Объект "Незримый"

      Вот хоть убейте, но романтики в творящемся вокруг пиздеце я не находила.              Не то чтобы я была фанаткой вселенной Marvel — так, фильмы иногда смотрела, когда по телеку показывали. Но отрицать, что реальность, в которую я угодила по чьей-то нелепой ошибке, была интересной, не могла. Это определенно лучше, чем бродить по России-матушке, вызывая приступы испуга у наглых бабушек в автобусе. Да и пейзажи здесь куда живописнее: небоскребы, мосты, огни... Правда, крысы по ночам — хоть святых выноси. Много крыс. Как-никак Нью-Йорк.              Пальцами кое-как расчесала спутанные волосы — чище они от этого, конечно, не стали. Но было забавно представлять себя мстительным духом вроде тех, что в японских ужастиках являются. Только вот их видно, а меня — нет. И еще они могут на человека воздействовать, а я со своей грандиозной способностью подмораживать пятки иду лесом, далеко и надолго. Тьфу.              Философские размышления всегда были моей сильной чертой в периоды обострения апатии на фоне стресса. Сейчас стресс вроде прошел, апатия витала в воздухе, но я была относительно безнадежна. Все-таки да, время лечит, но только наполовину. Бродить в бомжатском прикиде было удобно — сомневаюсь, что в моем состоянии одежда вообще может казаться неудобной, но все же как-то это... не круто.              Оно, конечно, понятно. Выгляжу я жутковато, как и полагается убиенной душе, что бродит по бренной земле после жестокой смерти, но хотелось бы экшена в образе. Чтобы красивое белое платье, как у Садако в «Проклятье», или черное, как полагается. А так — не очень. Как-то по-современному, обыденно. Страха я не вызываю, только жалость. Эх.              Так, о чем это я? Прошло уже, наверное, дня три. Точнее не скажешь — время здесь тянется иначе, вязко, как патока. Сейчас я сидела на мосту, свесив ноги в пропасть, обхватив руками перила. Голова моя была между прутьев, металл неприятно оттягивал кожу, но мне было все равно. Солнце светило ярко, за спиной сигналили машины, пробка растянулась насколько хватало глаз. Развлечений не было, занимать себя чем-то было лень. Охота на преступников? Не-а. Пугать гаденышей? Тоже нет.              Было бесконечно скучно и непонятно: сколько еще тут торчать и когда наконец за мной приедет мой экспресс до перерождения?              От затылка до пят пробежала странная волна мурашек. Волосы на руках встали дыбом, я вздрогнула. Что-то происходило. Я с кряхтением оторвалась от перил и встала. Глаза не знали, за что зацепиться, но я отчетливо чувствовала нить, что тянула меня куда-то в сторону пробки.              Притяжение напугало. Оно было властным, не терпящим возражений. И когда наконец причина открылась мне, я обомлела.              Я остановилась напротив старенькой красной машинки, в салоне которой творилась настоящая неразбериха.       — Дени, срочно звони в скорую! — голос женщины срывался на визг.       — Мама, мама, что с дедушкой?! — плакал ребенок.       — Не сейчас, Лили! — женщина склонилась к пожилому мужчине с седыми волосами и причудливыми усами, который судорожно хватался за грудь, пытаясь вдохнуть.       — Алло! Скорая? Моему дедушке плохо! Что? Я не знаю, может, инсульт, инфаркт... Пожалуйста, приезжайте! — кричал в трубку парень.              Дальше я уже не слушала. Старик решил отправиться к праотцам, это читалось в его побелевших губах и стекленеющем взгляде. Было грустно, и всеобщая паника, возможно, затронула что-то внутри, но, честно говоря, мне было все равно. Смерть — она как дверь: для одних закрывается, для других открывается.              Я стояла у двери их авто. Люди засуетились: женщина засигналила, привлекая внимание. Скорая не успеет, я это понимала, понимала и женщина — дочь, наверное. Проехать тут среди пробки будет трудно, да и неизвестно, сколько времени это займет.              Кончики пальцев защипало, и я подняла ладони на уровень глаз. И только сейчас обратила внимание, что все мое тело странно мерцает, словно старая лампа дневного света перед тем, как перегореть. Я нахмурилась, снова перевела взгляд на старика.              Его дыхание было настолько частым, что на лбу выступили крупные капли пота. И когда борьба за жизнь была им проиграна, он, сделав последний, сиплый вздох, обмяк и откинулся на спинку сиденья. Голова его безвольно упала и повернулась в мою сторону. И в тот момент, когда мой взгляд встретился с его помутневшими глазами, моя голова взорвалась болью. Я схватилась за виски, пятясь назад, к краю моста, подальше от этой машины, от этого взгляда...              К машине к этому моменту подбежали люди. Женщина кричала и звала отца, но тот уже не слышал. А в моей голове творилось невообразимое: чужие обрывки мыслей, вспышки воспоминаний, страх, боль, темнота...              — Девушка, вы в порядке? — обеспокоенный голос вырвал меня из этого хаоса. Я опустила руки и выдохнула. Боль прошла так же внезапно, как и появилась. — Девушка?              Тут на мое плечо легла рука. Я вздрогнула так, словно меня коснулись раскаленным железом.              Мои ошалевшие глаза перешли на того, кто ко мне прикоснулся. Какой-то молодой парень смотрел на меня испуганно, но с искренней тревогой.              — С вами что-то стряслось? Вы целы? Давайте присядем.              Я не понимала, что за чертовщина происходит. Но ноги меня больше не держали, а потому я поддалась и опустилась на колени, не отводя взгляда от человека напротив. Я видела его. Он видел меня. Как?              — Боже, вы вся в крови! — он засуетился, снял куртку и прижал к моему затылку. Каково же было его удивление, когда он понял, что кровь давно высохшая, спекшаяся коркой.              — Что? — голос мой был хриплым, чужим.              — Скорая скоро будет, вы не переживайте. — Он заозирался по сторонам и стал звать других. К нам подошла женщина лет пятидесяти, всплеснула руками и прикрыла рот ладонью.              — Боже милочка! Что с вами?!              Полный пиздец.              В себя меня приводил уже мужчина в форме сотрудника скорой помощи. Он опустился на корточки напротив меня и мягко, но настойчиво уточнял, в порядке ли я.              — Да... да, все нормально, — прошептала я, все еще не веря, что меня кто-то видит.              Однако он не поверил, и теперь я сидела в машине скорой и ехала в какую-то больницу, пока тот же сотрудник сидел напротив, задавая вопросы, на которые я с трудом пыталась сочинить ответы. Мысли путались: как? почему? что случилось?              — Назовите ваше имя.       — Бойко Мария.       — Полных лет?       — Семнадцать.       — Родители?       — В России.       — А здесь? Учеба? — он смотрел на меня с сочувствием, записывая что-то в планшете.       — Да... да, учеба.       — У вас есть контакты ваших опекунов?       — Не помню. — В моей голове царил хаос.              Когда машина наконец остановилась и заднюю дверь открыли, я выдохнула. Сотрудник вышел первым, я — следом. Он повернулся ко мне спиной и стал о чем-то переговариваться с водителем. Однако, когда обернулся, его глаза встревоженно заметались по сторонам.              — Мария?       — Да, я тут, — отозвалась я, стоя в двух шагах от него.       — Мария! — Он прошел сквозь меня, даже не заметив, и обратился к прохожим, не видели ли они девушку в крови. Прохожие пожимали плечами.              Я поняла, что снова попала в задницу. Только что была видимой — и вот снова стала призраком.              Я обхватила себя руками и отошла в тень больничного козырька, наблюдая, как суетится фельдшер, разыскивая меня. Хорошо хоть в больницу тащить не стали. Но легче от этого не было. Загадок прибавилось, а ответов — ни одного.              Я не сильна в построении теорий заговора, но понимала, что мое исчезновение на ровном месте могло вызвать ненужные вопросы. И если уж меня никто не видит, я хотя бы могу проследить, как будут заметать следы моей недолгой «явленности миру».              Потому я последовала за потерявшим меня бедолагой к сторожевому посту. Фельдшер — его, кажется, Майклом звали, я краем глаза заметила нашивку «М. Петерсон» — вбежал в маленькую будку охраны, тяжело дыша. Охранник, пожилой мужчина с пышными усами по имени Фрэнк, убрал в сторону свой кофе и надкусанный пончик, вздохнул и подкатил кресло к мониторам.              — Что стряслось, приятель? — лениво поинтересовался он. — Ты выглядишь так, будто призрака увидел.       — Пациентка пропала! Девушка, семнадцать лет, вся в крови! Только что здесь стояла, я отвернулся на секунду — и нет её! — выпалил Майкл. — Фрэнк, давай запись! Камера должна была заснять!              Фрэнк крякнул, нашел нужный обзор — камера охватывала площадку перед приемным покоем — и стал листать запись назад. Я подошла поближе, встав за их спинами. Картинка дернулась, побежала в обратную сторону: машины парковались задом наперед, люди ходили пятясь.              — Стоп! Вот здесь! — скомандовал Майкл.              Фрэнк нажал «плей».              Вот машина скорой подъезжает, паркуется. Майкл вылезает, подходит к водителю — здоровяку по имени Тони — о чем-то переговаривается. Затем задняя дверь открывается, и выхожу я. Стою, щурясь на яркое солнце, поправляю спутанные волосы, оглядываюсь. Майкл оборачивается ко мне, что-то говорит, потом отворачивается к Тони... и пуф. Меня нет. Просто растворение в воздухе. Без спецэффектов, без вспышки. Стояла — и нет.              Я даже присвистнула. Эпично развеялась.              Фрэнк оторопело уставился на экран. Прожевал пончик. Переглянулся с Майклом. Снова уставился на экран. Перемотал назад. Проиграл еще раз. Медленно, покадрово. Вот я есть. Вот кадр. Еще кадр. Пустота.              — Что за чертовщина? — выдохнул он, сдвигая фуражку на затылок и почесывая лысину. — Розыгрыш? Фотошоп?              — Ты у меня спрашиваешь? Я сам в шоке! — Майкл запустил пятерню в светлые волосы и заметался по будке. — Она же настоящая была, Фрэнк! Я её трогал, слышал! Пульс проверял! — он вдруг остановился. — Господи, у меня же запись на планшете... — он достал планшет, уставился на экран. Там была анкета, которую он заполнял. Имя, возраст, жалобы... пустые поля. И ни одной фотографии. — Да быть такого не может...              — Звони... кому-нибудь, — неуверенно предложил Фрэнк. — В полицию? В ФБР?              — В полицию? — голос Майкла дрогнул. — И что я им скажу? Девушка-призрак материализовалась, я её в больницу вез, а она рассосалась? Меня же самого в психушку упекут!              — Ну не мстителям же звонить, — хмыкнул Фрэнк, но как-то нервно. — Хотя... в Нью-Йорке чего только не бывает после того, как инопланетяне через червоточину полезли.              Я хмыкнула, но они не услышали.              Майкл тем временем достал телефон, долго смотрел на него, потом на монитор, потом снова на телефон. Набрал номер.              — Алло... это скорая, борт 214... Слушай, Стив, тут такое дело... Нет, не авария. Пациентка пропала. Нет, не убежала. Просто... испарилась. Да я знаю, как это звучит! Но есть запись с камеры, Фрэнк подтвердит! Я не пьян! — он уже почти кричал. — Что значит «отдохни после смены»? Мне надо, чтобы кто-то объяснил, куда делась девушка, которая только что сидела у меня в машине!              Фрэнк сочувственно похлопал его по плечу и налил кофе из термоса. Майкл отказался, продолжая что-то объяснять невидимому собеседнику, который, судя по всему, рекомендовал ему выспаться и забыть про галлюцинации.              Фрэнк дожевал пончик, запил кофе и крякнул.              — Слушай, Майкл, — начал он философски. — Может, ну ее? Подумаешь, испарилась.              Майкл замер.              — В смысле — «подумаешь»? — его голос сорвался. — Фрэнк, ты вообще соображаешь? Человек взял и исчез! У меня на глазах!              — Ну, — Фрэнк пожал плечами. — Мистика. Всякое бывает. Ты в Нью-Йорке живешь или где? Тут люди в метро каждую неделю пропадают. А эта... может, она не совсем человек была? — он понизил голос. — Слышал про этих, как их... нелюдей? Беглецы там всякие. Или пришельцы. Вон, в новостях показывали — некоторые умеют становиться невидимыми.              — Она не невидимой становилась! — всплеснул руками Майкл. — Она исчезла! Растворилась!              — Для науки — может быть, — Фрэнк кивнул. — А для начальства — одна фигня. Ты документы на неё заполнил?              — Нет, — Майкл помрачнел. — Она ничего внятного не говорила. Имя сказала, возраст, а остальное — вода. Я даже страховку не успел спросить.              — Ну вот, — Фрэнк развел руками. — Документов нет, страховки нет, родственников нет, трупа нет. Была девушка — и нет девушки. Значит, и проблемы нет. Подумаешь, показалось с переработки.              — Фрэнк! — Майкл схватился за голову. — Ты сам видео видел! Она там есть, а потом её нет!              Фрэнк на секунду задумался, почесал лысину, потом резво крутанулся к монитору и нажал «delete» на нужном файле.              — Всё, — объявил он. — Не было видео — не было проблемы. Сбой системы. Мало ли, техника глючит.              — Ты охренел? — Майкл подскочил к нему, но было поздно. — Это же улика!              — Доказательство чего? — хмыкнул Фрэнк. — Что ты призраков ловишь и в больницу возишь? Тебе это надо — прославиться на весь Нью-Йорк как парню, который с привидениями разговаривает? Будешь по ютубу гулять с подписью «сумасшедший фельдшер». А мне тут работать еще. Не хочу, чтоб каждый день любопытные в записях ковырялись.              Майкл открыл рот, закрыл, снова открыл. Похоже, аргументы Фрэнка начинали доходить.              — Но как же... — выдавил он. — Она же была... настоящая. Я её чувствовал.              — А может, она и есть настоящая, — Фрэнк пожал плечами. — Просто не совсем живая. Или не совсем мертвая. Вон, по телеку байки травят про вампиров, оборотней. Раньше сказками считали, а теперь — вон оно как. Может, это душа неприкаянная. Ты её трогал — холодная была?              — Не проверял, — растерянно ответил Майкл. — Я пульс щупал, вроде нормальный... Хотя пальцы у неё прохладные были. Я ещё подумал — шок, давление упало.              — Ага, — Фрэнк кивнул. — Давление у неё упало. Прямо в небытие. Слушай: вали домой, выпей виски, поспи. Завтра новая смена, живые пациенты. А эту... ну её. Не твоего ума дело. Если кому надо будет — сами разберутся. Вон, есть специальные. Мстители, ФБР, Щ.И.Т. какой-нибудь.              Майкл еще несколько секунд колебался, потом устало опустился на табурет.              — Чёрт, — выдохнул он. — Я всё это время думал, что у меня крыша едет. А ты говоришь — нечисть.              — Я говорю — мало ли, — поправил Фрэнк. — Ты лучше скажи: она злая была? Угрожала?              — Нет, — Майкл покачал головой. — Наоборот. Растерянная. Бледная, волосы спутанные, в крови вся... Жалко её было.              — Ну вот, — подытожил Фрэнк. — Добрая душа. Такие не опасные. Может, просто помощи просила. Или попрощаться с кем хотела. А ты её в больницу повёз. Ну и рассосалась, когда поняла, что не туда едет.              — Логика у тебя, Фрэнк, — хмыкнул Майкл. — Как у деревенского знахаря.              — А я из Техаса, — ухмыльнулся охранник. — У нас там такого дерьма — вагон. Призраки на ранчо, огни в пустыне, коровы дохнут без причины. Привык я, что не всему есть объяснение. Так что не парься. Иди домой.              Майкл тяжело поднялся, поправил форму, уже собираясь уходить, но на пороге обернулся:              — Фрэнк, а видео... Ты правда удалил?              — Стер подчистую, — кивнул тот. — Не было ничего. Ни девушки, ни призрака, ни проблемы. Была тяжелая смена у уставшего фельдшера, которому померещилось от недосыпа.              — Спасибо, — тихо сказал Майкл и вышел.              Фрэнк проводил его взглядом, допил кофе, покосился на монитор. Потом почесал затылок и пробормотал:              — Чёрт, а девчонка и правда была... Интересно, она сейчас тут? Слышит нас? — Он обвел взглядом будку, задержался на углу, где стояла я. — Ладно, красавица, если ты здесь — бывай. Не балуй. А то знаю я вас, духов неприкаянных. То пошумите, то светом помигаете. У меня давление, мне волнения ни к чему.              Я улыбнулась, хотя он меня и не видел.              — Не буду, — пообещала я тихо. — Отдыхай, Фрэнк.              Он словно услышал — поежился, хотя в будке было тепло, и налил себе новую чашку.              Я выскользнула из будки, оставив Фрэнка допивать кофе. Забавный дед. Половины не понимает, но как-то по-своему мудро рассуждает.              Напевая под нос, я побрела по территории больницы. Ноги сами несли куда-то, а я не сопротивлялась. Всё равно делать нечего, а тут хоть обстановка сменится.              Больница выглядела ультрасовременно. Даже интересно стало — сколько бы с меня взяли за услуги, будь я живая и при деньгах. Наверняка целое состояние. Всё белое, стерильное, везде огромные окна от пола до потолка. Солнце заливало коридоры, создавая ощущение, что ты не в больнице, а в космическом корабле.              Я зашла в главный холл и присвистнула. Ну ни хрена себе. Посреди холла, под стеклянным куполом, красовался настоящий фонтан. Не какая-то плевательница, а приличное сооружение — чаша из белого мрамора, струи бьют вверх, переливаются на солнце, вода журчит успокаивающе. Вокруг пальмы в кадках, скамеечки, люди сидят с книжками, в телефонах, просто смотрят на воду. Рядом — кафе со стеклянными витринами, полными сэндвичей и разноцветных пирожных.              — Вот это больничка, — пробормотала я. — У нас в России поликлиники с облупленными стенами и запахом хлорки. А тут — курорт.              Я присела на край скамейки рядом с пожилой женщиной, кормившей голубей крошками от круассана. Она меня не видела, так что никто не возражал. Посидеть, посмотреть на людей — тоже развлечение, когда ты призрак без телефона и книжки.              Мимо проходили люди. Медсёстры в светлой форме цокали каблучками по блестящему полу. Врачи в белых халатах с важным видом обсуждали что-то медицинское. Посетители с цветами и шариками. Дети носились вокруг фонтана, пока родители пытались их утихомирить. Обычная жизнь.              Я смотрела на них и чувствовала отстранённость. Вот они — живые. Дышат, чувствуют, радуются. А я... что я? Тень. Призрак. Ошибка вселенной.              — Красиво тут, — прошептала я, глядя на игру света в воде.              И вдруг холодок в груди шевельнулся. Я нахмурилась, прислушалась. Ничего особенного вроде не происходило. Фонтан журчит, люди ходят. Но что-то было не так. Что-то неуловимое, как далекий звук, который слышишь краем уха.              Я поднялась и огляделась. Взгляд упал на мужчину в углу холла. Средних лет, небритый, в потертой кожаной куртке. Он не смотрел ни на фонтан, ни в телефон, ни на людей. Он смотрел прямо перед собой, и губы его шевелились, словно он разговаривал сам с собой.              Странный тип.              Я подошла ближе. Мужчина не замечал меня, но холодок в груди пульсировал сильнее с каждым шагом.              — Не подходи, — вдруг отчетливо произнес он. Голос тихий, хриплый.              Я замерла. Он смотрел сквозь меня, но казалось, что говорит именно мне.              — Здесь опасно.              Я обернулась. Может, он кому-то другому? Но вокруг никого не было.              — Ты меня видишь? — спросила я.              Он поднял голову и уставился прямо на меня. Глаза мутные, белки желтоватые — то ли больной, то ли пьющий. Но взгляд — цепкий, осмысленный.              — Вижу, — сказал он. — И не только тебя. Много всего вижу. Им всем здесь не место, но они приходят. К смерти тянутся.              Я похолодела. Температура вокруг меня, кажется, упала на пару градусов.              — Кто ты? — выдохнула я.              — Тот, кто видит мертвых, — усмехнулся он безрадостно. — И тебя вижу. И того старика, что за тобой тащится.              Я невольно обернулась. Никого. Пусто. Только фонтан журчит.              — Какого старика? — спросила я настороженно. — Я никого не вижу.              Мужчина скрестил руки на груди, куртка жалобно скрипнула. Он хотел сплюнуть, но в последний момент передумал. От него несло перегаром — дешевый виски.              — Который в тебе, — сказал он просто. — Ты его втянула. Сама не заметила.              Я замерла.              — Ты о чем?              — О том и говорю. — Он почесал небритый подбородок. — Ты когда на мосту стояла, старик тот умер. А ты рядом была. Душа из него вышла, а ты — как воронка. Втянула. Такое бывает. Редко.              — Откуда знаешь? — прищурилась я. — Ты там был?              — Проходил мимо, — пожал плечами. — Я вообще много где хожу. Спать негде. А ты светилась, когда его брала. Я и увидел.              Я вспомнила ту вспышку боли. Чужой взгляд в последний миг. А потом — темнота и странное ощущение наполненности.              — Но я не чувствую его, — возразила я. — Мыслей чужих нет, голосов. Только холодок.              — А это смотря как втягивать, — пожал плечами мужик. — Бывает, душа целиком застревает. А бывает — только энергия. Пустая, как бензин. Без памяти, без личности. Просто сила.              Он замолчал и вдруг посмотрел на меня иначе. С болью.              — Ты вообще знаешь, что таких, как ты, почти нет? — спросил он тихо. — Я за свою жизнь только одну такую видел. Давно, еще пацаном был. Жила в нашем районе женщина-призрак. Я её видел, когда она невидимой была для всех. Она по кладбищу бродила, по заброшкам. Мы разговаривали иногда. Она надо мной подшучивала, а я её конфетами угощал.              Я слушала, затаив дыхание.              — А потом она исчезла на пару лет. Я уж думал — всё, растворилась. А потом встретил её на улице. Иду из школы, а она на скамейке сидит, булочку ест. Я чуть сумку не уронил. Она живая была. Настоящая. Потрогать можно.              — Стала материальной? — догадалась я.              — Ага, — кивнул он. — Силы накопила столько, что смогла закрепиться. Мы тогда и сблизились. Я уже взрослый был, лет восемнадцать. Она всё такой же выглядела — молодой. Мы дружили. Я работу потерял, она поддерживала. Несколько лет так и жили. Она квартиру снимала, даже документы сделала. Я думал, всё наладится.              Он замолчал, уставившись в пол. Руки дрожали.              — А потом?              — А потом ей стало мало, — глухо сказал он. — Просто быть видимой, просто есть и пить — ей стало мало. Захотелось больше. Чувствовать острее, двигаться быстрее, быть сильнее. Она начала охотиться на умирающих. Таскала из них силу, как вампир. Я уговаривал, а она смеялась. Говорила — я почти живая. Еще чуть-чуть — и совсем буду.              — И что случилось?              Он сглотнул, провел ладонью по лицу.              — Лопнула. Сидела напротив меня в парке, смеялась, а потом — хлоп. И нет ничего. Только воздух горячий и пустота. Слишком много силы в одном теле. Не выдержала.              Я молчала.              — Ты на нее похожа, — добавил он тихо. — Так же светишься, когда силу тянешь. Только ты, похоже, сама не знаешь, что делаешь. И старика взяла чисто, без души. Это хорошо. Значит, контроль есть.              — А ту женщину... — начала я и осеклась.              — Ту женщину я любил, — закончил он за меня. — И таких, как она, я больше не встречал. Ни до, ни после. Ты — вторая. И то, что ты здесь появилась... — Он покачал головой. — Не знаю, знак это или случайность. Но ты будь осторожна. Сила — как огонь. Греет, пока маленькая. А вырастет — сожжет.              Он с трудом поднялся. Встал, покачиваясь, и посмотрел на меня почти трезвыми глазами.              — Держись подальше от больниц, — сказал на прощание. — И от кладбищ. Ищи другой способ. Или не ищи. Может, лучше быть невидимкой.              — Как тебя зовут?              Он обернулся.              — Том. Просто Том. Раньше был мальчишкой, который дружил с призраком. Потом — мужиком, который её любил. А теперь — просто Том, который слишком много пьет.              — Спасибо, Том.              Он кивнул и побрел к выходу. Я проводила его взглядом, потом посмотрела на свои руки. Чуть более плотные, чем обычно. Чуть более реальные.              Холодок в груди пульсировал ровно. Никаких голосов, никаких чужих мыслей. Только сила. Только возможность быть.              — Я справлюсь, — сказала я тихо. — Я постараюсь.              А может, за ним увязаться? В конце концов, он единственный, кто может меня видеть. Единственный, кто знает хоть что-то про таких, как я.              Заторможенно постояв, я развернулась и потопала за ним. Том уже вышел из больницы и сейчас брел по парковке, пошатываясь. Я нагнала его у выхода на улицу.              — Том, подожди.              Он остановился, но не обернулся.              — Отвянь.              Я не обиделась. Слишком многое поставлено на карту.              — Я не буду мешать, — сказала я, заходя вперед и заглядывая ему в лицо. — Просто... можно я рядом побуду? Ненадолго. Я ничего не прошу — ни еды, ни денег. Просто... ты единственный, кто меня видит. Единственный, кто знает, что я существую.              Том посмотрел на меня мутными глазами. В них плескалась усталость, боль и еще что-то — может, жалость.              — Девчонка, — сказал он хрипло. — Ты хоть понимаешь, что я — не лучшая компания? Я пью, ночую где попало, от меня воняет, и у меня башка едет от всего этого дерьма.              — Понимаю, — кивнула я. — Но других вариантов нет. Я здесь совсем одна. Никто меня не видит, никто не слышит. Я уже начала думать, что схожу с ума. А тут — ты.              Он долго молчал, разглядывая меня. Потом вздохнул и пошел дальше, но медленнее, будто давая шанс идти рядом.              — Ладно, — буркнул он. — Но если начнешь светиться и тянуть силу рядом со мной — я тебя брошу. Я это уже проходил.              — Не буду, — пообещала я. — Я даже не знаю, как это делается специально. Всё само...              — Само оно только в первый раз, — перебил он. — А потом поймешь, как это работает, и захочешь снова. Все хотят. Сила — как наркотик. Сначала просто греет, потом уже жить без нее не можешь.              Я промолчала.              Мы вышли на улицу. Нью-Йорк встретил шумом машин, гудками, обрывками разговоров. Где-то выла сирена, над головой пронесся вертолет. Том шел, не разбирая дороги, но каким-то чудом не попадал под машины.              — Ты куда сейчас? — спросила я.              — К себе, — буркнул он. — Если это можно назвать своим.              — А что там?              — Картонка, пара одеял и куча мусора. Район не лучший, но меня там знают, не трогают.              Я представила подвал или место под мостом рядом с пьяным бомжом и почему-то не почувствовала отвращения. Только странное спокойствие. Хоть кто-то.              — А ты не боишься, что я тебя ночью того... — я не договорила, но он понял.              — Боюсь, — честно ответил Том. — Но мне терять нечего. И потом, — он покосился на меня, — ты вроде не такая. Пока.              — Спасибо, — тихо сказала я.              — Не за что. — Он остановился у обшарпанного здания с заколоченными окнами. — Пришли.              Я посмотрела на дверь в подвал, на мусорные баки, на облупившуюся краску. Место было так себе. Но это было первое место, куда меня кто-то пригласил.              — Заходи, — Том толкнул дверь. — Только осторожно, ступеньки там... того.              Я шагнула внутрь.              В подвале пахло сыростью, старыми тряпками и еще чем-то кислым. Свет почти не проникал — только из маленького окошка под потолком, затянутого пылью. Том нащупал свечной огарок, чиркнул спичкой — стало чуть уютнее.              Обстановка была спартанской: картон на полу, сверху два замызганных одеяла, в углу куча тряпья, пластиковые бутылки, старая куртка на гвозде. В другом углу — стопка книг, перевязанная бечевкой, и ржавый чайник на плитке.              — Располагайся, — Том махнул рукой в сторону картонок. — Не сахарная, не растаешь.              Я присела на край, поджав ноги. Том плюхнулся рядом, достал из-под тряпья початую бутылку, отхлебнул из горла. Поморщился, протянул мне:              — Будешь?              — Я не пью, — отказалась я. — Да и не знаю, сработает ли. Я вообще еду не пробовала с тех пор, как...              Я запнулась. Том понимающе кивнул, убрал бутылку.              — Да уж, — выдохнула я, оглядываясь. — Эстетичненько. Прямо «Вог» бы приехал, интерьер для фотосессии снимать.              Том хмыкнул.              Я помолчала, потом спросила:              — А на работу не устраиваешься? Или из-за ненадобности?              Он покосился на меня.              — Работу, — сказал он медленно, — надо хотеть. А я не хочу. И не могу.              — Почему?              — А ты видела, кто меня на работу возьмет? — Он развел руками. — С таким даром? Я ж людей пугаю. Они не понимают, с кем разговаривают, но чувствуют — что-то не так. Отворачиваются, уходят, увольняют. Я пробовал. Стройка, грузчик, дворник... Везде одно и то же. Месяц-два, и начинается: «Том, с тобой что-то не так», «Том, от тебя мурашки», «Том, увольняйся».              — А если одному работать? — спросила я. — Ночным сторожем?              — Пробовал, — усмехнулся он. — Три ночи продержался. На четвертую начальник приехал проверить, а я с призраком разговариваю. Тот, который на складе лет двадцать назад повесился. Сидим, чай пьем. Начальник чуть инфаркт не схватил.              Я улыбнулась.              — А ты их всех видишь?              — Всех, — кивнул Том. — Которые здесь, которые там. Иногда кажется, что живых вокруг меньше, чем мертвых. Иду по улице — а они на скамейках сидят, в окна выглядывают, за прохожими тащатся. Только никто их не замечает. Кроме меня.              — Тяжело.              — Привык, — пожал он плечами. — С детства. Мать в церковь таскала, батюшка говорил — дар божий. А я его проклинал лет с тринадцати. Друзья разбежались, когда я начал рассказывать, кто у них за спиной стоит. Девочки шарахались. Один остался.              — А родители?              — Мать умерла, — глухо сказал он. — Отец еще раньше. Я один теперь. Ну, был один, — он покосился на меня. — Теперь вот ты.              Я почувствовала что-то теплое внутри. Не от силы — от простого человеческого «ты теперь есть».              — А я Мария, — сказала я. — Можно Маша.              — Знаю, — кивнул Том. — Ты говорила в скорой.              — Том, — спросила я вдруг. — А других призраков ты видишь часто? Кроме меня и Клэр?              Он посмотрел на меня поверх бутылки.              — Каждый день, — сказал он. — На улице, в метро, в парках. Вон, даже здесь, — он кивнул в угол. — Там мужик сидит. Лет пятьдесят назад помер, а все никак не уйдет. Смотрит на нас сейчас.              Я невольно обернулась. В углу было пусто. Только тени от свечи плясали по стенам.              — А я не вижу, — призналась я. — Вообще никого. Только живых.              Том задумался. Отхлебнул, вытер губы.              — Не знаю, — сказал он медленно. — Может, вы другие. Клэр тоже других не видела. Я ей показывал, описывал, а она только плечами пожимала. Говорила — пустота для нее.              — А в чем разница?              — В силе, наверное, — Том пожал плечами. — Обычные призраки — они как дым. Слабые. Ничего не могут, только смотреть. Иногда звук издадут, тенью мелькнут. Их большинство. А вы... вы другие. Вы можете тянуть силу. Становиться плотными. Может, поэтому вы своих не видите — вы на другой частоте.              — На другой частоте, — повторила я задумчиво.              — Клэр говорила, что чувствовала в себе пустоту, которая хочет наполниться. Как сосуд. Обычные призраки — они целые, просто не там. А вы — будто с дырой внутри. И эту дыру можно заткнуть только чужой силой.              Я прислушалась к себе. Холодок пульсировал ровно. Дыра? Скорее, место, которое всегда было пустым, а теперь начало понемногу заполняться.              — И долго Клэр прожила? — спросила я тихо.              — Лет шесть, как материальной стала, — ответил Том. — А до этого — не знаю. Она говорила, что умерла давно. Что бродила долго, пока не поняла, что может тянуть силу.              — Шесть лет, — прошептала я.              — Но она не сразу лопнула, — добавил Том. — Сначала по чуть-чуть брала, аккуратно. А потом... потом ей показалось, что времени мало. Что она уже старая, хотя выглядела молодо. И начала хватать все подряд.              Я молчала.              — Ты не торопись, — сказал Том неожиданно мягко. — У тебя время есть. Разбирайся потихоньку. Я помогу, чем смогу.              — Спасибо, — выдохнула я.              Он допил остатки из бутылки, поставил в угол. Потянулся, хрустнув суставами, и повалился на картонку, заворачиваясь в одеяло.              — Ладно, — буркнул он. — Я вырубаюсь.              — Окей. Спокойной, — ответила я.              Через минуту раздалось похрапывание.              Я посидела еще немного, глядя на тени от свечи. Потом поднялась и направилась к двери.              Я посидела еще немного, глядя, как тени от свечи пляшут по стенам, а Том во сне подвывает сирене. Потом поднялась, отряхнула то, что когда-то было приличной одеждой, и направилась к двери.       — Пойду проветрюсь, — шепнула я в потолок. — Сон для мертвых — роскошь, которую я пока не заслужила.