Шепчи, шепчи — чтобы прейсподня услышала тебя

      Столица встречала её не золотыми куполами и не торжественными фанфарами, о которых слагали легенды в далёких горных деревнях. Столица встречала её запахом гниющей рыбы с базарных прилавков, ржавым лязгом доспехов стражников, которым давно не платили жалованье, и тем особым, въедливым шумом, который рождается только там, где слишком много людей заперто в слишком маленьком пространстве.       Город кипел.       Каждая его улица была отдельным организмом, больным и лихорадочным. На центральных площадях, где ещё сохранились мраморные статуи древних героев, глашатаи выкрикивали указы императора, и их голоса тонули в гомоне толпы, не достигая даже края площади. В лабиринтах торговых рядов бедняки торговались за каждую медную монету, пытаясь выкроить из ничего ужин для детей, и их надтреснутые голоса сплетались с радостными криками покупателей из богатых кварталов — тех, кто отсчитывал золото не глядя. В закрытых двориках, куда не проникал солнечный свет, пахло кислым вином и дешёвыми духами, и смех чиновников, чьи животы лоснились от жира, разносился по переулкам, заставляя прохожих ускоряться.       Коррупция, жестокость, неравенство — всё это висело в воздухе, как табачный дым в таверне. Ощущалось кожей. Въедалось в лёгкие.       Все знали. Но никто не мог с этим ничего поделать.       Среди этой толчеи, среди выкриков торговок, стука колёс повозок и переливов уличных музыкантов, шла фигура в тёмно-зелёном плаще. Капюшон был натянут глубоко, скрывая лицо, ткань банданы прикрывала нижнюю половину — защита от пыли, от чужих взглядов, от всего того, что могло привлечь внимание. Сапоги ступали бесшумно, мягко, с той осторожностью, которую дают только годы, проведённые в горах, где каждый неверный шаг может стоить жизни.       Фигура двигалась сквозь людской поток, как лодка сквозь водоросли — не толкая, не привлекая внимания, просто находя пустоты там, где их никто не замечал.       Она шла долго. Очень долго. Из дальних земель, названия которых уже начали стираться из памяти, как выцветают старые письмена на солнце. Север? Запад? Может быть, южные хребты, где снег лежит даже в разгар лета? Она уже не могла сказать точно. География потеряла смысл там, где каждый день был похож на предыдущий: дорога, лес, дорога, горы, дорога, город. Дорога без конца.       Даже одежда, которую она носила, была чужой — куплена в разных местах, у разных людей, не имеющая ни почерка её родного клана, ни даже отдалённого намёка на прежнюю жизнь. Тёмно-зелёный плащ из плотной шерсти, защищающий от ветра и дождя. Походные штаны с множеством карманов. Сапоги с цепкой подошвой, подкованные так, чтобы не скользить по мокрым камням. Всё подобрано для одного: быть незаметной, быть мобильной, быть готовой сорваться с места в любой момент.       За спиной — рюкзак, в котором ещё недавно лежали шкуры трёх горных барсов и одного зверя, которого даже в столице назвали бы легендой. Теперь рюкзак был почти пуст, лишь жалобно позвякивали монеты на дне — остатки выручки, которая таяла быстрее, чем снег весной. Торговец на последнем постоялом дворе сбил цену вдвое, увидев её усталые глаза, и она не стала спорить — слишком устала, чтобы торговаться, слишком привыкла, что мир не даёт ей лишнего.       В правой руке — длинный свёрток, замотанный в грубую ткань. Она держала его так, как держат оружие, даже когда никто не смотрит: вертикально, почти как посох, на расстоянии вытянутой руки, чтобы в любой момент можно было либо опереться, либо ударить.       Копьё.       Она сливалась с толпой так же естественно, как тень сливается с сумерками. Не слишком быстро, чтобы не выделяться. Не слишком медленно, чтобы не создавать помех. Просто шла, оглядываясь по сторонам, впитывая информацию, собирая город по кусочкам, как мозаику.       Всё здесь было ей непривычно. Слишком много лиц. Слишком много звуков. Слишком много запахов, которые смешивались в один тошнотворный коктейль из пота, жареного мяса, нечистот и дешёвых благовоний. В горах воздух был прозрачным, холодным, чистым — каждый запах можно было разложить на составляющие, определить направление, расстояние, опасность. Здесь же воздух давил, душил, заставлял дышать чаще, чем хотелось.       Даже сейчас, спустя три года после того, как она покинула родные земли, она не могла привыкнуть к этому.       Не могла привыкнуть к тому, что вокруг постоянно кто-то есть. Что нельзя остановиться посреди улицы, закрыть глаза и просто слушать тишину. Что за каждым углом — новая опасность, новая угроза, новый взгляд, который может оказаться последним.       Она не жалела, что ушла. Там, в горах, её ждали только страх и отчуждение. Клан «Морозных воронов» — так называли её народ на равнинах — не ждал беглянку. Не ждал проклятие, которое она несла с собой. Копьё, вернувшееся почти через полтысячелетия в самое сердце империи, где оно было создано, принесло с собой только боль.       Она не вернётся. Не сейчас. Может быть, никогда. Если вообще сможет вернуться. — Снежинка, ради этого мы шли столько?       Голос возник в мыслях неожиданно — мягкий, чуть насмешливый, с той особой интонацией, которая могла принадлежать кому угодно: старшему брату, учителю, или… тому, кого она носила с собой уже четыре года. В нём не было злобы, но была глубина, которая пугала её в первые годы. Теперь она привыкла. — Ради этого шума ты потратила половину своей жизни… Думаешь, тут есть то, что ты ищешь?       Каждое слово отдавалось в её сознании новым лицом. На миг ей показалось, что голос принадлежит отцу — такой же низкий, такой же уверенный. Потом — матери, с её мягкой укоризной. Потом — старейшине, который провожал её взглядом, полным облегчения и вины.       Она знала эти игры. Он просыпался от «короткого сна» — так она называла часы, а иногда и дни, когда он молчал, давая ей покой. Он просыпался и начинал говорить, примеряя голоса тех, кого уже не было рядом.       Девушка шла, не сбавляя шага. Её лицо под капюшоном оставалось неподвижным. Только пальцы, сжимающие свёрток с копьём, чуть напряглись.       За три года она научилась реагировать на его выходки. Научилась не вздрагивать, когда он говорил голосом мёртвых. Научилась отличать его слова от тех, которые действительно рождались в её собственной голове. Научилась — почти — не бояться.       Он больше не был для неё чудовищем, которое вырвалось из копья в ту ночь и растерзало дюжину человек, пока она истекала кровью на снегу. Он стал… попутчиком. Тёмным, язвительным, иногда жестоким, но — попутчиком. Запертым в одиночестве, которое длилось столетиями. Тоскующим по тому, кого потерял задолго до её рождения.       Она знала эту историю. Узнала её в пути, в обрывках древних легенд, в намёках, которые он сам иногда ронял, когда был в настроении. Но никогда не произносила вслух. Никогда не называла его имени. Никогда не давала ему повода думать, что она знает больше, чем должна.       — Тише, — прошептала она, едва шевеля губами. Голос был едва слышен даже для неё самой, но она знала — он услышит. — Не знаю. Но ты сам говорил, что любишь смотреть на мои неуклюжие попытки найти ответы.       В ответ — тихий смех. Не злой. Почти… довольный.       Никто вокруг не слышал этого разговора. Никто, кроме неё, не знал, что в замотанном в тряпьё копье живёт голос, который может быть голосом кого угодно. Она давно привыкла к этому одиночеству вдвоём.       Толпа качнулась, и её плечо задело чьё-то. Она даже не поняла чьё — мужчина вышел из-за прилавка слишком резко, его руки были заняты кульками, и удар пришёлся вскользь. Кулёк выпал, рассыпав по мостовой какие-то коренья и сушёные травы. — Да понаехало вас, деревенщин! — голос мужчины был злым, но в нём не было настоящей угрозы — скорее усталость и раздражение человека, у которого и без того выдался тяжёлый день.       Она уже не слышала остального. Толпа сомкнулась, и она выскользнула в ближайший переулок, оставляя позади ругань и равнодушные взгляды прохожих.       Здесь, в тени зданий, воздух был прохладнее. Стены домов смыкались над головой, оставляя узкую полосу неба, и запах гниющих отбросов из сточной канавы перебивал даже въедливый аромат уличной еды. Но здесь было тише. И она могла наконец остановиться.       Пальцы, продетые в прорези перчаток, потянулись к завязкам капюшона. Ткань упала на плечи, открывая длинные, когда-то белоснежные волосы. Бандана, защищавшая лицо от пыли, тоже была снята, и она вдохнула полной грудью, чувствуя, как прохлада переулка касается щёк.       Её взгляд упал на лужу, оставшуюся после вчерашнего дождя.       Вода была мутной, по краям уже подсыхала, но отражение было достаточно чётким. Она смотрела на себя — и не узнавала.       Скулы заострились, выделялись резче, чем она помнила. Под глазами залегли глубокие тени, которые не уходили даже после долгого сна — три года скитаний, три года постоянного напряжения, три года жизни в ожидании очередного призыва оставили свой след. Волосы, которые когда-то горцы называли «снежной гривой», потускнели, приобрели пепельный оттенок, и на висках проступили две серебряные нити — возраст? Она была ещё молода. Всего двадцать. Но лицо в луже выглядело на все тридцать.       Только глаза остались прежними. Изумрудно-зелёные, яркие, живые. Но иногда — сейчас, например, — в них появлялось что-то чужое. Зрачки становились вертикальными, как у кошки, а взгляд — отстранённым, будто она смотрела не на своё отражение, а сквозь него, туда, где не было ничего. /Да… Это я. Не та, что была. Но и не та, что ты показываешь мне./       Она знала, что он слышит даже её мысли. Всегда слышит. — Я?! — голос в голове сделал вид, что возмущён. Но возмущение было наигранным, саркастичным. — Ох, боже упаси, Ковентина. Я лишь тот, кто улучшил тебя. Тот, кто дал тебе свободу и учение.       Низкий смех, сменившийся вдруг на женский — её собственный, но искажённый, с металлическим отзвуком. Он играл с ней, как кот с мышью, примеряя новые маски, новые голоса. Хотел заставить сомневаться? Хотел, чтобы она увидела в нём нечто большее, чем проклятие?       Она знала эту тактику. Знала, что за этими словами стоит. Но она была упряма. И он знал это. Знал и ценил.       Имя, которое он только что произнёс, резануло слух. Ковентина. Она почти забыла его за годы странствий. В её памяти оно осталось где-то там, в горах, вместе с отцом и матерью, вместе с кланом, который она покинула. Здесь, в столице, она была просто «та, с копьём». Безликая. Невидимая.       Но он напомнил. — Тише, — попросила она, возвращая бандану на лицо и натягивая капюшон. — Ты вдоволь успеешь наговориться, когда я найду нам комнату на ночлег. Она шагнула обратно в толпу, и он замолчал. Но она знала — он следит. Всегда следит.       Поиски жилья затянулись до вечера.       Она бродила по городу, петляя между кварталами, заглядывая в переулки, запоминая расположение улиц. В горах выживание зависело от того, насколько хорошо ты знаешь местность. Здесь было то же самое. Каждый проходной двор, каждый тупик, каждая таверна, где можно услышать лишнее — всё это становилось частью карты, которую она рисовала в голове.       Но главное, что она делала — слушала.       Слухи в столице роились, как мухи над падалью. На базарах, в харчевнях, на постоялых дворах — везде, где собиралось больше трёх человек, обязательно находился тот, кто знал «свежие новости». И чем страшнее были новости, тем быстрее они распространялись.       Ковентина собирала их по крупицам, складывая в общую картину, и картина эта была тревожной.       Она прибыла в самый разгар войны.       Убит родственник премьер-министра — кто-то из его племянников или кузенов, говорили разное. Убит капитан городской стражи, человек по прозвищу Огр, которого боялись даже в богатых кварталах. Убиты трое сборщиков налогов, пытавшихся выжать последнее из торговцев на южной окраине. Убит влиятельный чиновник из военного ведомства, прямо в его доме, средь бела дня.       Империя трещала по швам. Город захлебывался в крови.       А ещё — были те, о ком говорили шёпотом, на грани слышимого. Наёмные убийцы. Ассасины. Те, кого называли «Ночной рейд».       На стенах, на столбах, на досках объявлений — везде были расклеены их портреты. Четыре лица. Четыре имени. Четыре награды, за которые можно было не работать до конца жизни.       Ковентина остановилась у одного из таких объявлений, делая вид, что поправляет завязку сапога, и внимательно вгляделась в лица.       Девушка с тёмными глазами и катаной, имя которой она запомнила особо — Акамэ. Единственная кто из четверых убийц запомнилась ей... словно она была ей знакома... Но и остальных... Остальных трёх она запомнила очень хорошо.       Она не собиралась их искать. Не ради награды. Не ради мести. Просто — чтобы знать. Чтобы держаться подальше. Потому что ей не нужны были новые враги. У неё уже был один — тот, что жил в её копье. И тот, что шёл за ней по следу три года, оставляя за спиной выжженную землю.       Мысль о нём заставила её ускорить шаг.       Она не знала, где он сейчас. Может быть, в том же городе. Может быть, в соседнем квартале. Может быть, смотрит на неё с другого конца улицы, и жёлтые глаза следят за каждым её движением.       Но сегодня она его не чувствовала. Только собственную усталость и пульсирующую боль в левом предплечье, там, где под тканью рукава горела цифра.       Восемь.       Она коснулась локтя, чувствуя, как символ пульсирует в такт сердцу. Боль прошла давно — она привыкла. Но чувство было. Всегда. Как напоминание о том, сколько раз она ещё может прошептать слова, которые откроют дверь.       Восемь призывов. Восемь раз она может призвать его. Восемь раз — и потом…       Она не думала о том, что будет потом.       К вечеру, когда закат окрасил крыши столицы в багровый цвет, она нашла комнату.       Это был бедный район на самой окраине, где дома лепились друг к другу, как пчелиные соты, а улицы пахли кислой капустой и мокрым деревом. Здесь не задавали лишних вопросов. Здесь не смотрели в лицо. Здесь можно было исчезнуть.       Хозяйка — сухопарая женщина с вечно недовольным лицом — смерила её взглядом, назвала цену, и Ковентина, не торгуясь, отсчитала монеты за месяц вперёд. Это стоило почти всех её сбережений, но она не хотела думать о деньгах сейчас. Она хотела одного — закрыть дверь, снять с себя всю эту городскую тяжесть и просто… побыть.       Комната оказалась крошечной. Узкая кровать с жёстким матрасом, стол, на котором помещалась только масляная лампа, и окно, выходящее в глухую стену соседнего дома. Но здесь было тихо. И здесь была дверь, которую можно было запереть изнутри.       Она сняла сапоги, развязала узлы, которые стягивали шнуровку до самых колен. Пальцы ног, освобождённые от тесной кожи, онемели, а потом по ним побежали мурашки — кровь возвращалась, и с ней возвращалось ощущение, что она всё ещё жива.       Плащ полетел на спинку стула. Кольчуга — лёгкая, кованая, спасшая её не раз в дорожных стычках — соскользнула с плеч с тихим звоном, и она наконец вздохнула полной грудью, чувствуя, как лёгкие расправляются. Рубашка, промокшая от пота за долгий день, прилипла к спине, но это было неважно.       Она осталась в простой льняной рубахе и походных штанах, босиком на холодном полу, и чувствовала себя почти счастливой.       Свёрток с копьём лежал на кровати. Она смотрела на него несколько мгновений, прежде чем протянуть руку.       Ткань — грубая, пропитанная дорожной пылью и потом — соскользнула вниз, открывая древко. Материал, из которого оно было сделано, казался то ли костью, то ли застывшей смолой, но на ощупь был тёплым, почти живым. По всей длине тянулись прожилки — тонкие, извилистые, похожие на морщины старой кожи или на спирали, в которых была записана чья-то память. Они пульсировали, повторяя ритм её сердца, и иногда, когда свет падал под правильным углом, в них вспыхивали багровые искры.       Если смотреть на них слишком долго, можно было провалиться. Туда, где лица и имена переплетались в один бесконечный свиток. Туда, где жила память, слишком тяжёлая для одного существа.       Выше, там, где лезвие соединялось с древком, располагалась гарда. Чешуйчатая, чёрная, она напоминала сложенные крылья спящего дракона. Из-под неё иногда вырывался тонкий дымок, который не рассеивался в воздухе, а тянулся к руке владельца, обвивая запястье, словно проверяя, всё ли в порядке.       А потом было лезвие. Массивное, изогнутое, как у нагинаты — и для рубящих, и для колющих ударов. Оно было неестественно острым — даже в тусклом свете масляной лампы его кромка казалась чертой, за которой заканчивался свет. Металл имел мутный, почти чёрный отлив, но иногда, когда пульсация древка становилась сильнее, по лезвию пробегали алые искры.       Сейчас, когда она держала копьё в руках, оно мерцало. Не ярко, не тревожно — так, как мерцает уголь, готовый разгореться.       Она погладила древко, провела пальцами по спиралям, чувствуя, как они вибрируют под её прикосновением. В этом движении не было страха. Было что-то другое — привычка, почти нежность. — Ты сегодня тише обычного, — сказала она негромко. — А я ещё думала, что мне обстановка не нравится.       Копьё нагрелось под её ладонью, и в голове раздался голос. Спокойный, даже ленивый. — О нет… Напротив, обстановка ой как мне по душе. Навевает память о былом.       Она почувствовала, как что-то шевельнулось в глубине сознания — тень улыбки, которую она не могла видеть, но ощущала кожей. — Но я вижу… Ты хочешь спать. — Голос стал мягче. В нём не было насмешки, только… знание. Знание того, как сильно она устала. — Отдыхай, снежинка. Завтра будет новый день.       Она хотела сказать что-то ещё, но копьё уже перестало мерцать. Пульсация осталась — слабая, едва различимая — но он ушёл вглубь, в свой «короткий сон», оставляя её наедине с тишиной. /Он уснул. И мне тоже надо поспать./       Она поставила копьё у изголовья, так, чтобы можно было дотянуться в любой момент, и легла на жёсткий матрас, накрывшись плащом вместо одеяла. За окном стемнело. Где-то вдалеке лаяли собаки, слышались пьяные голоса, но здесь, в этой крошечной комнате, было почти спокойно.       Глаза закрылись сами собой. Усталость последних дней навалилась разом, и она провалилась в сон, даже не успев досчитать до десяти.

***

      Снег. Снег вокруг и камни горной породы, острые, как зубы. Широкая тропа, которая вьётся между скал, и ветер свистит в ущелье так, что кажется, будто кто-то плачет.       Она стоит на коленях, и снег под её ногами красный.       Четверо. Четверо мужчин, которые пошли с ней, чтобы проводить её до границы земель клана, — они лежат вокруг. Самый старший, Ульф, сжимает рукоять топора, даже мёртвый. Младший, тот, которого звали Торвальд, упал лицом в снег, и его светлые волосы стали тёмными от крови. Она не знает их имён. Нет, знает. Она знала их всех.       Двенадцать. Их было двенадцать.       Ковентина видит их — охотников из клана Горной Крови. Они выходят из-за камней, из-за снежных заносов, из-за деревьев, которые растут прямо на склонах. У них жёлтые глаза и смуглая кожа, и они улыбаются, потому что для них это не убийство. Это охота. А она — всего лишь дичь.       Три. Она смогла убить троих.       Первого — подсекла древком, когда тот бросился на неё с топором. Он упал, и второй, который целился из арбалета, не успел убрать палец со спускового крючка. Стрела вошла первому в горло, и он захрипел, захлёбываясь кровью. Второй — тот, с арбалетом, — набросился на неё со спины, но Ковентина развернулась, и её копьё вошло ему в живот, когда он сам насадился на него, слишком разогнавшись.       Третьего она даже не видела. Кто-то из своих задел его в суматохе, или она ударила не глядя — она не знала. Но когда дым рассеялся, он уже лежал.       И тогда она почувствовала боль.       Кинжал вошёл в левый бок, чуть ниже рёбер, и Ковентина услышала, как треснула кость. Охотничий нож из кости дракона — она узнала эту боль. Такое оружие не вынимают. Оно остаётся в ране, и если его вытащить, кровь пойдёт рекой.       Она отступила, прижимая руку к боку, чувствуя, как древко копья скользит в окровавленных пальцах. Стрела — кто-то пустил её с другой стороны, и та вонзилась в плечо, пробив кольчугу, которую она надела утром, не зная, что идёт на смерть. Дубинка — удар по спине, от которого темнеет в глазах. Ещё один кинжал — в бедро, скользящий, неглубокий, но от него подкашивается нога.       Она падает на колени.       Снег под ней тает, становясь грязью. В ушах шумит кровь, перед глазами всё плывёт. Она видит их лица — охотники приближаются медленно, уверенные, что она уже не встанет. Один из них, тот, что с жёлтыми глазами и ожерельем из волчьих клыков на шее, смотрит на неё с любопытством, как смотрят на зверя, который ещё дышит, но уже не опасен. — Добить? — спрашивает кто-то. — Нет. Пусть помучается, — отвечает другой. — Клан заплатил за живую.       Она чувствует, как кровь заливает левый бок, как стрела в плече пульсирует с каждым ударом сердца. Ей больно. Ей страшно. Она не хочет умирать здесь, в снегу, вдали от дома, где мать ждёт её к вечеру, где отец...       Но отца больше нет.       И в этой мысли, в этой боли, в этом отчаянии, она вспоминает о том, что спит внутри копья. О том, что шептало ей в ночи голосами мёртвых. О том, что обещало силу.       Губы её шевелятся сами собой. Голос, который выходит из горла, не похож на её голос — он хриплый, сломанный, но слова она помнит. Она всегда их помнила, хотя никогда не произносила вслух. — Шепчи... Шепчи... Чтобы преисподня услышала тебя.       Копьё в её руке вздрагивает.       А потом мир переворачивается.       Холод становится невыносимым. Воздух замерзает, превращаясь в иглы, которые впиваются в кожу. Из навершия, из-под чешуи гарды, из каждой трещины в древке начинает сочиться чёрный дым, густой, тяжёлый, пахнущий кровью и старыми могилами.       Дым собирается в трёх шагах от неё, принимая очертания человеческой фигуры. Она смотрит, как он уплотняется, как обретает форму, и знает — сейчас она увидит себя. Но не ту, что стоит на коленях в снегу, истекая кровью. Ту, что могла бы быть. Ту, что выжила, не платя за силу.       Когда дым рассеивается, перед ней стоит она. Только старше. Только холоднее. Только... другая.       Волосы — не белые, как у неё, а чёрные, как смола. Кожа — пепельная, будто её выжгли изнутри. Одежда — та же, но цвета вывернуты наизнанку, и на груди, там, где у Ковентины сейчас рана, — ничего. Ни крови, ни боли.       И глаза. Зелёные, как у неё, но без дна. Вертикальные зрачки сужаются, когда демон поворачивается к охотникам. — О — говорит он её голосом, но с низкой, вибрирующей ноткой. — А тут весело.       Ковентина не видит, что происходит дальше. Она слышит — крики, хруст, звук разрываемой плоти, — но не видит. Сознание ускользает, оставляя лишь отдельные картины, вырванные из темноты, как куски чужого сна.       Вот демон ловит руку охотника, который замахнулся кинжалом, и ломает её так, что кость выходит наружу, белая, острая, как осколок льда. Вот он поднимает другого за горло, и пальцы его вминаются в кожу, и слышен треск позвонков. Вот третий пытается бежать, но демон догоняет его в три шага, хватает за плечи и разрывает пополам — легко, как сухой хворост.       Она помнит лицо одного из них — того, с жёлтыми глазами и ожерельем из волчьих клыков. Он стоит в стороне, смотрит на то, что осталось от его отряда, и в его глазах нет страха. Только ярость. И ненависть. Такая же, как у неё самой. — Беги, — говорит ему демон, и голос его почти ласков. — Беги, маленький волк. Расскажи своим, кто вас убил. Передай, что мы ждём.       Охотник бежит. И Ковентина, проваливаясь в темноту, успевает заметить, как демон смотрит ему вслед — с интересом, как смотрят на добычу, которая обязательно вернётся. И кидает в него копьё, что сделал из своего дыма... Оставляя ему зияющую рану, как память... Как метку...       Потом тишина.       Демон подходит к ней, наклоняется, и его пальцы — ледяные, как горная река зимой, — касаются её лица. — Молодец, — говорит он, и в голосе его звучит что-то, похожее на уважение. — Осталось пятнадцать.       Он выдёргивает кинжал из её бока, и она кричит, но боль длится только миг — следом приходит холод, который замораживает рану, останавливает кровь, стягивает края. Стрелу он вытаскивает так же легко, и плечо перестаёт гореть. Кинжал в бедре — последний.       Ковентина смотрит на свою руку, туда, где только что было пустое место, и видит, как выжигается метка. Цифры складываются в число: 15. — Пятнадцать, — повторяет демон, и в его голосе — улыбка. — Не трать их зря, Снежинка.       Он встаёт, делает шаг назад, и его тело начинает распадаться на чёрные нити, которые втягиваются обратно в копьё. Последнее, что видит Ковентина, прежде чем провалиться в беспамятство, — его глаза. Зелёные, бездонные, смотрящие на неё из темноты.

***

      Она проснулась утром.       Комната была залита серым светом.       Холодный пот высох на спине, но сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Этот сон. Эти воспоминания. Она знала — Мальгарот не насылал их. Они приходили сами, когда она была слишком уставшей, чтобы защищаться, слишком слабой, чтобы выстроить стену между прошлым и настоящим.       Четыре года. Четыре года прошло с того дня. Ей было семнадцать, когда она впервые призвала его, когда метка зажглась на руке, когда она подписала себе приговор, спасая собственную жизнь.       Сейчас ей двадцать один. И она уже не боится его. Не так, как боялась тогда.       Тогда он был чудовищем, которое вырвалось из копья и убивало, даже не моргнув. Тогда она смотрела на его руки, испачканные кровью, и думала: это я сделала. Это я призвала его. Это по моей вине эти люди мертвы.       Потом она узнала, что они были наёмниками, что их клан убивал за деньги, что в их списках были дети, женщины, старики. Но легче не стало. Потому что она помнила не их, а себя. Себя на коленях в снегу. Себя, которая прошептала слова, которые нельзя произносить.       Теперь она знала о нём больше. Знала его имя — Мальгарот, хотя ни разу не произнесла его вслух. Знала, что он помнит всех, кого убил, и что эта память тяготит его сильнее, чем её — её собственные грехи. Знала, что он был когда-то живым, что у него был ученик, которого он любил, и что именно этот ученик заточил его в копьё, чтобы он не мог больше убивать. Или чтобы он не мог умереть — она так и не поняла до конца.       Но сейчас, глядя на серый рассвет за окном, она думала не об этом.       Она думала о том, что было. И о том, что будет. — Проснись и пой, Снежинка... — раздался в голове голос — радостный, почти весёлый. Мальгарот проснулся, и его настроение было лучше, чем вчера. — Проснись и пой, чтобы тебя услышали.       Ковентина закрыла глаза на секунду, потом открыла. Встала. Подошла к окну, отодвинула занавеску, впуская в комнату больше света.       Новый день начинался.       Она посмотрела на свою руку, туда, где под одеждой скрывалась метка. Восемь. Восемь осталось. — Я проснулась, — сказала она тихо. — И я иду дальше.       Мальгарот не ответил, но она почувствовала, как копьё, стоящее у изголовья, чуть потеплело. Одобрение? Насмешка? Или просто... присутствие?       Она не знала. Но впервые за долгое время ей показалось, что она не одна в своей решимости. Что даже он, демон, запертый в стали, хочет того же, чего и она: чтобы это закончилось.       Ковентина натянула сапоги, поправила рубашку, накинула плащ. Сегодня она пойдёт в архив. Сегодня она начнёт искать ответы. Если она сможет добраться до него...       А вечером, может быть, снова увидит во сне снег и кровь. Но это будет потом.       Сейчас был новый день.