Звезды

Новое падение с четверного луца заставляет проехаться бедром по льду, еще больше сдирая кожу, даже сквозь штаны. Вновь кривая ось, что поспособствовало сорванному элементу. Или плохой заезд? Может быть и неудачный толчок. Петя уже не разбирал ошибки, просто пытался сделать чисто, но сегодня вообще не шло. Как назло, Дайнеко сегодня не присутствовала, и Гуменник был посвящен сам себе. А для себя он был самым бескомпромиссным критиком. Пока не получится стабильно и идеально — со льда не выйти. И без разницы ему было на то, что колени уже сбиты до темнеющих синяков. Кожа на бедре наладом дышит, стертая до капилляров из-за многочисленных падений с многострадального лутца. И вообще ему все равно было на то, что с каждой новой попыткой, вставать все труднее и труднее, а движения все дерганее и раздраженнее. Но остановится сейчас, казалось предательством для Пети. Предательством целой страны, что выбрала его, остальных спортсменов, которые, по его мнению, явно были достойнее. Предательством собственных амбиций и ориентиров. Он шел к этому моменту всю свою осознанную и не слишком жизнь. К его Олимпиаде. Но до нее еще несколько тяжелых месяцев, наполненных ежедневными и многочисленными тренировками, национальными стартами. А он уже выжат до предела, как физически, так и морально. Внутри было пусто, гладко, как и поверхность льда под лезвием конька. Вновь заходит на лутц, звук скрежета металла о лед отдается громом в пустом здании арены, в голове Пети, больно сдавливая виски. Однако приземление снова не выходит, и он валится, проезжая пол метра, на том самом, наболевшем бедре, где от трения ткани и льда кожа грубеет, и образовывается гематома от частых падений. Ногу жжет тупой болью и холодом, пробирающим до самой кости, забирающимся внутрь и остающимся тяжелым осадком на душе. А глаза застилает непривычная мокрая пелена, но Петя сдерживается, как и обычно. Хотя в этот раз не выходит, и первая горячая капля срывается с ресницы, скатываясь по щеке. Второй не следует. Ее просто нет. Петя не умеет плакать, а это просто реакция на боль, на то, как пусто внутри и на арене. Тяжелый вздох вырывается из груди, а Гуменник не спешит вставать, так и лежа на льду, позволяя морозить и так мертвецки холодные конечности. Стараясь заморозить плавящийся от мыслей мозг. Одиночество и радует и пугает одновременно. Когда кто-то рядом, проще сдержаться, проще быть привычным. Просто потому что по-другому никак. Просто потому что нет варианта быть слабым в глазах других. Олимпийская надежда не может ломаться. Не может падать, сбивая колени. Не может не оправдаться. От него ждали успеха, особенно после выигрыша квалификационного турнира. Но многие не понимали, что уровень совсем разный. Семиквадка на Олимпиаде против нестабильного одного четверного у некоторых участников квалификационного. Небо и земля. Петя хотел удивить, показать себя и свои пять четверных. Но как, если лутц никак не выходит? Как, если он сам в себя не верит, не говоря уже о кучи шумихи в интернете, где говорят о том, что он несправедливо выбран. На самом ли деле было так? Петя не знал. И не хотел бы знать. Единственное, чего он хочет, это чистый прокат. Это вновь поможет обрести ту легкость, уверенность, что была в нем раньше. Но как, если он валится даже с самого стабильного прыжка? Он вновь не знал. Просто внутри жила потребность не разочаровать, не подвести страну, себя, болельщиков. Тех, кому он не безразличен. Лед обжигал пальцы, что неосознанно водили подушечками по бороздам, оставшимся от многочисленных скольжений и падений. Так было спокойнее. Возвращалось ощущение того, что он может чувствовать что-то кроме боли. Холод. — Петь, все в порядке? — знакомый голос раздается со стороны неосвещенных небольших трибун. Понимание того, что он не один, заставило вскочить на ноги, проводя по щеке, в попытках утереть след слезы, уже давно высохшей и невидимой. Но Петя все равно чувствовал, как она стягивала кожу, будто указывала на его слабость, на то, как он стремительно ломается внутри. Коля уже стоял у бортика, сойдя с трибун сразу, как только Петя упал вновь. Наблюдать сегодня за ним было страшно. Будто бы подсматриваешь за чем то столь диким, ошалело больным. Но Угожаев все равно приходил. Каждый день, после окончания своей тренировки, пробирался обратно, стараясь быть незамеченным Петей. И получалось. Тот слишком поглощен тем, что происходит внутри, чтобы лишний раз окинуть каток взглядом. Но Коля был рад возможности наблюдать, просто потому что знал, как страшно бывает, когда ты один. Наедине с неудачей и болью, зависшими над головой словно Дамоклов меч. Петя стоял посреди катка, столь беззащитный, каким его еще Коля не видел. Он остервенело тер щеку, по которой минуты назад скатилась капля, горячая, страшная в своей необузданной силе. Коля видел, что Петя впервые не сдержался. Как упал на лед, не пытаясь встать, позволяя эмоциям выйти наружу. Впервые перестав бороться. Именно это было самым страшным сегодня для обоих. Петя слишком устал, слишком напряжен, слишком много "слишком", что были в его привычной череде тренировок, выбивая из размеренного состояния. Теперь Гуменник был дерганый, постоянно бледный и раздраженный. Особо молчаливый. Он и раньше не отличался разговорчивостью, но сейчас вообще замкнулся, становясь тенью, методично продолжавшей убивать свое тело на тренировках. — Ты что тут делаешь? — все же вырывается тихо, почти обреченно от того, что нашелся свидетель его слабости. Но приглядевшись понял, что это Коля, еще недавно вышедший во взрослые. Коля, который всегда равнялся на него, смотрел с тихим восхищением. Коля, который молча подавал бутылку воды и кидал банан в раздевалке, когда Петя вновь забывал поесть. Хотя сам Угожаев не ест их, для Пети носит. Тот подмечал все маленькие детали, проявления искренней заботы. Без вечных вопросов о том, готов ли к Олимпиаде. Без просчитывания шансов на победу. Без разговоров о неудачах. А просто с новым шарфом, оставленным у Петиной сумки в раздевалке, потому что тот ходит вечно без шапки и с открытой шеей. С тихим "молодец", когда они проходили рядом, в коридорах арены. С мягким взглядом, смотрящим на Петю во время группового льда. С такой чистой в своем проявлении заботой, что впервые Гуменнику не хотелось оттолкнуть, привычно закрываясь. А хотелось довериться, поделиться. И от того, что это именно Коля увидел его слабость, становится легче. Что это не те, кто шушукаются за спиной, пока Петя тенью сидит в углу раздевалки, шнуруя коньки. А Коля. Заботливый и ненавязчивый. С таким обеспокоенным взглядом сейчас. — Я просто смотрел, а ты долго не вставал, и я подумал... вдруг что, — медленно, с большими паузами для подбора слов, говорил Коля, видя, как Петя подъезжает ближе, опираясь о бортик рядом. Это грело, вызывая внутри Угожаева радость того, что тот не отдалился, не прокричал убираться и не мешать. А просто подъехал, осторожно смотря. Позволяя Коле видеть в ответ. — Я в порядке, — звучало приглушенно, и так убедительно, что наверное любой бы поверил. Но не Коля. Он знал, что нет. Видел своими глазами, как Петя ломался последние месяцы. Как раньше стабильные элементы сыпались. Как Дайнеко охала и ходила за советами к Москвиной. Как гас взгляд Гуменника с каждым днем, с каждым новым падением. — Нет, — вырывается против воли, слетая с губ быстрее, чем он успевает подумать. А Петя просто смотрит в ответ, так тихо и обреченно, что страшно уже обоим. Это "нет" обличило то, что так пытался скрыть Гуменник, закапывая в себе. Но вдруг, в его глазах что-то проблескивает. Что-то похожее на принятие, понимания того, что от себя не убежишь. Не убежишь от боли и синяков на теле, от содранной кожи. И от Коли тоже, потому что своей искренностью привязал покрепче любой веревки. — Знаю. Но буду, — совсем немного приподнимая уголок губы, отвечает Петя. И от этого обещания становится легче, и вздох вырывается изнутри, будто часть напряжения выходит через легкие. А Коле достаточно обещания, и тот кивает. Петя не из тех, кто нарушает собственное слово. Но все равно переживание есть. Как и желание защитить. И без разницы ему, что он, Коля, младше и неопытнее, и слабее тоже. Просто иррациональная тяга к тому, чтобы уберечь того, кто дорог от проблем. А дорог ли Петя? Больше всех. — Пойдем? Тебе хватит на сегодня, — без особой надежды говорит Коля, не думая, что Гуменник просто согласится. Но смотреть на то, как тот убивается, сдирая колени и набивая новые синяки было невмоготу. А Петя, неожиданно для себя, кивает, и едет к выходу со льда, чувствуя спиной удивленный и удовлетворенный взгляд, провожающий его, сильно похудевший в последнее время, силуэт. И как будто теплее становится ледяной коже. И внутри тоже будто не так пусто. До раздевалки идут вместе, почти касаясь плечами, молча. Петя лишних разговоров не жалует, Коля это знает. Видит, какими взглядами он прожигает дыры в тех, кто позволяет себе громко трепаться без остановки, сбивая его настрой. Коля это уважает, хотя сам тот еще болтун. Особенно когда волнуется. Как и сейчас, в прочем. Свет на арене горит только аварийный, в коридорах точно, а в раздевалке вообще мрак. Приходится зажигать фонарик на телефоне, подсвечивая путь для Пети, и получая благодарный взгляд в ответ. Более чем достаточно. Петя привык собираться быстро. После окончания общего льда, он успевает испарится за пару минут, пока в раздевалке не так многолюдно и шумно. Однако сейчас не спешит, наслаждается тишиной и темнотой, разбавляемой фонариком с телефона Коли. С Колей вообще как-то ненапряжно было. Тот всегда уважал границы Пети, просто наблюдая издалека, не стараясь влезть под кожу. Но этим самым уважением влез в мысли, оставаясь там. Смог заполнить хотя бы часть пустоты внутри. Это слегка беспокоило Гуменника. Словно это было неправильно, так думать о парне. О том, кто младше на четыре года. О том, кто даже не участвует в твоей жизни, лишь стихийно появляется, опаляя деликатной заботой, и вновь уходит в тень, наблюдая. Но от этого становилось легче, отступало зияющее чувство пустоты, куда-то на задворки сознания. — Ты как вообще? — вдруг спрашивает Петя, сам от себя не ожидая, как искренне-пытливо прозвучит вопрос. Лицо Коли попадает в зону распространения света фонаря, поэтому Гуменник видит, как брови того едва заметно подлетают, не ожидая такого интереса. Но на губах появляется легкая, смущенная улыбка. А Петя чувствует легкое шевеление внутри, щекотливое, забытое в ворохе проблем и тренировок. Что-то такое, особенное, появляющееся только рядом с Колей. Это опьяняет в своей легкостью, простой, бьющей до боли. До приятной боли, не такой, как на льду. — Я нормально, Петь. Только переживаю, — договаривать за кого и почему не нужно, обоим все и так понятно. — Не стоит, я в порядке, — вновь повторяет, как заученную мантру. Но теперь в ней больше искренности, как и порядка внутри. — Будешь, — мягко поправляет его Коля, будто обещая, решая за Петю. А тот и не против. — Только потому что ты просишь, — кидает он, наконец улыбаясь, заканчивая свои сборы. Гуменник накидывает куртку, застегивая сумку с коньками и закидывая ее на плечо. Хочется выйти на свежий воздух. Уже поздний вечер, скорее всего они единственные на арене, не считая охранников на постах. Слова Коли вызывают небольшую, слегка виноватую, улыбку. Переживает, о нем. Не о результатах Олимпиады. Не о неудачных элементах. А о нем, о Пете. И это отзывается непривычным теплом, пока они выходят на улицу. Ветер обдувает лицо, поднимая пряди, выпавшие из растрепанного хвоста, в воздух. Легкий холод не раздражает, когда не чувствуешь давящего одиночества. Не всегда в компании нужны разговоры, чтобы чувствовать пространство наполнено и свободно. У них так и было. Коля застыл у выхода, поднимая голову вверх, и всматриваясь в иссиня-черное небо, что сегодня было особо ясным. Но обычно Петя не обращал на это внимание, слишком зациклен на насущных проблемах. Но в этот раз он все же решил посмотреть, и не пожалел. Над ними висело петербургское небо, начисто вымытое ветром, без единого облака, что редкость поздней осенью. Звёзд было непривычно много, алмазной россыпью на темном полотне. Они не мигали, они светили ровно и холодно, но в этом холоде было что-то очищающее. Девающее надежду. Впервые за долгое время, ответственность и груз, лежащий на плечах, стали почти невесомыми. Далекими, как огоньки на небе. И оно казалось столь огромным, необъятно прекрасным, что все проблемы казались лишь одними из точек, да и сам Петя стал точкой, маленькой, яркой в своем таланте, сияющей раньше. И наконец-то он начал вспоминать, как это — сиять. — Сегодня звезды ярче, чем вчера, — тихо произносит Коля, стоявший рядом, касаясь плечом Гуменника, возвращая его на землю, обращая Петин взгляд на себя. И в этом взгляде было что-то новое. Вернее хорошо забытое старое. Тот яркий огонек, что сидел внутри, а не просто отражался. Надежда или уверенность, Коля не знал. Но понимал, что вновь приглядывалось что-то важное для Пети. А на лице сама собой растягивалась улыбка, чистая и тихая. — Красиво, — негромко ответил тот, смотря уже на Колю. В ответ поднимая уголки губ, заправляя пальцами растрепавшиеся волосы за уши. Коля уже не понимал, про что Петя. Про звезды или про него? Потому что его пронизывающий взгляд гулял по лицу, цепляясь за пряди волос, пушившихся на лбу, за глаза, яркие, в которых была надежда, забота и отражение самого Пети. Что-то неизмеримо теплое. А Петя думал, когда все успело так поменяться? Когда шкодливый мальчишка, постоянно хохочущий в голос и не видящий дальше своего носа, научился видеть красоту в таких вещах. Как научил Петю этому же? Когда Коля успел так вырасти? Стать не громким и раздражающим, а вдумчивым, надежным. Тем, на кого хочется положиться, кому хочется довериться. Тем, чью внешнюю и внутреннюю красоту видишь одновременно, соразмерно восхищаясь обоими проявлениями. — Петь? — взгляд Коли вновь переместился на небо, оглаживая каждую звезду, ища контуры знакомых созвездий. — М? — Я рядом, если что, — звучало честно, с обещанием поддержки, если она нужна. Без давления и обременения. — Знаю. Спасибо, что показал, — отвечает Петя, снова задирая голову вверх, ловя глазами холодный, но согревающий изнутри, свет. В ответ Коля просто поднимает руку, кладя тому на плечо, слегка сжимая. Обозначая то, что и правда рядом, не только на словах. И Петя знал, что так оно и было. И впервые за прошедшие месяцы чувство одиночества отступало, заменяясь особым теплом.