DNA Guarantee.

Вообще-то, Мегуми ничуть не нравилось каждую пятницу встречать в своей квартире мелкое, ссыкливое чмо — родственника папы. Великовозрастная зенинская проститутка, которая периодически бегала из отчего дома к ним, — Наоя совсем не вписывался в то, что вроде как называлось «домом». На деле насквозь прокуренная коморка, в которой, видимо, даже тараканам стало мерзко обитать, а тут он — со своими дорогими одеяниями и легким запахом ладана. Тут Наое неудобно, тесно и тошнотворно ощущать бедность тактильно. Весело было с нее только хихикать в окружении любимого «па-по-чки», который проплатил Наое жизнь на двадцать лет вперёд. И клялся ведь, что ему тут гораздо лучше — на вонючем футоне и наволочке — , чем в накрахмаленных, тяжёлых, для качественного сна, одеялах. Мегуми не возникал, может быть, первый месяц такого паломничества. По крайней мере, это лучше, чем отсутствие отца неделями просто для того, чтобы раскатать своего кузена по члену. Но просто На-оя, помимо того: Нао, отпрыск Наобито, зенинская блядина, дырка и сколько еще там синонимов к имени Наои придумал Тоджи, был невыносимой занозой, которая поселилась у них, ела их еду, использовала их сортир, наблюдала их секс и трахала его отца. Еще-еще-еще: еще его рот никогда не закрывался, еще он специально брал вещи Мегуми, еще отвлекал Тоджи каждый раз, когда он умудрялся уделять внимание кому-то кроме него, между прочим, родному сыну, а не его величеству Зенину-сучке. Вот еще одно прозвище Наое в копилочку. //— Тоджи! — не папа, опять не папа, потому что Мегуми зол. — Скажи ему! Скажи, чтобы он ушел.// И это нытье повторялось каждые выходные, словно его сыночка удавится делить постель с непосредственной родней. Тоджи — ответственный родитель и, конечно, хороший «нии-чан», — мягко гладит Мегуми по взъерошенным волосам и шепчет что-то успокаивающее, что-то о том, что его мальчику стоит научиться быть не таким жадным. Какому из. Наое это точно доставляет ненормальное веселье. Сначала он нарочито громко смеется над хмурым лицом Мегуми, ласково называя его «Гуми-чан», а потом не отлипает от Тоджи, трясется от холода, боится отпускать его большую руку по ночам и дергается от упоминания родного отца. Конечно, Наоечка, убежать из родового гнезда, где твой мерзкий папаша облизывает тебе ушные раковины и загоняет вязкую слюну под пирсинг, легче, чем стать взрослым — тебе же, Наоечка, еще быть главой клана. Наоя не говорит вслух. Просто член Наобито, старый и потасканный, — хотя Наоечка, кто еще потасканный — точно никогда не сравнится с этой дубиной Тоджи, которая почти дырявит его. Чужое всегда вкуснее, да, Наоечка. Наобито выжил Тоджи из клана, может быть, из-за того, что младший сыночка блядовал не только с сильными, правильными оппачками, но и не брезговал «этим». //— Отец, вы не понимаете! Тоджи-кун — самый сильный.// Сейчас об вечной домашней войне между Мегуми и Наоей никто не размышляет, разногласия растворились в густой тишине, которую временами нарушает ритмичный звук протекающего крана. Капли воды разбиваются о кухонную мойку, шумит старый холодильник, конечно абсолютно пустой, а включённый торшер потрескивает чуть громче, чем следовало бы. Но тут тихо. Спокойно, как никогда не бывает самыми одинокими ночами в поместье, потому что Наоя боится спать один, а его покой рушится о слишком тяжёлое дыхание Дзиничи. Ему кажется, что его не выгонят на утро понедельника, потому что Тоджи-кун любит его точно сильнее, чем родного выродка от мёртвой жен-щи-ны, прямой результат его спермы — Мегуми никогда не сплевывает. Благодарность, она такая, потому что Наоя семенную-семейную плазму из уретры своего отца боится даже в рот брать, поэтому Наобито кончает на лицо. Его тут все равно нет: почему-то Наоя чрезмерно нежно льнет к какому-то телу, оно пахнет химозным яблоком и мылом, стиральным порошком, еще сексом. Мегуми сопит и не выебывается, как это по обыкновению происходит каждый раз, когда руки Нао касаются его неприлично долго, глубоко. Стеснения совсем ни к чему каждой удушливой ночью рядом, потому что их выделения не просыхают от постоянной двойной стимуляции. Но вагина — не член, как бы смешно не звучало, а значит, пять оргазмов за раз почти пустяк, если игнорировать ноги в судорогах и слезы до спазмов. — Гуми-чан, где твой папочка? — шепчет Наоя, и его голос смешивается с пустотой. — Гуми, не игнорируй меня. Еще и с грязью. — Завались, Нао. — Мегуми бесится, пихает руку Наое куда-то в лицо, видимо, желая предварительно предотвратить диалог с ним. Очень мило, он даже назвал его «Нао». Не шавка. Мегуми точно испытывает симпатию к Наое. — Я не знаю. — Господи, какой ты душный! Поэтому он меня и любит сильнее. — Слова, сказанные с определённой целью — унизить, не бьют Мегуми никуда. Потому что знает: Тоджи его любит, Тоджи за него глотку перегрызет и сам сдохнет, если на него попадёт чужая кровь. Мегуми знает, что его не заменит зенинское отродье от какой-то зенинской тёлки. Правда. Правда? Больше они не сказали ничего. Только Гуми — господи, прости — Мегуми прижался к Наое настолько близко, что голыми бёдрами между его ног ощущал не высохшую сперму отца, а Наоя пальчиками теребил потную ладонь Мегуми, то перебирая наманикюренными пальчиками его, Мегуми, шершавые и мозолистые пальцы. И вроде как их вечная потребность в члене, который закроет их клапан, один на двоих, немножко утихла, заменив себя тёплым умиротворением. Кап-кап водичка, кап-кап. Дверь заскрипела, яркий свет из прихожей бесцеремонно ворвался в импровизированный рай, где две самые любимые пизды лежали в обнимку, пуская друг на друга слюни в полудрёме. Наоечка, который даже не шелохнулся от появления аники, лежал, закинув одну ножку на Мегуми, будучи лицом впритык к его шее. Их пальцы были переплетены в странный узел, очень по-семейному. Мегуми проснулся сразу — чуткий сон. — Где тебя носило? — руки Мегуми упираются в хлопковые простыни, больше не держа Наою. С тела падает одеяло, закрывая ровно то, что надо, но под ним Мегуми абсолютно и точно без трусов. Тупая пизда их никогда не носит дома, чтобы подойти и трахнуть было легче. Громоздкая отцовская футболка какого-то футбольного клуба ему велика настолько, что спадает с одного плеча — на фарфоровой коже еще красный след от маленьких зубиков Наоечки. Глупый кусака — стоило бы ему эти зубы выбить нахуй, чтобы во время минета не задевал клыками крайнюю плоть, и, вон, не портил личные вещи Тоджи. Тоджи улыбается возмущенному голосу сына, выглядя слишком довольным для человека, который только что пачкал руки в крови — тщательно вымыл, чтобы не замарать Мегуми. Он в принципе никогда не унывает и уж тем более не стоит из себя серьёзного. Зато он повторяет себе каждое утро, словно мантру, по тринадцать раз: «я хороший отец... я хороший отец» — этакая манифестация. Хорошие отцы не трахают своих сыновей — в этом они с Наобито очень похожи. — Мегуми, тебе все-таки понравился он? — Тоджи указывает на рядом лежащую тушу. Фу, нет. Фу, нет, Мегуми просто не хотел, чтобы Наоя снова ныл от отсутствия рядом его любимого члена, не капал лишний раз на мозги. Он ничуть не жалеет его, он ничуть не хочет, чтобы Наоя сепарировался от Наобито, и ничуть не хочет Наою всего и полностью. Мегуми морщится, словно услышал что-то мерзкое, но почему-то кивает. Тоджи это нравится, как бы, очень приятно, когда две самые лучшие пёзды дружат: ножницы и кунилингус — тоже классное времяпровождение, чтобы скрасить их скучные выходные. Когда он шагает, половицы под ним прогибаются, но он преодолевает за считаные секунды расстояние от дверного проёма до футона. Наоечка уже не спал, симулировал. Просто так хотелось, чтобы мозолистые пальцы Тоджи погладили его по головке, оттянули за загривок, шлепнули по щеке, размазывая слюни, которые он напустил за ночь. Чтобы Тоджи разбудил его. — Нао, просыпайся, папочка пришел. — Наоя автоматически дергается от слова «папочка» и глазки широко открываются, почти с испугом. — Нет, блять, не твой отец, да, да я. Он вскакивает, накидываясь на Тоджи. Его ручки, нет, совсем не тоненькие, крепко обхватывают Тоджи за жилистую шею, смазанно целуя куда-то в подбородок. От Тоджи всегда пасёт чем-то, и это точно не ладан. Что-то кровавое, но не мясо, по-настоящему мужское, тестостерон в чистом виде, бабы так по половому признаку не воняют, мускусный, с привкусом дезодоранта и солёного пота. Наоя вылижет Тоджи дочиста, просто чтобы разгадать в этой фрагрантике еще и газолин с пивом. — Я скуча-а-ал, почему ты посреди ночи ушел? Тоджиии-ку-ун, ты такой жестокий! — в простонародье Наоечку бы назвали готовой к деторождению дойной коровой, только к сожалению для полного образа не хватает бидонов, зато есть вымя. Мегуми дергает от одного голоса, горький сахарозаменитель на языке перекатывается из стороны в сторону. И Мегуми сплевывает. — Поимей стыд, Наоя. — Меня твой отец имеет, стыд — не знаю. Два голодных животных занимаются канибализмом на глазах у еще одного представителя своей расы: Наоя до разодранной кожи цепляется за плечи Тоджи, когда тот за тот же загривок притягивает его для «поцелуя». Они жрут друг друга, причмокивая и чавкая, вылизывают десна и перегоняют одну слюну изо рта в рот — какая разница, если ДНК в ней на двадцать процентов одинаковое. Свободная рука Тоджи на жопе Наои сжимается до белых костяшек пальцев, перед этим разбитых в кровь о чужую рожу. Чужой-свой — это деление на касты становится неуместным, пошлым и бесполезным. И без этого было понятно, кто в этой комнате лишний. Мегуми бесстрастно глядит на это премерзкое представление глупых эксгибиционистов, и сам он вовсе не вуайерист. Это точно не должно происходить на его глазах в его нежные двадцать с его ближайшими родственниками. Тоджи и не должен быть ему верен — он не должен быть его в идеале. — Хватит уже лобзаться, животные. Как мило, Мегуми сам обозначил, кто в этой комнате лишний. И они же правда прекращают — нехотя, нескоро, и тоненькая ниточка слюны еще три секунды между их красными ртами. Тоджи, как самый ответственный отец и лучший старший братик, должен ублажить двух сучек с двумя-четырьмя-шестью на двоих дырками, пригодными для совокупления. Орально для самых деликатных и культурных, вагинально для безмозглых. Как-то слишком быстро они все поняли, чего друг от друга хотят, как-то не сговариваясь расселись по местам. Должно быть, причиной такой невербальной, почти астральной, скорее волшебной связи была одна кровь, текущая во всех троих — зенинская. Но у сыночка с папочкой была одна фамилия на двоих, принадлежащая дохлой телке, никак не связанная с Наоей — Фу-ши-гу-ро. Зато у Наоечки-сыночки и Наобито-папочки была тоже одна фамилия на двоих, уж точно происходящая от мужчин в роду. Возможно, Мегуми ненавидел баб от того, что особь с сиськами забрала его мужика и родила ему ребёнка. Думать о таком, сидя на Тоджи, нельзя категорически — неимение проклятой энергии не отменяет того, что Тоджи может читать мысли, он же бог. Фу-ши-гу-ро очень глубоко внутри. Наоя использует его толстый член как игрушку, самостоятельно контролируя частоту фрикций и приближение его оргазма. Узкие стенки влагалища обволакивают каждый сантиметр Тоджи, еле как вмещая его внутрь, от чего под Наоей целая лужа, спасибо, не мочи, уринотерапия была папиным фетишем. Еще более родную кровь тоже не заставили ждать. Шершавый язык Тоджи вылизывает мягкую плоть тщательно, даже ювелирно, забираясь под складочки больших и малых половых губ, имитируя поцелуй — не в те губки то, — дополнительно к этому стимулируя набухший клитор-бусинку, в котором, как с умным видом рассказывал Наоя, девять тысяч нервных окончаний. Тоджи выдоит десять. — Помяукай для меня, киска, — шепчет Тоджи в пизду Мегуми. — Закрой... рот. — рявкает в ответ, пытаясь насадить себя глубже на язык отца — заткнуть его грязный рот. В комнате не горит свет из-за системной неоплаты счетов, не облечая светом спертое, человеческое, освещаясь только-только восшедшим на рассвете солнцем, отливает фиолетовым. Это кажется невыносимо красивым, чистым: как только утренние лучи попадут в это мерзкое место, тогда оно и обретёт шанс на искупление-спасение. Тоджи же кажется, что эта непосильная ноша — дети — сожрут его, выплюнут только пух. Когда Наоя прыгает и Мегуми движется в отрицательном от языка направлении, они его жрут: внутренности, с аппетитом отрывают куски мяса прямо с кости, грызут кишки и дерутся, на ножах, за право обгладать сердце. Наверное, это и есть рай, в который Тоджи хотел попасть после смерти. А смерть его ждёт скотская, липкая и неизбежная. Впрочем, он о че-ло-вечном исходе не имеет права мечтать, господь его не любит, и клан тоже не полюбил. Его любят две молодые нимфоманочки-нимфеточки, слегка старше идеального возраста — четырежды четыре, но в целом нимфы — божественные существа, ирреальные. И наверное, впервые в жизни Тоджи полон люююю-бви и не мечтает сбежать. Он толкается последний раз, глубоко, едва проникая в шейку матки, выплескивая туда же здоровую порцию семени. Дрожащими руками приподнимая тощую жопу Мегуми со своего лица — сидите, ради бога, только не рыпайтесь, — он тяжело стонет, ощущая, как уже Наоя пытается выдоить с него сперму, сжимая себя вокруг Тоджи. — Наоечка, нравится, что внутрь? — вопрошает Тоджи слишком заинтересованно, на деле вопрос риторический — конечно, нравится. — Ты хочешь деток от меня, Тоджи-кун? Подождите, пожалуйста, Мегуми сейчас вырвет на Наою и Тоджи, и себя заодно тоже заблюет — рвотные позывы невозможно контролировать, когда перед ним два премерзких моральных урода разыгрывают дешёвую порнографию. Это было даже не весело — Наобито кормит Наою противозачаточными, чтобы убить либидо — оно не убивается — и иметь возможность заливать полный бак. Мегуми старается как можно скорее вновь занять отцовский рот своей вагиной, чуть ли не насильно садясь на лицо. Наоя плывёт, и ему срать хотелось на их родительские разборки. Из него выскальзывает уже мягкий член братика, и из отверстия густо вытекает белесая жидкость — Наоечка собирает ее пальчиком и размазывает по животику, специально надавливая на место, где предположительно находится матка. Мегуми кончает раньше, чем хотелось бы — Тоджи перестает вылизывать, помогая себе двумя пальцами, круговыми движениями проводя по клитору. Ничего он не смыслил в клиторальном оргазме, просто знал, что Гуми от этого течет как сучка. И не прогадал — спустя минуту сыночка прогибается в спине и кричит, громко, ужасно громко, аж Наоя дергается. Это склизко, и это нужно искоренить из здорового общества, но кто хочет отказываться от возможности изредка понимать, какого это — быть че-ло-вечным. Сегодня ночь понедельника, ладно, уже утро: солнце взошло очень высоко, туда, куда никто из них не дотянется никогда. Сегодня будний день — Наоечка соберет свои многочисленные манатки и вернётся в отчий дом, к шелку, к запаху свежего постельного белья и сандала, к любимому папочке. //— Мой папа любит меня, — Наоя смотрит не мигая, крепко сжав руку Мегуми в своей, что будет немного больше. — Не сомневаюсь. Каждым сантиметром любит, да? — выплевывает этот яд прямо в лицо Наое Мегуми.//