Пчёлка

19 мая 1308 года, дневная четверть

Когда первые люди явились в эти края, их взору предстал великий город. Посреди вересковой пустоши возвышалась рукотворная гора – колоссальный многоэтажный дом в форме ступенчатой пирамиды. Шестиугольная планировка ясно указывала, что город воздвигли Перворождённые дети Всематери, загадочные енохианцы. По пути на север люди уже видели другие их строения, хоть и гораздо меньшего масштаба. Вождя людей звали Батори. Он был могучим воином, расчленителем и кровопийцей. Он силой взял власть и силой её удерживал. В бою он сражался двумя секирами, стремясь пролить в два раза больше крови. Три тысячи мужчин, женщин и детей покорно следовали за ним, признавая своим владыкой. Величие города очаровало Батори: он решил изучить это место и, если будет на то воля Всематери, завладеть им. Советники вождя напомнили ему об опасностях, которые могли таиться в строениях Перворождённых. Чародеи-люди повелевали стихиями, мыслями и плотью, однако енохианцам подчинялось само пространство-время. Ходили слухи о залах, где время текло иначе, и коридорах, тянувшихся без конца. О дверях, возвращавших обратно в ту же комнату, и лабиринтах, медленно сводивших с ума. Что, если не все енохианцы угасли, поддавшись Тоске? Выслушав советников, Батори заявил, что удача сопутствует храбрым. Его любопытство и жажда власти были столь велики, что в душе не нашлось места для страха. С великой осторожностью и священным трепетом люди отправились следом за вождём. Разделившись на отряды, они блуждали по коридорам-улицам и шестиугольным залам, озарённые холодным пурпурным светом шестигранных светильников. Город-дом выглядел пустым и покинутым: похоже, енохианцы забрали отсюда всё ценное. Никто не погиб ни в первый день, ни в первую неделю, и тогда Батори объявил, что город станет для племени новым домом. Места здесь хватило бы на триста тысяч жителей, так что каждая семья могла подобрать комнаты себе по вкусу. Никто не стал перечить вождю, когда тот назвал город в свою честь – Баторешти. В разговорах, однако, поселенцы звали его иначе – Улей.

* * *

Родовой замок Орлоков находился в двадцати верстах выше по течению Кришаны, и Андраш добрался до города на грузовой барже. Река, выпрямленная и углублённая, с облицованным руслом, делила Первый Надземный уровень на две геометрически идеальные половины. По обеим сторонам от Верхних Речных ворот свисали иссиня-фиолетовые знамёна с парой серебряных топоров. «Удача сопутствует храбрым» – гласил девиз над воротами. Перед тем, как сойти на причал, юноша извлёк из-за пазухи Лучезарное Око Сиадоны и поочерёдно коснулся пальцем каждого из семнадцати лучей. Когда-то этот бронзовый амулет принадлежал покойной матушке. Он не позволит ужасу одолеть себя. Он не устрашится тьмы и того, что таится во тьме. На причале дежурили восемь стражников в кольчугах и иссиня-фиолетовых, как герб, табардах. Четверо опирались на алебарды и вульжи, двое держали в руках арбалеты, ещё двое удерживали на цепи грессенских гончих. Андраш невольно поёжился при виде этих псов-ведьмодавов: чудовищные челюсти могли прокусить доспехи, на ошейниках тускло блестели серебряные шипы. – Ну-ка, красавчик, поглядись в зеркало, – добродушно повелел толстый бородатый стражник. Андраш подчинился без возражений: зеркальные проверки на входе и выходе были обязательны в каждом городе Паннонии. Здесь изготовители зеркал наносили на внутреннюю поверхность стекла не ртуть и не олово, а освящённое серебро, реагировавшее на диаболику – нечистую силу. Человек, болеющий вампиризмом, отразился бы в таком зеркале как размытое грязно-серое пятно, отвратительная живая клякса. Баторешти, «Город, Лишённый Солнца», был истинным раем для вампиров, и потому серебряные зеркала висели здесь на каждом углу. Вместо пятна в зеркале показался бледный худощавый юноша двадцати лет от роду. Чтобы не привлекать внимание, Андраш нарядился как можно скромнее, ни дать ни взять – помощник нотариуса или кто-то из младшего духовенства, однако манера держать себя выдавала в нём аристократа. Он считался бы красавцем, – за точёные черты лица, высокий лоб, брови-полумесяцы и острый прямой нос, – но всё портили слишком полные, словно у занзаберийца, губы. Андраш ненавидел свои мясистые губы и мечтал о густых закрученных усах, чтобы прикрыть этот срам. На плечи падали каштановые кудри. Оттенок глаз был медово-янтарным, в точности как у матушки. – Не вампир, вот и славно, – улыбнулся стражник. – Добро пожаловать в Улей!

* * *

– По Двадцатой линии дойдёшь до церкви святого Вэлэриу Скарашоарского, там увидишь спуск на Первый Подземный. Вот справа от него – как раз вход в прецепторию. Там столько Неясытей, что точно не проморгаешь. – Бла-бла-бла-благодарю сердечно, – сказал Андраш городовому. Не успел он сделать и пары шагов, как его окликнули. – Эй, любезнейший! Постойте! Он обернулся. К нему семенил тщедушный сгорбленный человечек в скромной чёрной одежде. Чёрными были и волосы, и глаза, лишь кожа отличалась какой-то болезненной белизной, словно у могильного червя. В цепких паучьих лапках незнакомец держал саквояж из чёрной кожи. Его взгляд, казалось, подмечает каждую деталь. Андраш нервно сглотнул и отступил на шаг. – Вы держите путь в прецепторию Неясытей, верно? – спросил человечек. Андраш молча кивнул. – Так уж вышло, что вы спросили дорогу у того городового, у которого хотел спросить я, – человечек неловко улыбнулся. – Видите ли, я тоже туда направляюсь. – Какое сов-сов-сов-падение... – пробормотал юноша. – Возлюбленная Всематерь ничего не оставляет на волю случая, – возразил человечек, назидательно воздев палец. – Вы не будете против, если мы продолжим путь вместе? Когда Шимона Самарийского спросили, кто богаче всех на свете, он ответил – странник, встретивший спутника. Кстати, Блаженный Венценосец Шимон тоже страдал от логоневроза, и это не помешало ему стать одним из величайших богословов. Улыбнувшись, человечек протянул руку. – Если намереваетесь вступить в Орден, то будем знакомы.