Не по сценарию

Дни в больнице тянулись как жвачка, прилипшая к подошве. Или как лекция по философии на первом курсе. Катя не могла решить, какое сравнение точнее, но оба были одинаково унылыми. Очнулась она окончательно на третий день. В смысле, по-настоящему — когда голова перестала раскалываться на части при каждом движении, а перед глазами перестали плавать разноцветные пятна. До этого она существовала в каком-то полусне-полуяви, где реальность перемешивалась с обрывками воспоминаний из прошлой жизни, и она никак не могла понять, где сон, а где явь. На третий день явь победила. Катя открыла глаза и уставилась в белый потолок. Всё та же больничная палата, всё те же казённые стены, всё то же солнце за окном, которое било в глаза с какой-то навязчивой флоридской радостью. В Питере солнце было редким гостем, и Катя успела забыть, что оно может быть таким… наглым. — Доброе утро, — раздался голос справа. Она повернула голову. Чарли сидел на том же стуле, что и вчера, и позавчера, и, кажется, всю прошлую неделю. Он держал в руках какую-то пластиковую кружку с кофе, под глазами залегли тени, а форма была помятой, будто он в ней спал. Что, судя по всему, так и было. — Ты здесь ночевал? — спросила Катя. Голос всё ещё был хриплым, но уже не таким слабым, как в первый день. — Нет, — Чарли отхлебнул кофе. — Я здесь живу. Кофе варю на тумбочке, душ в сестринской. Очень удобно. Катя моргнула. Потом до неё дошло, и она хмыкнула. — Это шутка? — Попытка, — Чарли чуть улыбнулся, но улыбка вышла усталой. — Доктор сказал, что смех полезен для восстановления. Я тренируюсь. — Тренируйся дальше, — Катя отвернулась к окну, чтобы он не увидел, как дёрнулись её губы. — У тебя неплохо получается. Для полицейского. — Спасибо, — Чарли помолчал, а потом добавил: — Рене уехала. Катя повернулась обратно. В голосе Чарли не было злости, только какая-то усталая констатация факта. Будто он говорил о погоде или о том, что на обед подали невкусный суп. — Уехала? — переспросила она. — Куда? — Фил нашёл работу во Флориде. Ну, не совсем во Флориде, они переезжают в Калифорнию. Она хотела дождаться, пока тебя выпишут, но… — Чарли пожал плечами. — Фил сказал, что не может ждать. А Рене не умеет говорить «нет». Ты же знаешь. Катя не знала. Она вообще не знала Рене, кроме того, что видела в фильмах и читала в книгах. Но сейчас, глядя на Чарли, который старался говорить ровно, но не совсем получалось, она начинала понимать. — Она хотя бы попрощалась? — спросила Катя. — Оставила записку. — Чарли кивнул на тумбочку у кровати. Там лежал сложенный листок бумаги с цветочками по краям. — Сказала, что позвонит, когда устроится. Катя взяла записку. Почерк был округлым, с большими буквами и кучей восклицательных знаков, будто писавший боялся, что её не услышат, если она не нарисует достаточно много эмоций на бумаге. «Кэтрин, милая! Прости, что не дождалась, но Фил очень торопится, и мы не могли откладывать. Ты же понимаешь? Я буду звонить каждый день! Поправляйся скорее, я тебя очень-очень люблю! Мама». Катя прочитала записку дважды. Потом трижды. Она пыталась найти в этих строчках что-то, что заставило бы её чувствовать… ну, хоть что-то. Боль. Обиду. Тоску. Но вместо этого она чувствовала только лёгкое недоумение. «Ты же понимаешь?» — кто вообще оставляет дочь, которая только что очнулась после аварии, с таким вопросом? Нет, серьёзно, какая мать пишет «ты же понимаешь?» в прощальной записке, вместо того чтобы, блядь, остаться? — Ты как? — спросил Чарли, наблюдая за её лицом. — Нормально, — Катя смяла записку в комок и кинула в сторону мусорной корзины. Промахнулась. — Плевать. Чарли ничего не сказал. Просто встал, подобрал бумажный комок, выбросил его в корзину и сел обратно на стул. Катя смотрела на него и думала о том, что в прошлой жизни её собственная мать — Наталья — вела себя примерно так же. Только без записок. Она просто уходила на работу в шесть утра и возвращалась в десять вечера, а по выходным спала до обеда. Они жили в одной квартире, но Катя не помнила, когда в последний раз они разговаривали по-настоящему, а не обменивались дежурными фразами про ужин и оценки в университете. Видимо, проблема не в конкретной матери. Проблема в том, что некоторые люди просто не умеют быть родителями. Или не хотят. Или слишком заняты своей новой жизнью, чтобы замечать старую. — А Белла? — спросила Катя, чтобы сменить тему. — Где она? Чарли поморщился. Это было едва заметное движение — уголок губ чуть дёрнулся вниз, брови сошлись к переносице. Но Катя заметила. — Белла в школе, — сказал он. — Сказала, что не может пропускать. — Не может пропускать, — медленно повторила Катя. — Потому что учёба важнее сестры, которая чуть не умерла. — Я не хочу это обсуждать, — Чарли отхлебнул кофе, и было понятно, что он очень хочет это обсуждать, но не позволяет себе. — Она приедет, когда освободится. — Не приедет, — Катя сказала это не как предположение, а как факт. Чарли поднял на неё глаза. — Ну серьёзно, пап. Если бы она хотела приехать, она бы приехала. Школа — это отмазка. Причём хреновая. Чарли молчал. Его пальцы сжимали пластиковый стаканчик так, что тот жалобно хрустнул. — Ты права, — сказал он наконец. — Наверное. — Я всегда права, — Катя попыталась улыбнуться, чтобы разрядить обстановку, но получилось кривовато. — Это мой пунктик. Записывай. Чарли посмотрел на неё. И вдруг улыбнулся — по-настоящему, впервые за эти три дня. Улыбка вышла неловкой, какой-то неуклюжей, будто он отвык это делать. — Записал, — сказал он. — Что ещё записать? — Что я люблю, когда мне приносят нормальную еду, а не эту больничную жижу, — Катя кивнула на поднос, который принесли утром и который она так и не тронула. — И что я терпеть не могу, когда на меня смотрят как на хрустальную вазу. Я, может, и в аварию попала, но я ещё не рассыпалась. — Понял, — Чарли кивнул. — Нормальная еда и никакой хрустальной вазы. Ещё что? Катя задумалась. В голове крутился миллион вещей, которые она хотела сказать — про Беллу, про Рене, про то, что она вообще нихера не помнит и что ей страшно, хотя она и не подаёт вида. Но вместо этого она сказала: — Ещё я хочу знать, почему Белла меня ненавидит. Чарли замер. Его лицо вытянулось, и Катя увидела, как в глазах мелькнула боль. Настоящая, глубокая боль, которую он явно носил в себе годами. — Она тебя не ненавидит, — начал он, но Катя перебила. — Не надо. Я, может, и память потеряла, но я не дура. Я вижу, как она на меня смотрела. Как смотрела на тебя. — Катя помолчала. — Я хочу знать правду. Не приукрашенную версию для слабонервных. Чарли долго молчал. Он смотрел в свою кружку, крутил её в руках, ставил на тумбочку, снова брал. Катя ждала. Она умела ждать. В прошлой жизни она ждала целых полгода, когда у неё пройдёт депрессия. Не прошла. Но ждать она научилась. — Вы были очень разными, — наконец сказал Чарли. — С самого детства. Белла всегда была… замкнутой. Она не любила, когда к ней прикасаются, не любила разговоры по душам, не любила, когда я пытался проводить с ней время. А ты… Он посмотрел на Катю, и в его взгляде было что-то тёплое и одновременно печальное. — Ты была моей девочкой. Ты сидела со мной перед телевизором, когда я возвращался со смены. Ты тащила меня на прогулки. Ты рассказывала про школу, про друзей, про всё, что с тобой случилось за день. Ты смеялась над моими шутками. — Они были смешными? — уточнила Катя. — Не очень, — честно признался Чарли. — Но ты смеялась. А Белла… Он замолчал, подбирая слова. — Белла считала, что я люблю тебя больше. Катя открыла рот, чтобы возразить, но Чарли поднял руку. — Не перебивай. Это не твоя вина. И не моя. Я пытался быть с ней, правда. Я пытался разговаривать, пытался узнать, что у неё в голове, но она… она не пускала. Каждый раз, когда я подходил, она отстранялась. Каждый раз, когда я задавал вопрос, она отвечала односложно и уходила в свою комнату. А потом она уехала к Рене. — И обвинила тебя в том, что ты не уделял ей внимания, — закончила Катя. Чарли кивнул. Он смотрел куда-то в сторону, и Катя видела, как двигается кадык, когда он сглатывает. — Она права, — сказал он тихо. — Я мог стараться больше. Мог… — Нет, — Катя сказала это так резко, что Чарли вздрогнул. — Не мог. Ты не можешь заставить человека любить себя. И ты не можешь заставить человека принять твою любовь, если он сам этого не хочет. Белла не хотела. И это не твоя вина. Чарли посмотрел на неё. В его глазах было что-то странное — удивление пополам с благодарностью. — Откуда ты это знаешь? — спросил он. — Ты же ничего не помнишь. Катя поняла, что прокололась. Она отвела взгляд, делая вид, что рассматривает капельницу. — Не знаю, — сказала она медленно. — Просто чувствую. Наверное, где-то глубоко во мне это сидит. Моя… прошлая память. Чарли кивнул, и Катя выдохнула с облегчением. Он купился. Или сделал вид, что купился. В любом случае, допрашивать не стал. — Ты очень изменилась, — вдруг сказал он. — После аварии. Я не знаю, как объяснить, но… ты стала другой. Более… живой, что ли. Раньше ты тоже была весёлой, но сейчас… — Он покачал головой. — Я не знаю. Может, это из-за потери памяти. Иногда мне кажется, что я разговариваю с совершенно другим человеком. Катя внутренне напряглась. Слишком близко. Он подбирается слишком близко к правде. — Может, это к лучшему, — сказала она, стараясь говорить легко. — Может, старая я была занудой. — Ты не была занудой, — Чарли улыбнулся. — Ты была хорошей девочкой. Просто… немного потерянной. «Потерянная», — повторила про себя Катя. Это слово описывало и старую Кэтрин, и её саму из прошлой жизни. Потерянные девочки, которые не знали, куда идти. — Что ж, — она откинулась на подушку и уставилась в потолок. — Потерянная девочка нашлась. Может, в новом качестве. Чарли хотел что-то сказать, но в палату вошла медсестра — полная женщина с добрым лицом и громким голосом, от которого у Кати снова заныла голова. — Доброе утро, мисс Свон! — прогромыхала она, с такой силой распахивая шторы, что солнечный свет ударил по глазам, как пощёчина. — Как спалось? Головокружение есть? Тошнота? — Было, пока вы не зашли, — пробормотала Катя, прикрывая глаза рукой. — Теперь голова болит. — Это нормально, — медсестра ничуть не обиделась. Она подошла к кровати, взяла Катю за запястье, проверяя пульс. — У вас было сильное сотрясение, мисс. Плюс перелом левой ключицы, трещина в ребре и множественные ушибы. Вас очень сильно покалечило. — Звучит как комплимент, — заметила Катя. — По сравнению с тем, что у меня было раньше, это ерунда. Медсестра подняла бровь. Чарли замер. — Раньше? — переспросил он. — Ты помнишь, что у тебя было раньше? Катя поняла, что снова прокололась. Она замялась, лихорадочно соображая, как выкрутиться. — Не помню, — сказала она медленно. — Но я чувствую. Телом чувствую. Как будто… я привыкла к травмам. Как будто я много раз падала и ломалась. Медсестра удивлённо посмотрела на неё. — Странное ощущение, — сказала она. — Обычно пациенты с амнезией не помнят таких вещей. — Может, это мышечная память, — пожала плечами Катя. — Или интуиция. Чарли смотрел на неё странно, но ничего не сказал. Катя выдохнула с облегчением. Она не могла рассказать им правду — что в прошлой жизни она занималась лёгкой атлетикой и гимнастикой, что падала с турников, разбивала колени в кровь, ломала пальцы, вывихивала лодыжки. Что её тело было знакомо с болью не понаслышке, и что эта боль — перелом ключицы, трещина в ребре — была серьёзной, но не смертельной. «Я выдержу, — подумала она. — Я выдерживала и не такое». — Вы шутница, — констатировала медсестра, возвращаясь к своим обязанностям. — Это хорошо. Шутки — лучшее лекарство. Доктор Бейкер придет через час, сделает контрольные снимки. Если всё будет хорошо, начнём потихоньку поднимать вас с кровати. — Поднимать? — переспросила Катя. — Я что, прикована? — Лежать строго, — строго сказала медсестра. — Перелом ключицы — штука серьёзная. Неправильно срастётся — потом рукой не пошевелите. Так что терпите, красавица. Катя вздохнула. Она всегда ненавидела лежать без дела. В прошлой жизни даже с растяжением связок она продолжала тренировки — ну, почти продолжала. Тренер её за это ненавидел, но она была упрямой. — Ладно, — сказала она. — Буду лежать. Но вы мне хоть книжку принесите, а? А то я тут с ума сойду. — Книжку? — медсестра удивилась. — А вы любите читать? — Не знаю, — честно сказала Катя. — Может, люблю, может, нет. Я вообще ничего не помню, так что у меня уникальная возможность открыть себя заново. Может, я любительница детективов. А может, любовных романов. Представляете, какое приключение? Медсестра рассмеялась. Чарли покачал головой, но улыбался. — Я принесу, — пообещала медсестра. — Что-нибудь лёгкое. А вы пока отдыхайте. Она вышла, и в палате снова стало тихо. — Ты и правда не помнишь, любила ли читать? — спросил Чарли. — Не помню, — соврала Катя. На самом деле она помнила. Она помнила, как в прошлой жизни запоем глотала книги, особенно фантастику и фэнтези. «Сумерки», кстати, она прочитала за три дня. И всю серию. И пересмотрела фильмы столько раз, что знала некоторые сцены наизусть. Она помнила всех персонажей, их истории, их способности. Она знала, что Эдвард читает мысли, что Элис видит будущее, что Джаспер чувствует эмоции. Она знала, что Джаспер Хейл — бывший майор вампирской армии, который присоединился к Калленам и изо всех сил пытается контролировать свою жажду. Она знала, что он красивый, печальный и что в книгах у него не было пары, пока он не встретил Элис. Но в каноне у него была Элис. А здесь… Катя отогнала эту мысль. Не время. Не сейчас. — Ты любила, — сказал Чарли, возвращая её в реальность. — Ты всегда читала. В детстве я заходил к тебе ночью, а ты лежала под одеялом с фонариком и читала. Я делал вид, что не замечаю. — А почему не замечал? — удивилась Катя. — Потому что ты была счастлива, — просто ответил Чарли. — Ты всегда была счастлива с книгой в руках. Я не хотел это отнимать. Катя посмотрела на него. На его усталое лицо, на мешки под глазами, на помятую форму. И подумала о том, что, возможно, это не просто «хороший персонаж из книжки». Чарли Свон был действительно хорошим человеком. И она, кажется, начинала понимать, почему в каноне он так сильно привязался к Белле. Ему просто хотелось быть нужным. Хотелось, чтобы его любили. — Пап, — сказала она. — Мм? — Ты хороший отец. Я знаю, что не помню ничего, но я это чувствую. Ты хороший. Чарли отвернулся. Катя заметила, как дрогнули его губы, как он сглотнул, пытаясь справиться с эмоциями. — Спасибо, — сказал он тихо. — Мне… мне это важно. Катя не стала ничего добавлять. Она просто лежала, смотрела в потолок и думала о том, что этот человек заслуживает большего, чем вечно ноющая Белла, которая не ценит его заботу. И что, возможно, она, Катя, сможет стать для него той самой дочерью, которую он заслуживает. Доктор Бейкер пришёл ровно через час. Это был мужчина лет пятидесяти, с седеющими волосами и усталым взглядом человека, который видел слишком много и уже ничему не удивляется. — Мисс Свон, — сказал он, просматривая её карту. — Как себя чувствуете? — Как человек, которого сбила машина, — ответила Катя. — А вы как? Доктор поднял брови. Чарли, сидевший в углу, издал звук, похожий на подавленный смешок. — Остроумно, — заметил доктор. — Это хороший знак. Давайте посмотрим, что у нас с памятью. Он задал несколько стандартных вопросов: как её зовут, сколько лет, какой сейчас год, кто президент. Катя отвечала честно, насколько это было возможно. Имя она знала. Возраст — Чарли сказал, что ей шестнадцать, на год младше Беллы, день рождения первого сентября. Год она тоже знала — 2005-й, хоть это и вызывало у неё внутреннюю истерику каждый раз, когда она об этом думала. Президент — Буш. С этим тоже всё было понятно. — А что вы помните из своей жизни? — спросил доктор. — Ничего, — Катя пожала плечами и поморщилась от боли в ключице. — Абсолютно ничего. Я знаю, как меня зовут, сколько мне лет и где я нахожусь, потому что мне сказали. Но собственных воспоминаний… нет. — Совсем ничего? — уточнил доктор. — Никаких обрывков? Никаких картинок? Катя задумалась. Она могла бы сказать, что помнит какие-то куски из прошлой жизни, но это была не та жизнь, и она не была уверена, что её воспоминания не сотрутся, если она начнёт о них рассказывать. — Иногда мне что-то мерещится, — осторожно сказала она. — Какие-то образы. Но я не понимаю, что это. Может, это и есть мои воспоминания, а может, мне просто кажется. — Это нормально, — кивнул доктор. — После сильной травмы головы память может восстанавливаться постепенно. А может и не восстановиться вовсе. Мы будем наблюдать. — И что, если не восстановится? — спросила Катя. Доктор посмотрел на неё с сочувствием. — Тогда вы построите новую жизнь, мисс Свон. Многие люди живут с амнезией и неплохо справляются. Главное — чтобы рядом были близкие, которые помогут. Катя покосилась на Чарли. Он сидел, сжав руки в замок, и смотрел на неё так, будто она была единственным человеком на свете. — Близкие есть, — сказала она. — Похоже. Доктор улыбнулся и кивнул Чарли. — У вас хорошая дочь, шериф. Держитесь за неё. — Держусь, — тихо сказал Чарли. После осмотра Катю отвезли на снимки. Процедура была утомительной — её катали на каталке по коридорам, перекладывали с кровати на стол, заставляли замереть и не дышать. Катя лежала, смотрела в белую арку аппарата и думала о том, что в прошлой жизни она ломала пальцы на руках (дважды), вывихивала лодыжку (трижды), падала с брусьев и приземлялась на копчик так, что неделю не могла сидеть. И это только то, что она помнила. «Ничего, — сказала она себе. — Выжила — и ладно. А остальное — дело наживное». Когда её вернули в палату, Чарли не было. Вместо него на стуле сидела молодая медсестра с книжкой в руках. — Вам принесли, — сказала она, протягивая Кате тоненькую книжку в мягкой обложке. — Я не знала, что вы любите, так что взяла что-то лёгкое. Любовный роман. Надеюсь, не ошиблась. Катя взяла книгу. На обложке был изображён мужчина с голым торсом и женщина в развевающемся платье. Они стояли на фоне заката и смотрели друг на друга с таким выражением, будто собирались немедленно приступить к чему-то неприличному. — «Любовь на рассвете», — прочитала Катя название. — Звучит многообещающе. — Очень популярная книга, — заверила медсестра. — Моя сестра плакала, когда читала. — А я? — спросила Катя. — Я буду плакать? — Не знаю, — медсестра улыбнулась. — У вас характер не очень сентиментальный, мне кажется. — Ага, — Катя открыла книгу на первой странице. — Я, может быть, вообще бессердечная монстрюга. Медсестра рассмеялась и вышла. Катя пролистала несколько страниц. Текст был таким же слащавым, как и обложка — героиня вздыхала, герой страдал, они никак не могли объясниться в чувствах, хотя читателю было понятно всё с первых строк. Катя закрыла книгу и положила на тумбочку. «Слишком похоже на оригинальные «Сумерки», — подумала она. — Только там хотя бы вампиры были». — Не нравится? — спросил Чарли, появляясь в дверях. В руках у него был пакет. — Я не люблю, когда страдают из-за того, что не могут поговорить, — сказала Катя. — Если есть проблема — иди и реши. Если нравится человек — скажи. Чего эти танцы с бубнами? Чарли поставил пакет на тумбочку и заглянул в книгу. — Любовный роман, — констатировал он с лёгкой брезгливостью. — Я в своё время тоже пробовал читать. Не зашло. — А что ты любишь? — спросила Катя. — Детективы, — Чарли достал из пакета пластиковый контейнер и поставил перед ней. — И рыбалку. Но это не считается. Катя открыла контейнер. Внутри была нормальная еда — картофельное пюре с котлетой и овощами. Больничная жижа, которую приносили на завтрак, обед и ужин, не шла ни в какое сравнение. — Ты бог, — серьёзно сказала Катя, набрасываясь на еду. — Я официально заявляю: ты бог. — Не преувеличивай, — Чарли сел на стул, наблюдая, как она ест. — Это просто еда из кафетерия. — Это лучшая еда в моей жизни, — с набитым ртом сказала Катя. — Насколько я помню. Чарли улыбнулся,но улыбка вышла грустной. — Я рад, что тебе нравится, — сказал он. Следующие дни потекли по расписанию. Утром — осмотр врача. Потом завтрак (больничный) и снимки. Потом обед (принесённый Чарли). Потом попытки ходить по палате с поддержкой медсестры. Потом ужин. Потом сон. Чарли был рядом почти всё время. Он отпросился с работы — насколько Катя поняла, в Форксе был его заместитель, который временно исполнял обязанности шерифа. Чарли не говорил об этом, но Катя догадывалась, что ему пришлось непросто. Не каждый шериф может бросить работу ради больной дочери. — Ты уверен, что тебе не нужно вернуться? — спросила она на пятый день. — Я тут уже почти здорова. — Почти, — повторил Чарли. — Но не совсем. — Ну, с ключицей всё равно ничего не сделаешь, — Катя пожала здоровым плечом. — Только время. А ты теряешь деньги и нервы. — Деньги — это не главное, — Чарли покачал головой. — А нервы… у меня стальные нервы. Двадцать лет в полиции. — Это аргумент, — согласилась Катя. — Но всё равно. Я не хочу, чтобы ты из-за меня… — Кэти, — Чарли перебил её, и в его голосе была такая твёрдость, что Катя замолчала. — Ты моя дочь. Ты попала в аварию, чуть не умерла, потеряла память. Я буду рядом столько, сколько потребуется. Без обсуждений. Катя посмотрела на него. Он сидел, уперев локти в колени, и смотрел на неё так, будто готов был спорить до хрипоты. — Ладно, — сказала она. — Без обсуждений. Чарли кивнул и откинулся на спинку стула. — Как книга? — спросил он, кивая на тумбочку, где лежал любовный роман. — Скучная, — Катя скорчила рожу. — Героиня тупая, герой токсичный, все страдают, потому что не могут сказать друг другу «я тебя люблю». Я на середине бросила. — А что ты хочешь почитать? — спросил Чарли. — Я могу купить. Или привезти из дома. Катя задумалась. Что она любила читать в прошлой жизни? Фантастику. Фэнтези. Детективы. Всё, кроме любовных романов и женских романов, где героиня страдает от неразделённой любви, а потом находит принца на белом коне. — Детективы, — сказала она. — Или что-нибудь фантастическое. Чтобы там были монстры, приключения, сражения. Чтобы не ныли, а делали. Чарли улыбнулся. — Это я могу, — сказал он. — У меня дома есть кое-что. Я попрошу кого-нибудь передать. — Спасибо, — Катя откинулась на подушку. — Пап, а какой я была? До аварии? Чарли задумался. Он долго молчал, подбирая слова, и Катя не торопила. — Ты была… — он запнулся. — Ты была хорошей девочкой. Училась хорошо, друзей было немного, но они тебя любили. Ты много читала, слушала музыку, иногда рисовала. Неплохо рисовала, кстати. Спортом занималась. Катя напряглась. — Спортом? — переспросила она. — Да, — Чарли кивнул. — Лёгкой атлетикой. Бег, прыжки. Ты была быстрой. Твой тренер говорил, что у тебя талант. Катя внутренне усмехнулась. Значит, в этом мире Кэтрин тоже занималась спортом. Не гимнастикой, как она в прошлой жизни, но хотя бы лёгкой атлетикой. Это объясняло, почему её тело было в хорошей форме, несмотря на аварию. — А я любила? — спросила она. — Обожала, — Чарли улыбнулся воспоминаниям. — Ты всегда возвращалась с тренировок счастливая. Даже когда падала и разбивала колени. — Часто падала? — уточнила Катя. — Достаточно, — Чарли поморщился. — Я иногда боялся за тебя. Но ты всегда поднималась и шла дальше. Ты была… упрямой. «Упрямая», — повторила про себя Катя. Это слово описывало и её саму из прошлой жизни. Она тоже была упрямой. Тоже падала и поднималась. Тоже шла дальше, даже когда не было сил. — Упрямство — это хорошо, — сказала она вслух. — Выживать помогает. — Ты права, — Чарли кивнул. — Помогает. Он помолчал, а потом добавил: — Знаешь, я иногда думаю, что твоё упрямство — это единственное, что не изменилось после аварии. Ты стала другой, но упрямой осталась. — Это навсегда, — Катя усмехнулась. — От этого не избавиться. На десятый день доктор Бейкер объявил, что Катю можно выписывать. — Ключица срастается нормально, — сказал он, показывая снимки. — Трещина в ребре затягивается. Сотрясение прошло. Вы можете ехать домой, но беречься. — Что значит «беречься»? — спросила Катя. — Не поднимать тяжести, не делать резких движений, не напрягать левую руку, — перечислил доктор. — И никакого спорта хотя бы месяц. — Я вообще не спортсмен, — заверила Катя. — Мои виды спорта — это переключение каналов и открывание пакетов с чипсами. Доктор Бейкер улыбнулся. — Вам повезло, мисс Свон. У вас отличная восстановительная способность. Многие после такой травмы лежат дольше. — Я просто очень упрямая, — сказала Катя. — Это моё главное качество. Чарли, который всё это время стоял рядом, облегчённо выдохнул. — Когда её можно забрать? — спросил он. — Сегодня после обеда, — сказал доктор. — Я выпишу рецепты, дам рекомендации. И, мисс Свон… Он посмотрел на Катю серьёзно. — Если начнутся головные боли, головокружение, тошнота — сразу к врачу. Не геройствуйте. — Есть, сэр, — Катя приложила руку ко лбу в шутливом салюте. Доктор вышел. Чарли сел на край кровати. — Ну что, — сказал он. — Домой? Катя кивнула. Ей хотелось радоваться, но в груди засело какое-то тяжёлое предчувствие. Дом. Там была Рене, которая её бросила. Там была Белла, которая её ненавидела. Там была жизнь, которую она не выбирала, но которая теперь стала её жизнью. — Пап, — сказала она. — А куда я поеду? В смысле, где мой дом? Чарли помолчал. — Твой дом в Финиксе, — сказал он. — С Рене и Беллой. Но… Он запнулся, и Катя поняла, что он хочет сказать что-то важное. — Рене уезжает, — сказал Чарли. — Она переезжает в Калифорнию с Филом. И она… она хочет, чтобы вы с Беллой переехали ко мне. В Форкс. Катя замерла. — Обе? — переспросила она. — Обе, — Чарли кивнул. Он смотрел на неё с надеждой и тревогой одновременно. — Я знаю, что у вас с Беллой сложные отношения, и если ты не хочешь… — Нет, — Катя перебила его. — Я хочу. В смысле, я… я поеду. Она не сказала, что Форкс — это то место, где ей и нужно быть. Что она знает, что там её ждёт. Что она помнит всех персонажей, сюжетные линии, опасности. Что она сможет подготовиться. Вместо этого она просто сказала: — Я поеду с тобой, пап. Чарли выдохнул. Катя увидела, как его плечи опустились, будто с них сняли огромный груз. — Спасибо, — сказал он тихо. — Спасибо, Кэти. Рене встретила их у больничного выхода. Она стояла у своей машины — ярко-жёлтой, такой же несерьёзной, как она сама, — и махала рукой, будто они не виделись сто лет, а не пять дней. — Кэтрин! — закричала она, бросаясь навстречу. — Милая, как я рада! Как ты себя чувствуешь? Ты такая бледная! Ты… — Мам, — Катя подняла руку, останавливая поток слов. — Я в порядке. Жива. Всё хорошо. — О, слава богу, — Рене прижала руки к груди. — Я так переживала! Я звонила каждый день! «Каждый день?» — Катя покосилась на Чарли. Тот покачал головой — незаметно, так, чтобы Рене не увидела. — Да, я знаю, — сказала Катя ровно. — Спасибо. Они поехали домой. Рене за рулём — она вела машину так же хаотично, как и жила: резко тормозила на зелёный, разгонялась на красный, постоянно отвлекалась на разговоры. Чарли сидел на заднем сиденье рядом с Катей и держался за поручень с таким видом, будто готовился к смерти. — Рене, — сказал он, когда она в очередной раз чуть не вписалась в столб. — Осторожнее. — Всё нормально, — отмахнулась Рене. — Я отличный водитель. — Ты водишь как эпилептик на кофеине, — пробормотала Катя. Чарли закашлялся, скрывая смех. Рене, к счастью, не расслышала. Дом, в котором жила Рене с дочерьми, был маленьким, уютным и совершенно беспорядочным. Цветы на стенах, книги на полу, тарелки на журнальном столике. Катя оглядела гостиную и подумала, что это место выглядит так, будто здесь живут люди, у которых слишком много идей и слишком мало времени, чтобы их реализовать. — Белла! — крикнула Рене, захлопывая входную дверь. — Кэтрин приехала! Сверху донеслось какое-то шарканье, и через минуту на лестнице появилась Белла. Она спускалась медленно, держась за перила, и смотрела на Катю своими тёмными глазами. В её взгляде не было ни радости, ни облегчения. Только привычное равнодушие. — Привет, — сказала она. — Как ты? — Жива, — ответила Катя. — Ты не приезжала. Это был не вопрос. Белла поморщилась. — У меня были экзамены. — Экзамены летом? — уточнила Катя. Белла прикусила губу. Рене засуетилась между ними, пытаясь разрядить обстановку. — Ну, давайте не будем ссориться, девочки. Кэтрин только что из больницы, ей нужен покой. Белла, помоги сестре подняться наверх. — Я сама, — Катя шагнула к лестнице. — Я не инвалид. Она поднялась наверх, чувствуя на себе взгляды. Чарли остался внизу, разговаривая с Рене о чём-то тихим голосом. Катя не разбирала слов, но тон был напряжённым. Комната, которую она делила с Беллой, была такой же, как и всё в этом доме — хаотичной, но по-своему уютной. Две кровати по разным сторонам,которые были разделены стеной,но без двери, одна сторона — аккуратно заправленная, с парой книг на тумбочке (Беллина), вторая — более живая, с пледом, небрежно брошенным поверх одеяла, и стопкой журналов на стуле. Катя подошла ко второй кровати. Её кровати. На тумбочке стояла рамка с фотографией: девушка с русыми волосами до плеч, улыбающаяся в камеру. Та же внешность, что и у Кати. Та же фигура. Та же родинка на щеке. «Это я, — подумала Катя, глядя на фотографию. — Ну, почти. Это та, кем я была до аварии». Она взяла рамку в руки, рассматривая лицо. Девушка на фото выглядела… потерянной. Она улыбалась, но улыбка не доходила до глаз. В них была какая-то пустота, знакомая Кате до боли. «Я знаю эту пустоту, — подумала она. — Это я. Это та же пустота, которая была у меня в прошлой жизни». — Нравится? — раздался голос Беллы. Катя обернулась. Белла стояла в дверях, скрестив руки на груди. — Что? — не поняла Катя. — Фото. Ты на него так смотрела, будто видишь в первый раз. — Я и вижу в первый раз, — сказала Катя, ставя рамку на место. — Я ничего не помню. Белла хмыкнула. Этот звук был таким же равнодушным, как и всё в ней. — Удобно, — сказала она. — Ничего не помнить. Можно начать всё с чистого листа. — А что в этом плохого? — спросила Катя, поворачиваясь к ней. Белла пожала плечами. — Ничего. Просто… удобно. Она развернулась и ушла, оставив Катю одну в комнате. Катя стояла, смотрела на закрывшуюся дверь и чувствовала, как внутри закипает злость. Не та глухая, тягучая злость, которую она привыкла подавлять. Нет. Яркая, горячая, требующая выхода. «Она даже не спросила, как я себя чувствую, — подумала Катя. — Не спросила, больно ли мне. Не сказала ни слова поддержки. Просто пришла, сделала пассивно-агрессивное заявление и ушла». Катя села на кровать и уставилась в стену. «И это моя сестра. Которая ненавидит меня за то, что папа любил меня больше. Хотя сама не сделала ничего, чтобы эту любовь заслужить». Она легла, свернувшись калачиком на боку, и закрыла глаза. Дни в Финиксе тянулись медленно. Чарли уехал на третий день после выписки. Ему нужно было вернуться к работе — подготовить дом к переезду дочерей, как он сказал. Катя не стала его удерживать, хотя внутри всё сжималось при мысли, что он уезжает. — Ты позвонишь, если что? — спросил он у порога, и в его голосе была такая надежда, что Кате захотелось броситься к нему. — Позвоню, — пообещала она. — Ты тоже звони. — Каждый день, — Чарли кивнул. Он помялся, будто хотел сказать что-то ещё, но не решался. — Кэти… — Да? — Ты… ты же знаешь, что в Форксе у тебя будет своя комната. Я всё подготовлю. И если будут проблемы с Беллой… — Пап, — Катя перебила его. — Всё будет хорошо. Мы разберёмся. Чарли кивнул, быстро обнял её — так, чтобы не задеть больную ключицу — и вышел. Катя стояла у окна, смотрела, как его машина отъезжает, и чувствовала, как внутри разрастается пустота. «Соберись, — сказала она себе. — Ты выжила в аварии. Ты пережила смерть. Ты справишься с парой недель в компании Рене и Беллы». Она справлялась. С переменным успехом. Рене была везде и нигде одновременно. Она появлялась с утра с идеей приготовить завтрак, потом исчезала на полдня по делам, возвращалась с новыми покупками, говорила, что они обязательно должны сходить в кафе или в кино, и снова исчезала. Катя чувствовала себя персонажем в её спектакле — декорации менялись, а суть оставалась. — Мам, — сказала она однажды, когда Рене в сотый раз спросила, не хочет ли она что-нибудь. — Тебе не нужно постоянно меня развлекать. Я в порядке. — Но ты же скучаешь! — воскликнула Рене. — Ты же ничего не помнишь, тебе наверняка скучно… — Мне не скучно, — твёрдо сказала Катя. — Я могу сама себя занять. У меня есть книги. И музыка. И интернет. — Но… — Мам, — Катя посмотрела ей в глаза. — Правда. Иди, занимайся своими делами. Рене посмотрела на неё с каким-то новым выражением — будто увидела впервые. — Ты очень изменилась, — сказала она. — Ты раньше была такой… тихой. — А теперь я громкая? — усмехнулась Катя. — Теперь ты… настоящая, — сказала Рене, и в её голосе прозвучало что-то похожее на уважение. С Беллой было сложнее. Они существовали в одном пространстве, но не пересекались. Белла уходила в школу рано утром, возвращалась после обеда, запиралась в комнате и выходила только к ужину. Она отвечала односложно, не смотрела в глаза, и вообще вела себя так, будто Кати не существовало. Катя терпела три дня. На четвёртый её прорвало. — Слушай, — сказала она, когда Белла в очередной раз прошла мимо неё в коридоре, даже не поздоровавшись. — Ты можешь мне объяснить, что конкретно я тебе сделала? Белла остановилась. Повернулась медленно, будто нехотя. — Что? — спросила она. — Я спрашиваю, что я сделала. Почему ты меня ненавидишь. — Я тебя не ненавижу, — сказала Белла ровно. — Ненавидишь, — Катя шагнула к ней. — Ты даже не приехала в больницу. Ты не спросила, как я себя чувствую. Ты разговариваешь со мной так, будто я мебель. Так что не надо врать, что ты меня не ненавидишь. Просто скажи, что я такого сделала. Белла сжала губы. Её лицо, обычно бесстрастное, вдруг исказилось. — Ты хочешь знать? — спросила она, и в её голосе прорезалась злость. — Ты хочешь знать, что ты сделала? — Именно об этом я и спрашиваю. — Ты была любимицей, — выплюнула Белла. — Всегда. Папа обожал тебя, а на меня ему было наплевать. Ты была идеальной дочерью — умной, послушной, весёлой. А я… я была просто Беллой. Странной, неудобной, неуклюжей. И он даже не пытался меня понять. — А ты пыталась? — спросила Катя. — Ты пыталась его понять? Ты пыталась с ним поговорить? Или просто сидела в своей комнате и ждала, что он сам догадается? Белла замерла. — Ты не имеешь права… — Имею, — Катя повысила голос. — Потому что я та, кого ты обвиняешь в том, что папа тебя не любил. Но знаешь что? Он тебя любил. Он пытался. Он приходил к тебе, он задавал вопросы, он хотел быть рядом. А ты его отталкивала. Ты сама, Белла. Ты сама построила эту стену, а теперь обижаешься, что он не может её сломать. — Ты ничего не помнишь! — закричала Белла. — Ты потеряла память, ты не знаешь, что было! — Я знаю достаточно, — Катя сделала шаг вперёд. — Я знаю, что папа сидел у моей кровати десять дней подряд. Я знаю, что он приносил мне еду, потому что больничная была отвратительной. Я знаю, что он плакал, когда думал, что я не вижу. А ты? Где ты была? Белла молчала. Её лицо побледнело, глаза блестели. — Ты его не ценишь, — сказала Катя. — Ты никогда не ценила. А он заслуживает большего. Она развернулась и ушла в комнату, оставив Беллу стоять в коридоре. После этого разговора они почти не общались. Жили как чужие люди в одной квартире — здоровались, иногда обменивались дежурными фразами, но не более. Катя не жалела о том, что сказала. Может, Белле и было больно это слышать, но кто-то должен был сказать ей правду. Рене, казалось, не замечала напряжения. Она была слишком занята сборами — Фил нашёл новую работу в Калифорнии, и они планировали переезд. Катя смотрела, как Рене упаковывает вещи, и чувствовала странное спокойствие. Она знала, чем это закончится. Она помнила книгу. — Девочки, — сказала Рене однажды вечером, собрав их обеих в гостиной. — Мне нужно вам кое-что сказать. Катя сидела на диване, Белла стояла у окна, скрестив руки на груди. Рене мялась, теребила край кофты, не знала, с чего начать. — Фил нашёл работу в Калифорнии, — наконец сказала она. — Это отличная возможность для нас. Мы переезжаем. Белла напряглась. Катя осталась спокойной. — И вы с нами, конечно, — быстро добавила Рене, но Катя уже знала, что будет дальше. — Но… квартира там маленькая. Нас троих. И я подумала… Она замолчала, и в комнате повисла тишина. — Ты хочешь, чтобы мы переехали к Чарли, — сказала Белла. В её голосе не было удивления. Только усталость. Рене выдохнула. — Я знаю, что это звучит… но вы же понимаете? Вам обеим нужно спокойное место. А в Форксе тихо, там школа хорошая, там Чарли, который… — Который нас бросил? — перебила Белла. — Он не бросал, — резко сказала Катя. — Это ты его бросила. Или забыла? Белла посмотрела на неё с ненавистью. Рене заметалась между ними. — Девочки, пожалуйста, не ссорьтесь… — Я не ссорюсь, — Катя встала. — Я просто говорю факты. Мы переезжаем к папе. Обе. И это не обсуждается.Он мне уже говорил,что вы с Филом собираетесь переезжать,так что я знала. Белла открыла рот, чтобы возразить, но Катя не дала ей слова вставить. — Ты можешь ненавидеть меня сколько хочешь. Можешь ненавидеть папу. Но мы едем в Форкс, потому что мама уезжает. И у нас нет другого выбора. Так что собери вещи и смирись. Она вышла из комнаты, оставив Рене и Беллу в тишине. В тот же вечер Катя позвонила Чарли. — Пап, — сказала она, когда он ответил после первого гудка. — Мы с Беллой приезжаем. Обе. На том конце провода повисла тишина. Катя уже испугалась, что связь оборвалась, но потом услышала его голос — срывающийся, взволнованный, счастливый. Чарли выдохнул. Долго, шумно, как человек, который боялся поверить в удачу. — Я… я подготовлю комнаты. У меня есть две спальни наверху, я их приведу в порядок. Кэти, я… — Пап, — Катя улыбнулась, хотя он не мог этого видеть. — Всё будет хорошо. — Я знаю, — сказал Чарли. — Я знаю, дочка. Я… я так рад. Обе дочери будут со мной. Катя услышала, как дрогнул его голос, и поняла, что он плачет. Она не стала это комментировать. Просто сказала: — Мы приедем через неделю. Жди. — Буду ждать, — ответил Чарли. — Всегда жду. Она повесила трубку и посмотрела в окно. На улице темнело, зажигались фонари, где-то вдалеке лаяла собака. Катя стояла у окна, чувствуя, как внутри смешиваются страх и предвкушение. Форкс. Маленький городок, где всегда идёт дождь. Где ей предстоит начать новую жизнь в чужом мире, под чужим именем, с сестрой, которая её ненавидит, и отцом, который её обожает. «Ну что, Катя, — сказала она себе. — Ты хотела перемен? Держи. Полный релокейшн. В пространстве, во времени, во вселенной. Всё, что ты знала, осталось там, в 2026-м. Здесь — 2005 год. Форкс. Новая школа. Новая жизнь». Она усмехнулась своим мыслям. — По крайней мере, дождь я всегда любила, — сказала она вслух. Катя отошла от окна и начала собирать вещи в сумку. Одежда, книги, какие-то мелочи. Она не знала, что из этого мира она захочет взять с собой, но решила не заморачиваться. В конце концов, у неё будет целая жизнь, чтобы обзавестись новыми вещами. Она взяла рамку с фотографией — той самой, где улыбалась потерянная девушка с её лицом. Посмотрела на неё долгим взглядом. — Прости, — сказала она тихо. — Я не знаю, кто ты была на самом деле. Но я постараюсь не облажаться в твоей жизни. Обещаю. Она убрала рамку в сумку и закрыла её. За стеной послышался шум — Белла тоже собирала вещи. Катя прислушалась к звукам: шаги, шорох одежды, иногда приглушённые всхлипы. Белла плакала. Катя знала, что та не хочет переезжать. Не хочет жить с Чарли. Не хочет жить с ней. Но выбора не было. Катя легла на кровать, уставившись в потолок. В голове крутились обрывки мыслей: о школе, о том, как вписаться в новый мир, о том, что она знает о будущем, но не может ничего изменить, не выдав себя. О том, что где-то там, в Форксе, её ждёт новая жизнь, и от того, как она её проживёт, зависит всё. Она закрыла глаза и постаралась уснуть. Сон пришёл не сразу. Но когда он пришёл, он был глубоким и спокойным. Без снов. Без воспоминаний о прошлой жизни. Просто темнота, в которой можно было отдохнуть и набраться сил перед тем, что ждало впереди. Катя проснулась утром с чётким ощущением: она готова. Готова к Форксу. Готова к новой школе. Готова к Белле, к Чарли, ко всему, что её ждёт. Она не знала, что именно ей предстоит. Не знала, как сложатся отношения с сестрой, как пройдёт учёба, найдёт ли она друзей. Не знала, что будет через месяц, через год, через десять лет. Но она знала одно: она справится. Катя встала с кровати, подошла к окну и посмотрела на утреннее солнце, которое заливало комнату тёплым светом. Где-то там, далеко на северо-западе, её ждал Форкс. Город вечных дождей. Город, где всё только начиналось. — Ну что ж, — сказала она своему отражению в стекле. — Добро пожаловать в новую жизнь, Кэтрин Свон. Не облажайся. Она улыбнулась собственным словам и пошла завтракать.