Фантик.

      Невилл не спал уже третью ночь подряд. Он боялся закрыть глаза, просто знал, что случится, если сделает это. Стоило только векам сомкнуться, как перед ним появлялась одна и та же картинка: мать в больничном кресле, часы на стене, её руки, перебирающие фантики. И пустота в глазах.       Эту пустоту он запомнил не словами или не образами, а всем телом. Каждой клеткой, которая сжималась, когда бабушка вела его по длинному коридору Святого Мунго, пахнущему лекарствами. «Лонгботтомы не плачут», — говорила бабушка каждый раз, когда он возвращался из больницы с красными глазами. Невилл не помнил свою самую первую встречу с родителями. Но навсегда запомнил взгляд матери. Белый, пустой, смотрящий сквозь него.       В эту ночь он всё-таки заснул. Организм не выдержал. Ему снова приснилась больница. Коридоры Святого Мунго — бесконечные, выложенные белой плиткой и пахнущие едким запахом лекарств, который он ненавидел больше всего на свете. Невилл шёл босиком, пол был скользким и холодным. Юноша повернул за угол и увидел её.       Мать сидела в кресле — больничная пижама, босые ноги, распущенные волосы. Она не обращала на него внимания, лишь смотрела в пустоту. Руки лежали на коленях и перекладывали что-то из левой руки в правую и обратно. Фантики. Те самые, которые она дарила ему каждое посещение.       — Мама? — позвал он.       Она не обернулась.       — Мама, это я. Невилл.       Ничего. Руки продолжали свой бесконечный ритуал. Невилл подошёл ближе, хотел коснуться её плеча, но рука застыла в воздухе. От неё пахло больницей. И ещё чем-то. Тем, от чего хотелось отшатнуться. Запахом разлагающейся плоти.       — Мама…       Женщина наконец повернулась. Лицо её было мёртвенно-белым. Глаза — пустыми, невидящими. Но они смотрели прямо на него. Впервые за всю его жизнь.       «Невилл, — раздался голос в голове, а не слетел с её губ. — Ты пришёл».       Юноша хотел ответить, но не смог.       «Я ждала тебя, — голос не менялся, оставался ровным, пустым, и от этого становилось ещё страшнее. — Теперь мы будем вместе».       Женщина улыбнулась — губы двигались медленно, будто их тянули невидимые нити. Слишком плавно, слишком неестественно. Уголки поползли вверх, обнажая зубы, которые должны были быть белыми, но были серыми, как старая кость. А глаза остались прежними — пустыми. Улыбались только губы. Мать протянула к нему руку. Пальцы были длинными, бледными, с обломанными ногтями.       — Нет, — прошептал Невилл, отступая. — Ты не моя мама. Моя мама… Она не…       «Не помнит тебя? — закончил голос за него. — Не знает, кто ты? Не может назвать твоё имя?»       Женщина медленно поднялась с кресла. Кресло продолжило качаться, хотя в нём теперь никого не было.       «Я всё это могу, Невилл. Я знаю твоё имя. Я помню, как ты родился. Я помню, как ты плакал по ночам. Я помню…»       Голос затих. Лицо матери перекосило, будто внутри что-то сломалось. Глаза, ещё секунду назад пустые, вдруг наполнились слезами — живыми, настоящими.       «Я помню…» — в голосе уже не было уверенности.       — Что ты помнишь? — спросил Невилл, пятясь дальше.       Женщина шагнула к нему. Босая нога ступила на холодный пол, и Невилл услышал, как под её пяткой треснула плитка. Тонкая, как паутина, трещина побежала в стороны, и из неё повеяло сквозняком. Холодным, как в склепе.       «Я помню, что должна тебя любить, — прошептала она. — Я помню, что должна быть рядом. Я помню, что должна… Должна…»       Она вцепилась руками в голову, и лицо её пошло рябью. Черты поплыли, будто под кожей что-то двигалось. Глаза закатились, показав белки, и из горла вырвался звук. Не крик, не стон, а что-то среднее между скрежетом и шипением. Пальцы сжимались всё сильнее, и Невиллу показалось, что они сейчас проломят череп.       «Я не помню! — крик зазвенел в ушах. — Я не помню, кто ты! Я не помню твоего лица! Я не помню твоего имени! Я ничего не помню!»       Женщина рванула к нему, и Невилл побежал. Коридор тянулся бесконечно. Плитка под ногами трескалась, и из каждой трещины тянуло могильным холодом. За спиной слышались её шаги. Лёгкие и слишком быстрые.       «Невилл!» — голос внутри зазвучал громче, резче, он заполнял череп, мешая думать. — «Не бросай меня! Я же твоя мать! Я тебя люблю! Я люблю тебя, даже если не помню! Остановись!»       А потом голос вырвался наружу. Невилл услышал его — хриплый, надорванный, чужой. Мать кричала, и в этом крике не было ничего человеческого.       Юноша забежал в пустой зал. Стены здесь были покрыты зеркалами, и в каждом отражался он. Испуганный. А за каждым его отражением стояла она. Везде одинаковая: бледная, в больничной пижаме, с распущенными волосами и чёрными дырами вместо глаз.       Невилл обернулся. Женщина была в двух шагах от него. Лицо её было мокрым от слёз, а рот открыт. Она тянула к нему руки, и он видел, как ногти на её пальцах чернели на глазах. Словно гниль ползла от кончиков пальцев к запястьям, оставляя за собой сухую, потрескавшуюся кожу.       «Ты мой сын, — голос внутри зазвучал тихо, почти ласково. — Ты должен быть со мной!»       — НЕТ!       Невилл проснулся в холодном поту. Тело бросило в жар, потом в холод. Юноша сидел, тяжело дыша, чувствуя, как мокрая рубашка холодит спину. Руки било дрожью. В комнате было тихо. Соседи спали. Дверь была закрыта. Он протянул руку и попытался нащупать палочку на тумбочке. Пальцы нащупали что-то незнакомое. Бумажку.       Юноша поднёс её к глазам. Фантик. Истрёпанный, помятый, от шоколадной лягушки. Точно такой же, какие мать дарила ему каждое Рождество. Только именно этого он раньше не видел. Невилл смотрел на этот фантик, сжимая его в пальцах, и не мог отвести взгляд.       Юноша не спал до утра.

***

      Утром Невилл спустился в Большой зал последним. Друзья уже позавтракали и ушли на занятия, только Гарри задержался у выхода, поджидая Гермиону.       — Ты чего такой? — спросил Поттер, глядя на него. — Не спал?       — Нормально, — ответил юноша, наливая себе тыквенный сок. — Всё в порядке.       Он опустил взгляд в кружку, сжимая её ладонями. Отражение в жидкости было мутным и нечётким.       После завтрака Невилл хотел пойти в класс трансфигурации, но на полпути свернул в туалет. Просто стоял у раковины и смотрел на своё лицо в зеркале. Бледное, с кругами под глазами, после бессонной ночи. Он провёл пальцем по стеклу. Оно было холодным, гладким.       — Просто сон, — прошептал Невилл. — Просто дурацкий сон.       Юноша уже повернулся, чтобы уйти, когда краем глаза заметил в углу зеркала что-то белое. Кусочек бумаги, приклеенный к стеклу. Невилл наклонился ближе. Это был фантик. Истрёпанный, поблёкший, от шоколадной лягушки. Точно такой же, какой он нашёл на тумбочке ночью. Юноша протянул руку, чтобы взять его, но пальцы упёрлись в холодное стекло. Фантик был по ту сторону. Внутри зеркала.       А потом бумага шевельнулась. Сложилась пополам, потом ещё раз, и ещё, и ещё. Она складывалась сама собой, будто её складывали невидимые пальцы. Фантик сложился в крошечный треугольник и спрятался в угол рамы, где его больше не было видно.       Невилл смотрел на пустое зеркало и чувствовал, как внутри него разливается страх. Он медленно вышел из туалета и побрёл на урок.