«Я к тебе, о тебе, для тебя».

никогда-никогда никому-никому

Саше хотелось реветь. Во-первых, он сидел в этой духоте уже более пяти часов, не разгибая спины и безжалостно пачкая белую кожу рук чернилами, а, во-вторых, слушать попрекания и видеть ледяные глаза полные ненависти эти самые пять часов было невыносимо. В окно заглядывало красное солнце, слышались приглушенные голоса. Романов посмел выглянуть, замечая своего отца, быстрым шагом пересекающего площадь, чтобы отдать кому-то свое распоряжение. Сашенька знал, что Петр Алексеевич весь в делах сейчас и если спит хотя бы пару минут, то и это благословение. Хотелось к нему, подстроиться под его величественные шаги, завести руки за спину и смотреть на то, как батюшка-император довольно смеётся в тени деревьев с Меншиковым. А потом получить какой-нибудь комплимент и от Петра, и от Александра Даниловича. Ни за что. Просто за то, что Саша есть. — Я надеюсь, Вы думаете о том, как поскорее ответить мне лекцию? — Московский, нагло сидящий на столе, приподнял бровь. — Или мечтаете о свободе? Если Вам не интересен мой урок - до свидания. — Нет-нет! Михаил Юрьевич, нет! — Романов снова уткнулся в записи. Сердце застучало быстрее из-за волнения, он уже и забыл, о чем писал. — Закройте тетрадь и повторите мне от строчки до строчки всё, что говорил сегодня. Маленький Петербург задрожал. Он не помнил темы, не знал ее сути. Отдалённо что-то покоилось в его голове, но собрать мысли он не мог. Из-за духоты стало нечем дышать, а от волнения задрожали пальцы. Москва зло хмыкнул, слез со столешницы и, склонившись над Сашей, ехидно прошептал: — Как я и думал. Вам можно каждый день рассказывать одно и то же, но Вы все равно не сможете и слова вымолвить. Скажите на милость, Александр Петрович, как Вы с этим будете править? Столи-и-ца! Я преклоняюсь перед батюшкой Вашим, но Вы... — Михаил Юрьевич, — Санкт-Петербург проглатывает горький ком в горле, все ещё стараясь вспомнить хоть букву из тетради, — я не подведу. — Вы уже подвели. Петр Алексеевич разрешил мне не церемониться, а коли так, то, Александр Петрович, становитесь на колени. Романов ощутил свое падение на пол довольно остро. Его никогда ещё не наказывали, никто не смел поднять руку на царского сына, любимого отрока. Но раз сам батюшка сказал так, то на всё воля Божья. Он медленно расстегнул пуговки на жилете, снял и крепко сжал в руке, перед тем, как стащить рубашку. Позади послышались глухие шаги, что-то рассекло воздух, но горячая боль от розги на спине не оказалась. Саша раскрыл глаза, смотря сквозь какую-то пелену. Его не ударили? Оборачиваться было боязно. Московский, сжимая в ладонях тонкую, но упругую ивовую ветвь, замер. Да, Петр Алексеевич разрешил ему, но только сил почему-то не хватает. Сашка ж ребёнок. Тонкий, ещё совсем маленький. И каково ему будет получить от взрослого? Да и за что? За то, что не слушал, витал в облаках, не запомнил лекцию. Если не исправить это сейчас, будет хуже. Замахнулся и услышал громкий вскрик. Романов от неожиданности и боли упал чуть вперёд, успев выставить руки. На таком красивом лице застыла маска страха и дикой обиды. Серые глаза ошалело бегали по комнате, пытаясь хоть за что-то уцепиться, чтобы успокоиться, но не получалось. Это просто было резко. — С-сколько? — спросил Сашенька, зажимая между пальцев ткань жилета. Миша поморщился. — Трех хватит для начала. И ударил снова. — Вы знаете, почему я Вас наказываю? Санкт-Петербург пытался дышать от боли, будто ему уже разодрали всю спину. — Да, Михаил Юрьевич. За невнимательность. И ещё... — Ещё? — За незнание урока. — А ещё? — За то, что я Столица. Московский охнул и с силой обрушил розгу на молочную кожу. Получилось хуже, чем первые два раза. Саша снова вскрикнул и опустил голову. Стоило встать, поклониться и уйти, так как лекция, очевидно, закончилась, но почему-то не хватало сил. Москва сзади него отшвырнул ивовую ветвь, подхватил со стола свой расшитый камзол и чётким шагом вышел из кабинета. Саша заплакал...

***

— Вам нечего делать, как погляжу? Санкт-Петербург замер, нечаянно ломая ветку дикой розы и раня пальцы о шипы. Москва, сложив руки на груди, нависал над ним и с дикой ненавистью прожигал чуть ли не дыру своим взглядом. Романов поежился. — О чем Вы? — О том, что я уже полтора часа жду Вас в кабинете, а Вы здесь цветочками любуетесь! — Ждёте? — Александр вздрогнул. — Но сегодня же воскресенье! — А, то есть, хотите отдохнуть? Считаете, что можете учиться лишь с понедельника по субботу?! Какая наглость! В таком случае, Вам стоит сложить Ваши полномочия, а мне поговорить с Петром Алексеевичем. Саша отбросил бутон, стряхивая и капельку крови. Приосанился, поднял голову, но уверенности это не придало. В глазах читался явный страх, который до ужаса взбесил Москву. Тот скривил губы и с ядом в голосе произнёс: — Как Вы отвратительны. Пытаетесь казаться лучше, чем есть, а на деле... Распрямился тоже, буквально становясь ещё выше перед Сашей, ухмыльнулся. — Я жду ещё пять минут, если Вы не придёте, мне придётся наказать самостоятельно и доложить отцу. Круто развернулся и, наступая каблуком на лежащую в траве розу, гордо ушёл во дворец. Романов склонился над цветком, разглядывая израненые лепестки, извиняясь в душе, а потом, поспешил следом за учителем, держа в себе горькое разочарование.

***

— Ваша слабость и сердобольность буквально выбешивают! Московский победно вскинул ружье себе на плечо, натянул поводья и спрыгнул с лошади, подходя к Саше. Петербург сидел на коленях, поглаживая мягкую шкурку молодого оленя. К сожалению, тот уже был мертв от меткого выстрела Михаила. А так хотелось оживить его, отпустить, прогнать! Хотелось ударить Московского и когда учитель склонился к нему, Саша со всей своей молодой горячности влепил ему пощечину. Миша ошалело отшатнулся, смотря удивлённо и напугано на своего ученика, а потом схватил его за воротник охотничьего костюма. — Мальчишка! Да как ты смеешь! Но в ответ получил лишь громкий всхлип. Сашенька Романов, трясясь, плакал, отводил лицо в сторону и отчаянно пытался выбраться из крепкой хватки. — Тебе оленя жалко?! А как ты будешь смотреть на смерти людей?! И учти, этого убил не ты! Да ты разве и сумел бы. Ничтожество! Как у такого отца мог появиться бесполезный ребёнок! Будь в тебе хоть капля того величия, что есть в Петре Алексеевиче... — Оставьте меня!!! — закричал в порыве Петербург. — Уйдите! Отпустите!!! — Щенок, — брезгливо выплюнул Московский, отталкивая Сашу от себя. Снова забрался на лошадь, пришпорил ее и уехал, все ещё отчётливо слыша, как рыдает его Северная Заря.

***

У Саши почти нет сил. Он не спит четвёртые сутки и почти не ест. Все его мысли занимает предстоящий экзамен, к которому он готовится каждую минуту. Четыре дня он не был на улице, чтобы подышать воздухом и лишь отдалённо мог ощутить прохладу из открытых окон. Отец заходил к нему, ласково гладил по голове и чуть ли не возносил, говоря, какой он хороший, дорогой, умный и любимый. Московский же холодно вёл уроки, рьяно спрашивал каждую тему и брезгливо смотрел. Саша из кожи вон лез последнее время, лишь бы угодить Москве. В голове то и дело щелкало: «Почему ты позволяешь ему унижать себя? Ты здесь Столица, не он». Но хрупкая душа не могла измениться столь скоро, а потому приходилось терпеть. Этот день проходит как в тумане. Строчки в листах уже натурально пляшут перед глазами, а в голове сияют фейерверки, как на праздниках. Только не красиво. И хочется спрятаться от них. Романов ломает дрожащими руками свежую сдобу, запивает молоком и тут же зажимает рот ладонью: желудок совсем не принимает пищу. Четверо суток фактически на одной воде и горячем чае дают о себе знать. Ничего, думает он, завтра он сдаст экзамен и всё вернётся на круги свои. Строка за строкой, размеренный шаг по кабинету, чтобы быстрее запоминалось. Слуги приходят и уходят, принося ему обеды-ужины, пару раз заглядывает Московский, но молчит, видя, как его маленький ученик усердно вбивает в голову истины. На пятый день трудно встать с постели. Романов судорожно одевается, укладывает волосы и быстрым шагом идёт на свою казнь. Только подходя ближе ощущает себя плохо. Ничего, он справится. Не опозорится. Московский стоит около большого окна, вдыхает терпкий запах цветов из сада. У Саши кружится голова от этого. Он садится на стул, вдыхает и начинает отвечать все, что знает. Михаил Юрьевич слушает, кивает, и отчаянно наблюдает за белым-белым лицом, синяками под глазами, дрожащими, искусанными губами и боязливо сжатыми руками. А ещё за тем, как его Сашу колотит. — Довольно, — хмурится Москва, пресекая его болтовню. — Сколько Вы не спали, Александр Петрович? — Что? — в удивлении спрашивает мальчик, не понимая, как это касается его лекции. И уже откровенно ничего не понимает - голова кружится. — М-можно окно закрыть? Запах... Цветы... Миша захлопывает ставни, возвращается на место. — Вы плохо выглядите сегодня. Не больны? — Я здоров. Могу ли я продолжить ответ? — Нет. — Вы недовольны мной? — у Романова обрывается сердце. Черт! И что он перепутал? Что забыл? — Я где-то ошибся? Мне стоит изучить все заново? Московский потирает переносицу пальцами, будто это он фактически не спал четверо суток, а не его Сашенька, садится обратно за стол и внимательно смотрит. — Ты говоришь заучено и замучено. Просто зазубрить - мало. Ты должен понимать. Его перемена с «вы» на «ты» пугает Санкт-Петербург. Михаил Юрьевич так делает, когда ненавидит его. Значит, он недоволен экзаменом. Снова. — Я... Я понимаю, да. — Понимаешь, о чем говоришь мне? — Да. — С трудом верится. Вот и всё. Саша держит себя. Только не плакать! Михаил не должен его ещё и за слезы презирать, только в груди все переворачивается. — Вам не нравятся мои ответы? — Абсолютно. Конец. Это просто конец. Романов неожиданно дерзко хмыкает. Да какого черта, собственно?! Кто он такой? Кто такой этот Московский? — Идите вон, — оторопело говорит он, холодно смотря на Москву. Миша приподнимает брови. — Я сказал, чтобы Вы шли вон! Вам ничего не нравится! Так зачем Вы здесь?! Унижать меня? Говорить, что я никчемен, бесполезен, глуп? Что я - никто?! А кто Вы?! Гордец, который думает, что может поучать всех? Я благодарен за Ваши уроки, но это отношение, оно отвратительно! И если Вы думаете, что можно говорить со мной, как со скотиной, то у меня для Вас плохие новости: я здесь Столица! Я здесь Власть! Хотите ненавидеть меня? Будьте добры выйти отсюда и делать это вне поля моего зрения! Голос под конец охрип, что Саша не заметил, как кричал все это время. Всласть выговорившись, он подскочил со стула, собираясь уйти сам, но замер, так как услышал какой-то до безумия довольный смех Москвы. Тот, развалившись и закрыв лицо руками, хохотал. — Вы полагаете, мои слова смешны? Или Вы смеётесь надо мной? — Сашу снова захлестнула злость. — Убирайся! Миша покачал головой, успокаиваясь и с нисхождением глядя на своего ученика: ещё больше побледнел, весь будто бы ощетинился, накалился. Того и гляди скоро молнией разразится! — Угомонитесь, Александр Петрович. Ваш юный пыл ни к чему. Я приму экзамен через неделю. — О, вот как? — Санкт-Петербург кривит лицо. — А не пойти ли Вам нахер через неделю, Михаил Юрьевич? Если бы не отец, сказавший однажды кому-то такое, Саша б и не узнал грязных слов. Но во дворце ругались все. Сочно так, со вкусом. Особенно Меншиков. Москва нахмурился, снова холодно посмотрел и кивнул. — До свидания, Столица и Власть. Мальчишка... Саша плюхнулся в отчаянии на колени, после чего впадая в какое-то безумство. Последнее, что он видел перед собой: испуганное лицо Москвы и как тот надрывно прокричал: «Лекаря!»

***

Метаясь по постели в лихорадке, Питер в голове то и дело неосознанно прокручивал зазубренные строки лекций. «Я знаю материал, я знаю. Я готов ответить! Я готов сдать экзамен!» Он даже несколько раз подрывался с перин, припадочно кутаясь в одеяло и быстрым шагом преодолевал расстояние к двери, но чьи-то крепкие руки ловили его, возвращали в кровать и успокаивали почему-то голосом Михаила. — Куда же ты? Отдыхай, тебе необходимо лежать. Нельзя бегать. Или: — Тише, тише. Нужно лечиться. Еще: — Сашенька, милый, лежи. Всё хорошо. А бывало и: — Совсем плохо? Лекаря позовите! Да быстрее, какого беса вы топчитесь! Саша, ласка моя, потерпи. И как от этого петь и летать хотелось. Сегодня легче дышится. Жар спал. Романов открывает слипшиеся глаза и с испугом смотрит на край постели: там, сжавшись, спит Московский. Замученный какой-то, уставший. Но заслышав копошения Саши, подрывается, осматривает. — Милый мой. Ты очнулся? Санкт-Петербург шмыгает носом, прислушивается к себе: нет, уже не плохо. Обычно. Ну, может ещё слабость в руках и ногах, но не мутит. Не тошнит. — Михаил Юрьевич, что... — Голодный? — спрашивает он, вскакивая с постели. — Я принесу бульон. Подожди, хорошо. Тебе надо поесть. — Не уходите, — просит Саша. — Я сдал экзамен? Не помню, я сдал? Москва заметно вздрагивает и аккуратно присаживается обратно. Заправляет каштановые волосы за чуть покрасневшие уши и легонько шепчет: — Сдал, конечно. Я сейчас позову слуг, пускай ванну приготовят. А я за обедом. Минутку... Петербург откидывается на подушки и уныло улыбается. Сдал, как же. Пожалели. Не нужно ему этого. А потому, поправившись, он снова без запинки читает темы. Москва слушает внимательно и без обсуждений ставит «отлично».

***

«Михаил Юрьевич. Мне безумно стыдно перед Вами. Не далее, как вчера, я вспомнил, что наговорил Вам в день экзамена. Прошу простить меня за это. Я вовсе не горжусь тем, что я Столица и не вижу своей власти над Вами. Прошу меня простить. Если я сильно оскорбил Вас, то приму любое наказание. Ваш С-П. А.Р.»

«Александр Петрович, полно. Я долго пытался вывести Вас на эмоции, у меня получилось. Только не подрасчитал. И это мне безумно стыдно перед Вами. Я замучал Вас. Вы - умница. И заслуживаете лучшего. Удачи Вам в дальнейшем. Даст Бог, свидимся. Отныне, связанный властью, М. Ваш М.»

***

Наши дни. — Ты сам не свой, — Миша отбирает у засыпающего Саши документы. — Иди спать. — Тут немного, дай я допишу. — Я сказал, чтобы ты шёл в постель. Живо. Романов фыркает, сладко потягивается и лениво встаёт из-за стола. Подходит ближе вопреки сказанному его мужчиной, обнимает со спины и повисает. — Миш... — Что тебе? — наигранно злится. — Ты правда Тогда ненавидел меня? Москва смягчается. — Ты каждый год об этом спрашиваешь уже невесть сколько лет! Думаешь, услышать другой ответ? — Скажи. Тот разворачивается, касается тёплых щек своего обожаемого Сашеньки и склоняется для поцелуя. — Я всю жизнь тебя любил. Романов тает как и всегда, а потом, довольно подхватив свои вещи, уходит в спальню, куда столь поспешно бежит и сам Московский. Этой ночью они не уснут.