку, в соседний павильон. Услышала, что ты сегодня здесь, решила забежать поздороваться. Как дела? Как проекты?       Они обменялись дежурными фразами. Регина рассказала о своих путешествиях, о детях, о новых контрактах. Катя слушала, кивала, улыбалась. Внутри же работал сканер, отмечая каждую мелочь: как Регина слишком быстро моргает, когда говорит о муже; как её улыбка на секунду становится жестче, когда речь заходит о конкурентках.       — ...а кстати, Кать, — вдруг сменила тему Регина, понизив голос до доверительного шепота. — Я слышала краем уха, года два назад у тебя был проект с Филиппом Киркоровым? Что-то там хотели снимать, а потом закрыли?       Катя внутренне напряглась, но лицо не дрогнуло.       — Был такой разговор, да. Но не сложилось.       — А ты знаешь, он странный в последнее время, — продолжала Регина, с интересом разглядывая реакцию Кати. — Говорят, замкнулся, мало где появляется. Только с детьми и сидит. Наверное, устал от всего этого. Или любовь какая-то тайная? — она засмеялась, но глаза оставались холодными, изучающими.       Катя пожала плечами, стараясь, чтобы жест вышел максимально равнодушным.       — Понятия не имею. Мы не общаемся. У всех своя усталость, у всех свои тараканы.       — Да, наверное, — Регина встала, поправила платье. — Ладно, побегу. Удачи на съемке! Пока-пока!       Она выпорхнула так же стремительно, как и появилась, оставив после себя шлейф дорогих духов и легкое беспокойство.       Катя посмотрела на своё отражение. «Устал. Замкнулся. Только с детьми». Интересно, он тоже помнит то утро? Или для него это был просто случайный эпизод, одна из тысяч бессонных ночей, которые стерлись из памяти под грузом новых событий?       Она коснулась пальцем засохшего лепестка на зеркале.       — Ты помнишь? — спросила она у призрака.       Призрак молчал. Только лампочки вокруг зеркала тихо гудели, создавая иллюзию жизни.       Студия популярного вечернего шоу гудела, как растревоженный улей. Яркий свет софитов заливал сцену, делая её похожей на операционную. Камеры на кранах бесшумно скользили над головами зрителей, выхватывая крупные планы. Гул голосов, смех, музыка, выкрики ассистентов режиссера — всё смешалось в какофонию, которую Катя воспринимала как привычный шум работающего механизма.       Она стояла за кулисами, в наушниках, слушая музыку для настроения. Мимо пробегали участники, ассистенты с гарнитурами в ушах, визажисты, поправляющие прически звездам. Она наблюдала за этой суетой со стороны, как антрополог, изучающий жизнь далекого племени.       Вот оно — современное капище.       Вместо идолов — ведущие, вместо жертв — участники, вместо жрецов — продюсеры. И все они здесь, чтобы принести себя в жертву рейтингам.             Каждый вечер одно и то же. Каждый вечер новый обряд.       — Катя, ты готова? Через пять минут твой выход! — ассистентка с наушниками вынырнула из-за декораций и тут же исчезла.       Катя кивнула, сняла наушники, поправила микрофон на лацкане пиджака. Глубокий вдох. Выдох. Включение.       Она вышла на сцену под аплодисменты, и свет ударил в лицо, ослепляя, отсекая всё лишнее. Зрители, студия, коллеги — всё превратилось в размытые пятна. Осталась только она и камера. Её единственный настоящий партнер.       — Всем здравствуйте! — её голос, усиленный динамиками, разнесся по студии, бодрый, звонкий, зажигательный. — Как ваше настроение?       Зал взорвался криками. Катя улыбнулась своей фирменной улыбкой, пошутила про погоду, про пробки, про то, как тяжело вставать по утрам. Зал смеялся. Она чувствовала этот ток энергии, этот наркотик, который бежал по венам, когда ты владеешь вниманием сотен людей. Но внутри, под слоями грима и улыбок, работал другой механизм. Холодный, наблюдательный, циничный.       «Они смеются. Они думают, что я такая и есть — веселая, легкая, беззаботная. Если бы они знали, что внутри меня сейчас происходит. Если бы они знали, что каждое мое слово — это текст, написанный другими. Что моя улыбка — это мышцы, которые работают по команде. Что за этой улыбкой — пустота».       Съемка шла своим чередом. Участники выходили, пели, танцевали, рассказывали истории. Катя реагировала, комментировала, шутила. Она была в ударе, как говорили коллеги. Слова лились легко, реакции были точными, публика ловила каждое её движение.       В жюри сегодня сидел Николай Басков. Катя заметила его ещё до начала — он появился в студии с неизменным бокалом в руке (чай, конечно, но все знали этот фирменный жест), улыбаясь во все тридцать два зуба, обнимаясь со всеми подряд, сыпля шутками-прибаутками. Живой символ праздника, вечный мальчик с золотым голосом.       В перерыве между блоками они оказались рядом в зоне отдыха для жюри. Коля сидел в кресле, откинув голову, прикрыв глаза. Улыбка исчезла, лицо стало усталым, осунувшимся. Катя села рядом, и он открыл глаза.       — Катюха, привет, — голос без сценического пафоса звучал низко и устало. — Устал, сил нет. График зверский.       — Коля, ты всегда говоришь, что график зверский, а сам всё равно берешь новые проекты, — усмехнулась Катя.       — А что делать? Остановишься — сдохнешь. У нас же как: пока бежишь — ты живой. Остановился — всё, труп.       Он потер переносицу, массируя переносицу. Катя молчала, давая ему минуту тишины.       — Кать, — вдруг сказал Коля, не открывая глаз. — А ты помнишь, года два назад был проект у Филиппа? Тебя хотели позвать на главную роль?       Катя замерла. Сердце пропустило удар.       — Помню, — сказала она как можно более ровно. — А что?       — Закрыли тогда. А жаль, — Коля открыл глаза, посмотрел на неё. — Он, знаешь, не в себе был после того решения. Сам же инициатор, сам отказался от проекта, а потом переживал. Странный он в последнее время. Замкнутый какой-то.       — Почему отказался? — вопрос вырвался сам, Катя не успела его остановить.       Коля пожал плечами.       — Не знаю. Говорил что-то про то, что "не готов", "не то время", "не тот материал". Я не вникал. Но то, что он сам инициировал закрытие — факт. А чего ты спрашиваешь?       — Да так, — Катя отвела взгляд. — Просто интересно.       Коля уже надевал маску обратно — улыбка выползла на лицо, глаза заблестели, он встал, поправил пиджак.       — Ладно, Катюха, пойду народ развлекать. Рад был поболтать. Он ушел, а Катя осталась сидеть, глядя в одну точку. Сам инициировал закрытие. Сам отказался. Значит, не судьба. Значит, то утро на Патриарших ничего не значило. Просто совпадение. Просто два уставших человека в неправильное время в неправильном месте.       Второй блок съемки пролетел как в тумане. Катя работала на автомате, и только профессионализм позволял ей не выпадать из образа. Она смеялась, шутила, даже танцевала, когда требовал сценарий. Но внутри, за маской, сидел холодный ком.       Во время паузы, когда камера ушла на рекламу, Катя случайно поймала своё отражение в темном объективе одной из камер, направленной прямо на неё. На секунду ей показалось, что вместо идеально накрашенной телеведущей в объективе отразилась другая — растрепанная, с синяками под глазами, сжимающая мимозы, та самая, с Патриарших.       Катя моргнула. Наваждение исчезло. В объективе была только она — Екатерина Варнава, звезда, успех, карьера. Но холодок остался.       После съемки, когда она вернулась в гримерку смывать грим, её ждал сюрприз. На её диванчике, развалившись с видом хозяина жизни, сидел молодой актер — один из участников сегодняшнего шоу. Красивый, самоуверенный, лет двадцати пяти, с накачанным торсом, который он старательно демонстрировал через расстегнутую рубашку.       — Катя, привет! — он вскочил, подошел ближе. — Отличный был эфир! Вы были великолепны!       Катя узнала его. Новое лицо, подающий надежды, снялся в паре сериалов, сейчас раскручивали его как секс-символа.       — Спасибо, — сухо ответила она, проходя к зеркалу и начиная снимать серьги. — Ты что-то хотел?       — Да, — он подошел сзади, слишком близко. Катя чувствовала запах его парфюма — навязчивый, сладкий. — Думал, может, поужинаем сегодня? Я знаю одно отличное место...       Катя посмотрела на него в зеркало.       Красивый. Молодой. Настойчивый. Год назад, может, и согласилась бы. Зачем? Чтобы снова разочароваться? Чтобы снова понять, что он видит не её, а "Варнаву"? Что ему нужно не общение, а подтверждение собственной значимости — переспать со звездой, похвастаться друзьям?       — Извини, — сказала она, не оборачиваясь, голосом, не терпящим возражений. — Я занята. И очень устала.       — Да ладно, Кать, всего один ужин! — он не отступал, положил руку ей на плечо.       Катя резко встала, сбросив его руку, и развернулась к нему лицом. Включился режим "стальной стервы", который она отрабатывала годами.       — Слушай, мальчик. Я сказала — нет. Я не хочу с тобой ужинать, не хочу с тобой общаться, не хочу, чтобы ты ко мне прикасался. Ты понял? И запомни одну простую вещь: я не для того выживала в этом аду пятнадцать лет, чтобы сейчас тратить своё время на таких, как ты. Свободен.       Парень опешил, покраснел, что-то пробормотал и выскочил за дверь. Катя стояла посреди гримерки, тяжело дыша. Потом медленно села перед зеркалом и посмотрела на себя. Глаза горели злостью. Но внутри, под злостью, была та же пустота.       — Молодой, красивый, настойчивый, — прошептала она своему отражению. — И что? Я лучше останусь со своим призраком.       Она взяла ватный диск, налила на него мицеллярную воду и начала стирать грим. Слой за слоем исчезала маска, обнажая усталое, бледное лицо. Глаза смотрели устало и грустно. Настоящая Катя, та, которую никто не видел, кроме неё самой и Наташи. Она посмотрела на засохший лепесток на зеркале.       — Ну что, призрак, — тихо сказала она. — Мы с тобой опять вдвоем.       Кабинет психолога находился в старом особнячке в центре Москвы, в тихом переулке, куда не долетал шум города. Сюда Катя приезжала раз в неделю, тайно, никому не говоря. Это был её секрет, её личное пространство, где можно было снимать не только грим, но и все остальные маски.       Кабинет был обставлен в нейтральных тонах: бежевые стены, удобное кресло, в котором хотелось свернуться калачиком, журнальный столик с салфетками и стаканом воды. На стене висели часы с маятником, которые тикали слишком громко, отмеряя время сеанса. Психолог — женщина средних лет, с внимательными серыми глазами и спокойным голосом, сидела напротив в кресле, держа блокнот на коленях.       — Здравствуйте, Катя. Как прошла неделя? — спросила она.       Катя сидела, поджав ноги в кресле, обхватив колени руками. Без макияжа, в простых джинсах и свитере, она выглядела младше и уязвимее.       — Нормально, — привычно ответила она. — Съемки, встречи, переговоры. Обычная рабочая неделя. Психолог помолчала, давая паузу. Потом спросила:       — Катя, мы говорим с вами полгода. Вы очень подробно описываете внешние события: что сказали, куда пошли, кто что сделал. Но мы почти не касаемся ваших чувств. Что вы ЧУВСТВУЕТЕ, когда все это происходит?       Катя задумалась. Чувствует? Она давно не задавала себе этот вопрос.       — Я чувствую... — она запнулась, подбирая слова. — Я чувствую усталость. И пустоту. Как будто я — это сосуд, из которого всё время пьют, но никто никогда не наливает обратно. Я отдаю, отдаю, отдаю... энергию, эмоции, смех, слова. А взамен — ничего.       — А есть что-то, что наполняет вас? Что-то, что принадлежит только вам? Катя молчала долго. Часы тикали, отсчитывая секунды. Она смотрела в одну точку на стене, где обои чуть отошли от стыка.       — Воспоминание, — наконец сказала она тихо.       — Какое?       И Катя рассказала. Всё. Про то утро на Патриарших, два года назад. Про бессонную ночь после корпоратива у Пригожиных. Про мимозы. Про золотую воду. Про человека на скамейке напротив. Про то, как они смотрели друг на друга. Про звонок Иосифа, который всё разрушил. Про исчезновение. Про алый лепесток, которого не было. Про два года, которые она живет с этим воспоминанием, как с призраком. Психолог слушала не перебивая. Когда Катя закончила, в кабинете повисла тишина.       — Вы сказали, что с Филиппом Киркоровым вы потом встречались на мероприятиях, — осторожно сказала психолог. — Что вы чувствовали в эти моменты?       — Ничего, — Катя пожала плечами. — Дежурные улыбки. Светские разговоры. «Здравствуйте, как дела, до свидания». Как будто того утра не было. Как будто я всё придумала.       — А если не придумали? — психолог подалась вперед. — Если это был реальный момент близости двух очень одиноких людей, который просто не успел развиться? Что бы вы хотели сделать?       Катя посмотрела на неё. Глаза защипало, но она сдержалась.       — Я хочу, — голос дрогнул, но она продолжила, — я хочу снова сесть на ту скамейку. И чтобы он был там. И чтобы мы наконец заговорили.       — Так за чем же дело стало? Катя горько усмехнулась.       — Вы предлагаете мне просто пойти и назначить встречу? Филиппу Киркорову? Сказать: «Здравствуйте, помните то утро два года назад? Давайте поговорим?» Он подумает, что я сумасшедшая. Или, что хуже, охотница за деньгами и славой.       — А что подумаете вы, если он вдруг сам вам напишет?       Катя замерла. Эта мысль не приходила ей в голову.       — Он не напишет, — сказала она твердо. — Он забыл. Для него это был просто случайный эпизод.       — Вы уверены?       Катя не ответила.       Сеанс закончился. Катя вышла на улицу, и весенний воздух ударил в лицо. Уже не ранняя весна, как два года назад, а почти настоящая — снег почти стаял, солнце припекало, с крыш капало. Пахло талой водой и надеждой.       Она достала телефон, открыла контакты, нашла имя «Филипп Киркоров». Они были друг у друга — светский этикет, обменялись номерами на каком-то мероприятии. Она открыла переписку. Последнее сообщение от него — два года назад, ответ на её поздравление с днём рождения: «Спасибо, Катя! Рад, что ты есть!» Обычное, дежурное, пустое. Она смотрела на эти слова, и внутри всё сжималось. «Рад, что ты есть». Если бы он знал, как эти слова отозвались тогда. Если бы он знал.       Она закрыла телефон и пошла к машине. Водитель ждал у обочины.       Вечерняя Москва переливалась огнями. Катя сидела на заднем сидении своего автомобиля, глядя в окно. Только что закончился ужин с продюсерами — очередная деловая встреча, где обсуждались новые проекты, контракты, перспективы. Она улыбалась, кивала, пила воду и делала вид, что ей интересно.       Теперь машина стояла в пробке на Садовом кольце. За окном мелькали огни, люди спешили по домам. Катя смотрела на них, как в аквариум. Вот парочка целуется у витрины магазина — молодые, счастливые, им всё равно, что на них смотрят. Вот мама ведет за руку ребенка — малыш скачет через лужи, мама смеется. Вот старик с собакой медленно бредет по тротуару, собака обнюхивает каждый столб.       У всех есть кто-то. У всех есть куда идти. А она едет в пустую квартиру. В свою красивую, дорогую, пустую квартиру.       Машина остановилась на светофоре. Катя рассеянно смотрела в окно и вдруг вздрогнула.       Они стояли рядом с элитным детским центром — яркая вывеска, охрана на входе, дорогие машины у крыльца. Из дверей центра выходила девочка. Лет десяти, невероятно красивая — темные волосы, огромные глаза, тонкие черты лица. Она кружилась на месте, ловила ртом редкие снежинки, которые всё еще падали с неба, и смеялась. Рядом с ней шла женщина — видимо, няня. Катя узнала её. Алла-Виктория. Дочь Филиппа.       Сердце забилось где-то в горле. Катя не могла оторвать взгляд от девочки. Она была похожа на отца — тот же разрез глаз, та же пластика, та же улыбка, когда она чему-то радовалась. В ней было что-то неземное, кукольное, как у принцессы из сказки.       Девочка вдруг остановилась, посмотрела прямо на машину Кати. Сквозь тонированные стекла она не могла её видеть, но Кате показалось, что их взгляды встретились. Девочка улыбнулась — не ей, а чему-то своему, и покачала головой, отказываясь от шапки, которую пыталась надеть няня. В этот момент к центру подъехала другая машина — черный Maybach, Катя узнала бы его из тысячи. Дверь открылась, и из неё вышел ОН. Филипп.       Катя перестала дышать.       Он был в обычной одежде — темные джинсы, свитер, куртка. Без сцены, без грима, без охраны. Просто отец, который приехал забрать дочь. На его лице, когда он увидел Аллу-Викторию, появилось такое выражение... Катя никогда не видела ничего подобного на сцене или на фотографиях в журналах. Это был свет. Чистый, абсолютный свет. Нежность, любовь, счастье — всё сразу. Он раскрыл объятия, и девочка бросилась к нему, повисла на шее. Он засмеялся, закружил её, поцеловал в макушку.       Катя смотрела на эту сцену, и внутри всё переворачивалось. Вот она, настоящая жизнь. Вот оно, настоящее счастье. Не на сцене, не под софитами, не под аплодисменты. Там, в объятиях отца и дочери. А она? Она смотрит на это из окна машины, как призрак. Как Маргарита, которая так и не долетела до бала.       Филипп посадил дочь в машину, сам сел за руль. Maybach плавно тронулся и уехал в другую сторону. Катя проводила его взглядом, пока красные огни не растворились в потоке.       — Остановите у Патриарших, — вдруг сказала она водителю. — Пройдусь пешком.       Водитель удивленно посмотрел на неё в зеркало заднего вида, но послушно свернул.       Патриаршие пруды встретили её вечерней тишиной. Фонари отражались в темной воде, создавая золотистые дорожки. Люди гуляли парами, с собаками, с детскими колясками. Воздух пах весной и сыростью. Катя прошла к знакомой скамейке. Той самой, где она сидела два года назад. Села, положив руки на колени. Скамейка напротив была пуста. Она сидела долго. Мимо проходили люди, кто-то узнавал её, шептался, но не подходил. Катя не замечала никого. Она смотрела на пустую скамейку и думала.       Два года. Два года она ждала, что этот момент повторится. Два года жила с надеждой, которую даже не могла себе объяснить. Зачем? Почему именно он? Почему этот призрак не отпускает её?       Она достала телефон. Открыла переписку с Филиппом. Посмотрела на последнее сообщение: «Спасибо, Катя! Рад, что ты есть!». Пальцы сами начали набирать текст. «Филипп, здравствуйте. Это Катя Варнава. Извините за позднее сообщение. Я сегодня случайно видела вас с дочерью у детского центра. Выглядели очень счастливым. И я вспомнила...»       Стерла. Слишком откровенно, слишком странно.       «Филипп, добрый вечер. Помните то утро на Патриарших два года назад? Мне кажется, это был не сон...»       Стерла. Бред.       «Филипп, привет. Давно не виделись. Как вы?»       Стерла. Дежурно, пусто.       Она уже хотела убрать телефон, когда экран вдруг засветился. Входящее сообщение. От НЕГО.       Катя замерла. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом заколотилось так, что, казалось, его слышно на том берегу пруда.       Она открыла сообщение.       «Катя, добрый вечер. Извините за позднее сообщение. Мне сегодня Коля Басков сказал, что вы спрашивали о том старом проекте. Странно, что он всплыл. Я часто вспоминаю то утро на Патриарших. Вы тогда сидели с мимозами. Мне показалось, что это был сон. Но, кажется, это был не сон. Вы не против, если мы как-нибудь встретимся и поговорим? Филипп.»       Катя перечитала сообщение три раза. Потом ещё раз. Слова плыли перед глазами. «Часто вспоминаю... не сон... встретимся».       Она подняла глаза на пруд. Вода была темной, но в ней отражались фонари, и казалось, что она снова золотая, как в то утро. Она посмотрела на пустую скамейку напротив. Потом на телефон. Потом снова на скамейку. Пальцы дрожали, когда она набирала ответ:       «Филипп, здравствуйте. Я помню. Это был не сон. Давайте встретимся».       Отправила.       И замерла.       Где-то вдалеке дзинькнул трамвай. Ворона каркнула с ветки, сорвалась и улетела в темноту. А Катя сидела на скамейке и чувствовала, как внутри, там, где была пустота, начинает что-то шевелиться. Что-то живое. Страшное. Долгожданное.       Телефон снова завибрировал.       «Замечательно. В субботу, в полдень, на нашем месте?»       Катя улыбнулась. «На нашем месте». Два года назад у них не было места. А теперь есть.       «До субботы», — написала она. И встала со скамейки. Ноги слушались плохо, но она шла, улыбаясь в темноту, не замечая прохожих, не замечая ничего. Впервые за два года у неё была цель. Впервые за два года будущее перестало быть просто чередой рабочих дней. Оно обрело очертания. Оно обрело имя.       Квартира встретила её тишиной и светом ночного города за панорамными окнами. Катя вошла, сбросила туфли, прошла в гостиную. Москва внизу мерцала тысячами огней, как драгоценная шкатулка. Где-то там, в этом море огней, был один, принадлежащий ему.       Она подошла к стеллажу с книгами, взяла «Мастера и Маргариту». Открыла наугад, и глаза упали на знакомые строки:       «— Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дают!»       Катя закрыла книгу и улыбнулась.       — Я не просила, Воланд, — прошептала она. — Ты сам предложил. Или это был не ты?       Она прошла в прихожую, взяла вазу с засохшими мимозами, отнесла на кухню. Осторожно, почти благоговейно, высыпала сухие шарики в мусорное ведро. Потом вымыла вазу, вытерла насухо и поставила на место.       — Завтра куплю свежие, — сказала она вслух.       Она стояла у окна, глядя на ночной город. Москва дышала, жила, пульсировала. А в ней, в Кате, тоже зарождалась жизнь. Страх и надежда смешались в тугой комок где-то в груди.       Она не знала, что принесет суббота. Не знала, разрушит ли эта встреча её или спасет. Филипп Киркоров был не просто человеком. Он был символом, мифом, легендой. И одновременно — тем усталым, одиноким мужчиной на скамейке, который смотрел на неё с таким узнаванием.       Чудовище из сказки. Мастер, потерявший покой. Воланд, способный дать то, о чем она боялась даже мечтать.       Она прижала ладонь к холодному стеклу, как будто пытаясь дотянуться до того берега пруда, до той скамейки, до него.       — Я иду к тебе, Мастер. Или к дьяволу, — прошептала она. — Но больше я не хочу быть просто маской комедии на балу у Сатаны. Я хочу быть живой. Пусть даже ценой всего.       Где-то в ночном небе над Москвой пролетел самолет, мигая огнями. Катя проводила его взглядом и улыбнулась.       До субботы оставалось три дня.