Этот мир

Арвид Линблад — человек, который умеет думать и молчать одновременно. Это редкий навык. Большинство людей, когда молчат, просто перестают думать. Арвид же молчит и при этом производит внутри черепа такой шум, что удивительно, как окружающие этого не слышат. Сейчас он сидит в углу моторхоума, держит стакан с кофе двумя руками не потому что холодно, а потому что надо же куда-то деть руки и смотрит на Лиама Лоусона. Лиам что-то объясняет механику. Жестикулирует. У него такая манера, когда говорит о чём-то, что ему интересно, то подключает всё тело, как будто слов недостаточно и надо ещё руками показать форму мысли. Арвид это уже знает. Он вообще про Лиама знает много всякого, и это само по себе немного странно, потому что Арвид не тот человек, который коллекционирует чужие привычки. Лиам поворачивается, ловит его взгляд, и Арвид немедленно смотрит в кофе. В кофе ничего интересного нет. Но он смотрит туда ещё секунд пять, чтобы создать иллюзию, будто просто задумался. Это началось, если это вообще «началось», потому что Арвид не уверен, что у этого есть начало с чёткой временной меткой, где-то между вторым и третьим месяцем. Постепенно. Как плесень. Или как рассвет, если хочется более поэтично, но Арвид не хочет поэтично, потому что поэтично — это уже признание чего-то, а он пока не готов ничего признавать. Просто в какой-то момент он поймал себя на том, что ищет Лиама глазами в толпе паддока. Это неприятное открытие. Арвид поспорил внутренне, сам с собой, что выглядело бы идиотски, если бы кто-то мог это видеть. Сказал себе: просто привычка, просто они много времени проводят рядом, это ничего не значит. Мозг запоминает паттерны. Лиам — это паттерн. Всё. Мозг ответил что-то нечленораздельное и продолжил искать Лиама в толпе. — Эй, — говорит Лиам, подходя и плюхаясь рядом с такой непосредственностью, как будто это его диван, а не просто ящик с оборудованием, на котором Арвид пытается побыть один. — Ты чего такой задумчивый? Считаешь очки? — Нечего считать, — отвечает Арвид. — Ну и я о том же. — Лиам тянется к его стакану, смотрит вопросительно. — Бери, — говорит Арвид раньше, чем успевает подумать. Лиам пьёт его кофе. Просто так. Как будто так и надо. Потом делает гримасу. — Ты пьёшь это без сахара? — Да. — Это объясняет многое. — Что именно это объясняет? — Ну, — Лиам возвращает стакан, — почему у тебя такое лицо. — Какое лицо? — Такое. — Лиам делает неопределённый жест рукой в сторону лица Арвида. Арвид смотрит на него. Лиам смотрит в ответ, абсолютно невозмутимо, со слабой такой ухмылкой в уголке рта, и Арвид думает, не впервые думает, это мысль, которая к нему возвращается с завидным упорством, что Лиам Лоусон устроен как-то иначе, чем большинство людей. Как будто у него нет той защитной прослойки, которая есть у всех остальных. Той дистанции по умолчанию. Он просто открыт. Смотрит прямо. Говорит то, что думает. Берёт чужой кофе. Это должно раздражать. Почему-то не раздражает именно Арвида. Арвид думает об этом ночью, что само по себе уже симптом. Ночью думают о проблемах. Ночью думают о том, что не отпускает. Он лежит в темноте гостиничного номера, все гостиничные номера уже начали сливаться в один длинный коридор с одинаковыми потолками, и методично разбирает ситуацию. Факт первый: Лиам Лоусон ему нравится. Как человек. Это нормально, с людьми такое бывает. Факт второй: Арвид ловит себя на том, что смотрит на него дольше, чем нужно для обычного разговора. Это уже менее нормально, но ещё объяснимо. Усталость. Рассеянность. Факт третий: когда Лиам смеётся, у него такой смех, немного хриплый, немного неожиданный, Арвид чувствует что-то в грудной клетке. Что-то, у чего нет правильного названия. Тепло слишком банально. Тяжесть неточно. Что-то, что заставляет его одновременно хотеть, чтобы Лиам смеялся ещё, и смотреть в другую сторону. Арвид смотрит в потолок. Потолок не отвечает. Самое странное, это не то, что он чувствует. Странно то, как Лиам существует в его голове в промежутках между реальными встречами. Арвид не романтик. Это не самоуничижение, просто факт о себе, который он принял давно. Он технический человек. Он думает о траекториях, о данных, о конкретных задачах. Абстрактное ему даётся хуже. Поэтому он не очень понимает, что значит, когда посередине брифинга он думает не о чём-то важном, а просто: Лиам бы сейчас сказал что-нибудь идиотское и все бы засмеялись. Или когда видит что-то смешное, какую-то нелепую рекламу, какого-то чудика в паддоке с совершенно невероятной шляпой, и его первый импульс: рассказать Лиаму. Не кому-то. Именно Лиаму. Потому что он точно оценит. Потому что у него правильное чувство юмора, не пафосное, без претензий, он смеётся над тем же, над чем смеётся Арвид. Это не влюблённость, говорит себе Арвид. Это просто человек, с которым совпадаешь по частоте. Такое бывает. Это называется хороший друг. Он сам почти верит себе. — Слушай, — говорит Лиам как-то. — Ты вообще умеешь отдыхать? — В каком смысле? — В смысле вот сейчас. Ты сидишь, но ты не отдыхаешь. У тебя такое лицо, как будто ты одновременно решаешь три задачи. — Две, — говорит Арвид. Лиам смотрит на него секунду, потом смеётся. Тот самый смех. Арвид смотрит на трассу. — Ладно, — говорит Лиам. — Две так две. Они молчат. Это хорошее молчание. Арвид умеет различать, потому что есть молчание, которое надо заполнять, и есть молчание, в котором можно просто сидеть. С Лиамом второе. Это тоже что-то значит, наверное. — Что за задачи? — спрашивает Лиам через минуту. — Не скажу. — Одна из них про меня? Арвид поворачивается к нему. Лиам смотрит без улыбки, просто смотрит, спокойно и прямо, как он всегда смотрит, без этой защитной прослойки, вот просто смотрит на Арвида. — Почему ты так думаешь? — говорит Арвид. — Не знаю, — говорит Лиам. — Просто думаю. Арвид отворачивается. Смотрит на трассу, на пустой асфальт, на тени от трибун. — Нет, — говорит он. Лиам не отвечает. Арвид не знает, верит ли он. Арвид и сам не уверен, правда ли это. Проблема с Лиамом Лоусоном, и это Арвид формулирует чётко, потому что чёткость помогает, проблема в том, что он не даёт держать дистанцию. Не потому что напирает. Не потому что лезет. А просто потому, что он так существует, без дистанции, и когда находишься рядом, то дистанция как-то сама собой исчезает, как туман под солнцем, и ты обнаруживаешь, что стоишь ближе, чем планировал, и тебе, вот в чём весь вопрос, тебе это не неприятно. Арвид думает: этот мир не спрашивал, хочешь ли ты всего этого. Этот мир просто поставил рядом другого человека и сказал, ну, дальше сам разбирайся. Арвид разбирается. Медленно. Со скрипом. В темноте гостиничных номеров, в промежутках между брифингами, в секунды, когда Лиам смотрит на него и Арвид смотрит в кофе. Никуда не торопится. — Слушай, — говорит Лиам, когда они уже выходят с трассы и паддок пустеет и становится похож на декорацию к фильму, из которого ушли все актёры. — Пойдём ко мне в номер, там нормальный телек, закажем что-нибудь поесть. Арвид думает ровно одну секунду. — Ладно. Почему нет. Серьёзно, почему нет. Это просто номер. Это просто еда. Это просто Лиам, который не умеет сидеть в тишине один и поэтому всегда тащит кого-нибудь с собой. Арвид это знает. Это просто паттерн поведения, ничего больше. Он повторяет это себе в лифте, глядя в зеркальную дверь, где отражаются они оба: Лиам что-то пишет в телефоне и слегка покачивается с пятки на носок, как делают люди, которым хорошо в собственном теле, и Арвид думает: просто номер, просто еда. Всё нормально. Номер у Лиама такой же, как у всех. Одинаковые номера, одинаковые потолки, одинаковый запах кондиционированного воздуха, который не пахнет ничем и поэтому почему-то немного давит. Лиам бросает сумку на кресло, падает на кровать поверх покрывала и смотрит в потолок. — Что будешь? — говорит он, не двигаясь. — Там меню на столе. Арвид берет меню. Смотрит в него. Меню как меню, пятнадцать страниц того, что можно заказать в одиннадцать вечера, и всё это будет либо невкусно, либо слишком дорого. — Бургер, наверное. — Я тоже. Закажи два, я не встану. — Ты в пяти метрах от телефона. — Я знаю. Закажи два. Арвид смотрит на него секунду. Лиам продолжает лежать с таким видом, как будто он только что пробежал марафон и имеет полное право ни на что не реагировать. Арвид заказывает два бургера. Потом думает секунду и заказывает картошку. — Картошку тоже взял, — говорит он. — Ты хороший человек, Арвид, — отвечает Лиам потолку. Они едят на кровати, не рядом, Арвид сидит у изголовья, Лиам у ног, между ними коробки с едой и пульт от телевизора, и смотрят какой-то документальный фильм про акул, который Лиам нашёл и сказал о, смотри, акулы, как будто это исчерпывающий аргумент. Акулы так акулы. Лиам ест и комментирует. У него такая привычка, он не может молча смотреть что-то, ему надо говорить. Не громко, не навязчиво, просто извергать тихий поток сознания в сторону экрана. — Вот эта большая, — говорит он. — Это большая белая, — говорит Арвид. — А, ну да. Они вообще умные? — Достаточно. — Насколько? — Ну, — Арвид думает, — не дельфины, но соображают. — Дельфины умнее акул? — Да. — Это обидно для акул. — Акулам не обидно, у них нет развитой эмоциональной жизни. Лиам поворачивается к нему с таким видом, как будто Арвид только что сказал что-то глубоко неправильное. — Ты не знаешь, что у них внутри. — Я примерно понимаю. — Может, они очень переживают, что дельфины умнее. Может, у них целые комплексы на эту тему. Арвид смотрит на него. Лиам серьёзен, насколько Лиам вообще бывает серьёзен, то есть с такой лёгкой искрой в глазах, которая выдаёт, что он сам над собой смеётся. Арвид смотрит на эту искру. Потом смотрит на экран. — Ладно, — говорит он. — Может быть. Лиам удовлетворённо кивает и возвращается к бургеру. Они доедают, Лиам убирает коробки на стол, встаёт всё-таки, лентяй, и когда возвращается, то садится немного ближе. Не то чтобы значительно ближе. Просто ближе. Так, что если Арвид чуть сдвинется влево, то их плечи будут касаться. Арвид не сдвигается. Просто фиксирует. На экране акула ест кого-то. Лиам комментирует — ну и дела, приятель — и при этом откидывается назад, опирается на подушку, вытягивает ноги. Расслабленный. Совершенно расслабленный. Арвид думает, что завидует этому умению вот так отпускать тело, разрешать ему просто существовать без постоянного контроля. Потом Лиам говорит: — Слушай, дай плед, там на кресле. Арвид встаёт, берёт плед с кресла, возвращается. И вот тут, вот тут, происходит то, что Арвид потом будет разбирать с таким тщанием, с каким разбирают данные телеметрии после сложного этапа. Он возвращается с пледом, Лиам смотрит на него снизу вверх, с кровати, откинутый на подушку, немного сонный, с этим своим спокойным взглядом, и говорит тихо: — Спасибо. И улыбается. Вот просто так. Тепло, немного лениво, как улыбаются людям, с которыми хорошо. И Арвид — Арвид стоит с пледом в руках и на долю секунды, на совсем короткую, на почти несуществующую долю секунды, думает о том, о чем не надо было думать. Что-то вроде: вот так бы всегда. Что-то вроде: это правильное место. Что-то неоформленное и тёплое, что поднимается откуда-то снизу грудной клетки и добирается до горла раньше, чем он успевает его остановить. Он отдаёт плед. Садится обратно. Смотрит на акул. Лиам что-то говорит, что-то про то, что документалка скучная, надо найти что-нибудь другое, и берёт пульт, и начинает листать каналы, и всё это абсолютно нормально и не значит ничего, кроме того что значит. Арвид это знает. Арвид знает, что Лиам просто попросил плед. Что он просто улыбнулся, потому что так делают люди, когда им что-то дают. Что спасибо — это слово, которое говорят машинально, без подтекста, и улыбка, это просто вежливость или просто настроение, и никакого "вот так бы всегда" там не было и не подразумевалось. Арвид всё это знает. И всё равно сидит и чувствует, как что-то внутри медленно и неловко переставляет мебель. Как будто кто-то зашёл в комнату и сдвинул один стул, и теперь ты спотыкаешься об это место каждый раз, потому что мышечная память говорит о том, что здесь пусто, а там стул. Вот так бы всегда. Блядь. — Ты спишь? — говорит Лиам. — Нет. — Смотри, нашёл нормальное кино. Про ограбление. — Хорошо. Лиам разворачивается в плед, весь, с головой почти, только нос торчит, и смотрит на экран с таким видом младенца, которому дали любимую игрушку, что Арвид против воли улыбается. Отворачивается, чтобы Лиам не видел. На экране начинается кино про ограбление. Арвид смотрит в него и не видит ничего. Думает: это ничего не значит. Думает: он просто устал. Думает: с людьми такое бывает, находишь кого-то, с кем тебе хорошо, и мозг начинает накручивать вокруг этого всякое, потому что мозг — идиот и не умеет просто принимать хорошее без того, чтобы немедленно его усложнить. Думает: я сейчас просто сижу в номере у человека, с которым мне хорошо. Это не преступление. Это не катастрофа. Это просто вечер. Это просто Лиам, который завернулся в плед и смотрит кино и иногда говорит что-то тихое в сторону экрана. Просто Лиам. Арвид смотрит на него ещё раз, коротко, в три секунды, пока тот смотрит на экран, и думает: ну и как мне теперь с этим жить. Акулы закончились. Началось ограбление.