Две весны Ибрагима.

Весна 1533 года пришла в Стамбул неожиданно рано — ещё до того, как последний снег сошел с величественных сводов Топкапы, а деревья в саду покрылись бело-розовыми красками цветов.  Садовники торопливо обрезали сухие ветви и посыпали дорожки песком.  Ибрагим-паша, возвращаясь с утреннего заседания дивана, на мгновение задержался у фонтана, глядя, как лепестки айвы падают в воду.  — Паша хазретлери, — один из десятков слуг почтительно склонил голову, — госпожа ожидает Вас.  Хатидже. Он кивнул, не оборачиваясь. Его супруга, сестра султана, в последние дни была неспокойна — беременность давалась ей тяжело, и она требовала его присутствия чаще, чем обычно. Ибрагим вздохнул. Он любил её, насколько вообще был способен любить женщину, которую получил как награду, очередной трофей, наравне с заслугой в очередном походе.  Он направился ко входу во дворец, но на полпути его окликнули. — Ибрагим - паша! Её голос был тихим, почти неразличимым в шуме весеннего сада, но он оказался знакомым.  Обернувшись, великий визирь встретился взглядом с Хюррем-султан.  Это было неожиданно. После смерти Луки, после той ночи, когда он заставил её выбирать между прошлым и будущим, между жизнью и смертью художника, они практически не пересекались. Хюррем не простила — нет. Но и месть отложила в долгий ящик.  Он склонил голову в почтительном поклоне.  — Госпожа. Не ожидал вас увидеть здесь.  Пройдём внутрь? — визирь указал на массивную дверь, что служила входом во дворец. Внутри пахло лавандой и чем-то сладким — возможно, теми самыми лепестками, что кружили в воздухе за окном. Хюррем опустилась на диван, приглашая его жестом сесть напротив. Служанки исчезли мгновенно — верная Назлы даже не спросила, нужна ли её помощь. В воздухе стоял отвратительный смрад напряжения.  — Вы смотрели на цветы, — сказала Хюррем.  — Я тоже люблю смотреть на них по утрам. Повелитель раньше присылал мне ветки айвы в покои, — на мгновение её сердце пропустило удар.  Ибрагим молчал. За последние месяцы он заметил то, чего, возможно, не замечали другие: Сулейман стал реже бывать в покоях своей Хасеки, чаще принимал других наложниц, или вовсе проводил ночи один.  — Я не слежу за тем, какие цветы выбирает повелитель, — ответил он. Моя забота - благополучие великой империи и государственные дела.  — Государственные дела, паша? — повторила она с очевидной насмешкой в голосе. — Да, я слышала, вы достойно встретили послов короля Карла. Говорят, Вы вели себя так, будто сами султан.  Ибрагим напрягся, на его лице проступали чувства, близкие к презрению.  — Я исполняю волю повелителя, — сказал он, окончательно обретя контроль над эмоциями.  — Конечно. — Хюррем взяла с подноса чашку с шербетом, но пить не стала.  — Оставим это, — впервые её голос дрогнул. — Я не глупа. Я вижу, что происходит. Для султана отныне я книга, которую он уже прочел от начала и до конца. Невероятной красоты тюльпан, что так долго украшал сад его гарема, который увял окончательно и бесповоротно.  Она замолчала. Ибрагим вдруг понял, что сейчас, в этот самый момент, она уязвима перед ним как никогда прежде. Враг, с которым он сражался годами, сняла доспехи и показала свои раны. И он не знал, что делать с этим знанием.  — Хюррем-султан, — сказал он привычно медленно, — вы - мать шехзаде. Ваше положение…  — Моё положение,— она подняла на него глаза, и в них горел тот самый огонь, который заставлял трепетать всех её врагов, — моё положение держится только на любви султана. Если она угаснет…  — Она не угаснет, — перебил Ибрагим, и сам удивился тому, с какой уверенностью это прозвучало.  Между ними повисла тишина — долгая, тяжелая, полная того, что нельзя было произносить вслух. Хюррем не понимала, зачем она приехала сюда, в логово дьявола, в этот проклятый омут. Ибрагим знал, что он должен встать, поклониться и уйти. Он должен был найти Хатидже, выслушать её жалобы, заверить, что всё в порядке и лечь спать, думая о государственных делах.  Но он не ушел.  — Повелитель не из тех, кто забывает верность.  — Но из тех, кто ищет новое, — возразила Хюррем. И когда найдёт…  — Тогда вы будете бороться, как делали всегда, — закончил Ибрагим. Разве не так?  Она посмотрела на него долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, от чего у Ибрагима перехватило дыхание. То была не любовь, ведь между ними никогда не было любви ни в коем из тысячных ее проявлений. Но сейчас, в этой комнате, где до сих пор стоял запах лаванды и айвы, он вдруг увидел несомненно гордую, но уставшую женщину.  — Вы правы. Простите, что отняла ваше время, паша.  Она подала знак, и Назлы тут же появилась на пороге. Ибрагим поднялся, чувствуя, как затекли ноги от долгого сидения на жестких подушках. У двери он обернулся.  — Хюррем-султан, — сказал он, и она подняла голову. — Цветы айвы цветут только весной. Но айва, которую султан присылал вам, была из Эдирне. Там она цветёт дважды в год.  Он не знал, зачем сказал это. Возможно, чтобы утешить. Возможно, чтобы напомнить : даже когда кажется, что всё кончено, жизнь идёт дальше по тропе, изведанной только Всевышнему. А возможно, потому что в её глазах он смог разглядеть не только ненависть, но и отражение того, что сам давно спрятал в глубине души.