Список

Коридор пятого этажа общежития СПбГУ на Васильевском острове пахнет хлоркой, жареной картошкой и чужим перегаром. Этот запах въелся в стены еще в девяностых, когда здесь селились первые студенты после распада СССР, и с тех пор не выветривался, став таким же неотъемлемым атрибутом места, как скрипучие половицы и вечно забитый мусоропровод. Лампы дневного света под потолком моргают с частотой, способной свести с ума эпилептика, и их мертвенно-белый свет делает всех обитателей коридора похожими на персонажей фильмов ужасов. На стенах — слои краски, которые помнят еще старый ректорат, объявления о концертах групп, распавшихся десять лет назад, и граффити, оставленные поколениями студентов, чьи имена давно стерлись из памяти. Владислав выходит из душа, оставляя за собой дорожку пара и запах мятного шампуня. Его темные кудри еще влажные, закручиваются в тугие спирали, падают на лоб, и сосед по комнате — долговязый первокурсник из Уфы по имени Артем — в очередной раз провожает его взглядом, полным той особой зависти, которая бывает у людей, понимающих, что природа распределила генетические лотерейные билеты крайне неравномерно. — Влад, блин, ну как у тебя волосы после душа такие? — Артем отрывается от ноутбука, где у него открыта лекция по экономике, и демонстративно трет свои коротко стриженные волосы. — У меня — мочалка, а у тебя — реклама шампуня. — Гены, — усмехается Влад, но улыбка выходит не такой яркой, как обычно. Он трет переносицу, жмурится на секунду дольше, чем нужно для простого щипания в глазах. — Ты бы лучше лекцию послушал. К зачету говорили, что будут вопросы из этой темы. — А ты сам-то слушаешь? Ты же вообще на пару не пошел сегодня. — Я болел. Влад говорит это так равнодушно, будто речь идет о легкой простуде, которую лечат чаем с медом и парой дней в постели. Артем кивает, возвращается к экрану, не замечая, как Влад на мгновение опирается рукой о стену, чтобы удержать равновесие. В углу комнаты стоит зеркало в полный рост, прислоненное к шкафу — наследие предыдущих жильцов, которые не стали забирать его при выселении. Влад смотрит в него мельком, как всегда делает в последнее время — быстро, словно проверяя, все ли еще на месте. Высокие скулы, карие глаза, легкая небритость. Ему двадцать, и он знает, что красив. Знал всегда. Это знание было его валютой, оружием, щитом в школьные годы, пропуском в компании, где он был душой, голосом, центром притяжения. Сейчас он смотрит на свое отражение и думает: «А сколько еще ты будешь это видеть?» Мысль приходит без спроса, холодная и липкая, как осенний туман над Невой. Он отворачивается, натягивает футболку, садится на кровать. Койка скрипит под ним — старая, еще советская, с панцирной сеткой, которая проседает посередине. Влад смотрит в потолок, где трещина в штукатурке образует причудливую карту неизвестного материка. Телефон вибрирует. Сообщение от Пети: «Ты на паре? Я в 315-й, у нас лабы. Если хочешь, после пар зайди, у меня печеньки с шоколадом». Влад смотрит на экран минуту, может, две. Пальцы зависают над клавиатурой. Ему хочется написать: «Петь, я, кажется, умираю». Ему хочется сказать это вслух, услышать, как звучат эти слова, проверить, не потеряют ли они свою тяжесть, если их произнести. Может быть, если он скажет их вслух, они станут менее реальными. Может быть, это просто сон, кошмар, который закончится, если поделиться им с кем-то. Вместо этого он пишет: «Ок. Будут печеньки — буду и я». Он убирает телефон. Садится, потом подходит к окну, не находя себе места. За стеклом — Василеостровский район, серые пятиэтажки, деревья, которые уже начали желтеть, но держатся, не сдаются. Небо такое же серое, как всегда. Или это у него в глазах мутнеет? Он прижимает ладонь к стеклу. Стекло холодное, и холод отдает в пальцы, в запястье, выше. Влад закрывает глаза и пытается вспомнить, каково это — не бояться. Было ли у него когда-нибудь это чувство? Или оно всегда было прикрыто иллюзией бесконечности, которой обманывают себя все двадцатилетние? Тремя днями ранее Влад сидел на пластиковом стуле в коридоре городской онкологической больницы. Коридор был длинным, белым, с люминесцентными лампами, которые гудели на одной ноте, и с запахом, который невозможно описать словами — смесь формальдегида, лекарств и чужой боли, въевшаяся в стены так же прочно, как запах борща въелся в стены общаги. Он пришел один. Не потому, что не с кем было пойти, а потому, что не хотел, чтобы кто-то сидел рядом, смотрел на него этим взглядом — испуганным, жалостливым, беспомощным. Он знал этот взгляд. Видел его, когда мама его школьного друга болела раком. Люди смотрели на больных так, будто те уже умерли, а тело еще продолжало двигаться по инерции. Он не хотел, чтобы на него так смотрели. Никто. Никогда. — Владислав Максимович? — медсестра выглянула из двери кабинета 412. — Заходите. Он вошел. Кабинет был маленьким, заставленным оборудованием, которое выглядело одновременно высокотехнологичным и каким-то угрожающим. Врач — женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и твердым голосом, который, наверное, выучил все возможные варианты сообщения плохих новостей — сидела за столом, разглядывая снимки на световом планшете. — Садитесь, Владислав. Он сел. Положил руки на колени, сцепил пальцы. — Результаты гистологии подтвердили наши опасения, — сказала врач, и ее голос был ровным, как линия кардиограммы у мертвого. — Глиобластома. Четвертая степень. Влад моргнул. Он слышал слова, но они не складывались в смысл. Глиобластома. Он что-то такое читал в интернете, когда искал, почему у него постоянно болит голова, бывают провалы в памяти, немеют пальцы. Прочитал тогда и закрыл вкладку, потому что там было написано что-то про злокачественные опухоли головного мозга и про то, что это неизлечимо. — Прогнозы? — спросил он, и голос прозвучал чужой, будто не его. Врач сняла очки. Это был плохой знак — в кино всегда так. Она говорила что-то про медиану выживаемости, про клинические исследования, про то, что они будут делать все возможное. Влад не слушал. Он смотрел на ее губы, которые двигались, и не мог сосредоточиться на смысле. — Сколько? — перебил он. Врач помолчала. Посмотрела на него с той тяжелой прямотой, которая бывает только у онкологов и военных. — В среднем… от шести месяцев до года. При активной терапии. Я не могу давать ложных надежд. Шесть месяцев. Год. Влад смотрел на свои руки. Руки двадцатилетнего парня, который бегал по утрам, подтягивался на турнике, играл в футбол во дворе. Эти руки еще могли многое. Но недолго. — Лечение, — сказал он. — Давайте. Все, что можно. Врач кивнула, начала рассказывать про химиотерапию, про лучевую, про то, что это не излечит, только замедлит. Влад кивал, делал вид, что слушает, но мысли были где-то далеко. Он думал о Пете. О том, как Петя закидывает волосы за уши, когда волнуется. О том, как Петя смотрит на него — всегда внимательно, всегда тепло, всегда так, будто Влад — это что-то важное. «Я не скажу ему, — решил Влад в тот момент. — Я не скажу никому. Я не хочу быть для них мертвецом, который еще ходит». Вечером того же дня Влад сидел на подоконнике в коридоре общаги. Ноги поджаты, лоб прижат к холодному стеклу, которое уже покрылось первой осенней испариной. Общага гудела вокруг: кто-то играл на гитаре в конце коридора — «Агату Кристи», кажется; где-то спорили про политику, голоса срывались на крик; на кухне девчонки варили пельмени, и запах укропа смешивался с запахом табака из открытой форточки. В его телефоне был открыт пустой документ. Он назвал его «СПИСОК», заглавными буквами. Смотрел на курсор, мигающий на белом фоне. Что он хочет успеть? Он мог бы написать «поехать в Париж», «купить машину», «стать миллионером». Но Париж, машина, миллион — все это казалось иллюзией. Ему не нужно было то, что покупается. Ему нужно было то, что чувствуется. Первый пункт пришел сам собой, словно уже ждал своей очереди. 1. Спеть на сцене. По-настоящему, чтобы услышали. Он написал. Потом второй, третий. Слова складывались в строки, и Влад чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Не облегчение — скорее принятие. Он решил. Он не будет лежать в больнице и ждать. Он будет делать. 1. Спеть на сцене. 2. Прокатиться на крыше. 3. Поехать на море в Сочи. 4. Разбить чужую машину. 5. Написать письмо себе в 10 лет. 6. Попробовать настоящий абсент. 7. Увидеть северное сияние. 8. Попробовать себя в роли учителя. 9. Покормить пингвина. 10. Найти любимого человека. Десять пунктов. Ровно. Когда он дошел до последней строки, пальцы замерли. Он смотрел на «найти любимого человека» и чувствовал, как внутри поднимается что-то горькое, комком встает в горле. «Любимого, — подумал он. — У меня есть год. Может, меньше. Как я могу найти любимого человека, зная, что оставлю его? Это эгоистично». Он хотел стереть последний пункт. Нажать backspace и забыть. Но пальцы не слушались. «Оставлю, — поправил он себя мысленно. — Если найду. Если найду и позволю себе полюбить, я оставлю его. И он останется. С болью. С пустотой. Как я останусь?». Он смотрел на экран, и перед глазами вставало лицо Пети. Длинные волосы, зеленые глаза, очки, которые вечно сползают на кончик носа. Руки, которые всегда тянутся к нему — поправить воротник, накинуть свитер, когда холодно, убрать прядь волос с лица. «Нет, — сказал он себе. — Не трогай его. Он твой друг. Самый лучший друг. Не порти ему жизнь своей смертью. Пусть живет. Пусть любит кого-то, кто сможет остаться». Он не стер последний пункт. Оставил. Как напоминание о том, чего он не должен себе позволять. Список был сохранен. Влад закрыл телефон и уставился в стекло. За окном горели окна соседнего общежития, и в каждом, наверное, жил кто-то, кто тоже чего-то боялся. Но никто из них не боялся того, чего боялся он.

***

Петю в коридорах СПбГУ называли «тот высокий с волосами». Иногда — «Петя с инфобеса», но это уже ближе к делу. Он действительно был высоким — метр восемьдесят три, и когда шел по переходу между корпусами на 7-й линии, всегда смотрел вниз, чтобы никого не задеть локтем или углом тяжелого рюкзака, который весил больше, чем он сам. Волосы у него были длинные, прямые, цвета корицы, и они вечно лезли в лицо. Он постоянно закидывал их за уши, но через минуту они падали обратно, и тогда он сердито сдувал их со лба, что выглядело смешно, потому что при его росте и серьезном выражении лица эта детская привычка казалась нелепой. Он носил очки в тонкой металлической оправе, которые то и дело сползали на кончик носа, свитера с высоким воротом (даже в сентябре, когда в Питере еще бывало тепло) и рюкзак, набитый тремя ноутбуками — рабочим, личным и запасным, который он называл «на случай ядерной войны». Петя был лучшим на своем потоке «информационной безопасности». Преподаватели говорили, что у него аналитический склад ума и чутье на уязвимости — он видел дыры в системах там, где другие видели просто код. Сокурсники говорили, что он странный. Он не ходил на тусовки, не пил в барах, не обсуждал девушек. Он сидел в лаборатории, писал скрипты, пил бесконечный чай, который остывал, пока он уходил в код, и иногда выходил на улицу, чтобы посмотреть на небо. Никто из сокурсников не знал, что Петя пишет стихи в заметках на телефоне. Никто не знал, что он уже семь лет любит своего лучшего друга. Семь лет. Он считал по осеням. Семь раз желтели листья на деревьях во дворе, семь раз Нева покрывалась льдом, семь раз он говорил себе: «Пора забыть». И каждый раз не мог.

***

Влад появился в его жизни, когда Пете было четыре года. Они жили в соседних домах в спальном районе на окраине Питера, за Мурманским шоссе, где новостройки соседствовали с гаражными кооперативами, а детские площадки были сделаны из ржавого металла. Влад тогда был щуплым, с огромными глазами, которые занимали пол-лица, и постоянно улыбался. Он подошел к Пете на песочнице, где Петя строил башню из ведерка и лопатки, и спросил: — А ты чего такой грустный? — Я не грустный, — ответил Петя. — Я задумчивый. — А чего ты думаешь? — Думаю, как сделать так, чтобы башня не упала. Влад сел рядом, внимательно посмотрел на башню и сказал: — Нужно больше песка. И воды. Песок с водой крепче. Они натаскали воды из лужи, смешали с песком, и башня получилась такой крепкой, что простояла до вечера, пока какой-то мальчик из соседнего двора не пнул ее ногой. Влад тогда заревел — не потому, что башня упала, а от несправедливости. А Петя просто встал, подошел к тому мальчику и молча посмотрел на него сверху вниз. Мальчик был старше и крупнее Пети, но в тот момент он почему-то струсил и убежал. — Ты его прогнал, — всхлипывая, сказал Влад. — Ты даже ничего не сказал, а он убежал. — Я посмотрел на него, — сказал Петя. — Иногда этого достаточно. С того дня они стали неразлучны.

***

В школьные годы Влад расцвел. Из щуплого мальчишки с огромными глазами он превратился в того, на кого засматривались девочки и даже некоторые мальчики. Кудри, карие глаза, легкая, ничем не обусловленная уверенность в себе, которая притягивала людей, как магнит. Петя же вытянулся вверх, стал еще выше, еще тоньше, еще незаметнее. Влад был солнцем, а Петя — его тенью. И Петя это знал. Он не завидовал. Он просто смотрел и любил. Первое осознание пришло в четырнадцать лет. Они сидели на подоконнике в школе, ждали, когда закончится дождь, и Влад, как всегда, говорил о чем-то смешном, жестикулировал, смеялся, а потом вдруг замолчал, посмотрел на Петю и сказал: — Петь, а ты почему на меня так смотришь? — Как? — Ну, не знаю. Внимательно. Как будто я что-то важное. Петя покраснел. Он покраснел так, как умеют краснеть только бледные высокие мальчики с длинными волосами — до корней, до ушей, до шеи. — Я всегда на тебя так смотрю, — сказал он. — Потому что ты говоришь интересные вещи. Влад усмехнулся, потрепал его по волосам и перевел тему. А Петя в тот вечер не спал до трех ночи, уставившись в потолок, и думал: «Это любовь? Это оно? Господи, зачем?» Он не просил этого чувства. Оно пришло само, как вирус, как баг в системе, который невозможно отладить. Петя, который умел находить уязвимости в любом коде, не мог найти способ вычистить из себя любовь к лучшему другу. И он решил молчать. Семь лет он молчал. Семь лет он переживал за Влада, когда тот разбивал сердце очередной девушке, когда тот получал двойки, когда тот заболевал. Семь лет он был рядом, но не слишком близко. На расстоянии вытянутой руки, но не дальше.

***

В день, когда Влад показал ему список, Петя сидел в лаборатории 315, проверял код на уязвимости и пил уже третий остывший чай. Влад зашел без стука, как всегда, оперся плечом о косяк. — Привет, кодер. Петя поднял голову. Волосы упали на лицо, он откинул их, поправил очки и посмотрел на Влада. И сразу что-то почувствовал. Не так, как обычно. Не тепло от присутствия друга, а что-то острое, тревожное. Он знал Влада семнадцать лет и видел каждую мелочь: тени под глазами стали глубже, улыбка держалась на полсекунды дольше, чем нужно, чтобы быть настоящей, и в карих глазах появилась какая-то новая глубина — не та, что бывает от усталости, а та, что бывает, когда человек уже все решил и больше не спорит сам с собой. — Привет, — Петя отодвинул стул. — Садись. Печенье вот. Влад плюхнулся на стул, взял печенье, но не стал есть, а начал крутить в пальцах. Смотрел в окно, где серое небо нависало над Василеостровским. — Тяжелый день? — спросил Петя. — Угу. Влад не рассказывал. Петя не спрашивал. Таков был их код: если Влад молчал, значит, не готов. Петя умел ждать. Он всегда умел. — Слушай, — Влад наконец откусил печенье. — А ты веришь в исполнение желаний? Петя поднял бровь. — В каком смысле? Если я захочу, чтобы серверная не падала, я должен написать скрипт бэкапа, а не загадывать желание. — Я не про серверную. Я про… — Влад запнулся, поискал слово. — Про список желаний. Как в фильмах. Человек пишет, что хочет сделать, и делает. — Звучит как план. А не желание. — Может быть. — Влад откинулся на спинку стула. — Я тут подумал… составить себе список. На год. Петя внимательно посмотрел на него. В голове Пети что-то щелкнуло. Влад никогда не планировал. Влад был спонтанным, ветреным, он жил моментом, перескакивал с одной идеи на другую, не дожидаясь результата. Список на год — это был не его стиль. Это был стиль Пети. — Что-то случилось? — спросил Петя прямо. Влад замер. На секунду — Петя поклялся бы, что видел это — его лицо стало открытым, беззащитным. Он хотел сказать. Он был на грани. — Ничего, — улыбка вернулась, слишком широкая, слишком яркая. — Просто захотелось. Составишь мне компанию? Петя кивнул. — Всегда. Он сказал это так спокойно, что Влад не услышал, сколько веса было в этом слове. «Всегда» для Пети было не фигурой речи. «Всегда» было обещанием, которое он уже дал себе семь лет назад и не нарушал ни разу. Петя лежал в своей комнате и смотрел в потолок. Рука автоматически потянулась к телефону. Петя: «Ты не уснул?» Влад: «Нет» Петя: «Я тоже. Думал про список. Если хочешь, я помогу. В смысле, с организацией. Я хорошо планирую» Сердце забилось быстрее. Влад написал: «Давай. Ты мой менеджер проектов» «Смешно. Бизнес-информатик, который не может сам спланировать проект» «Зато у меня есть друг с инфобеса, который взломает мне календарь» Петя отправил стикер с котом, который поднимает палец вверх. Потом закрыл телефон, повернулся на бок и уставился в стену. «Что с тобой происходит, Влад?» — подумал он. — «Почему ты составляешь списки? Почему ты говоришь о желаниях? Почему ты смотришь на меня так, будто прощаешься?» Он не знал ответов. Но он знал одно: он будет рядом. Для любого пункта, для любой мечты, для любого дня. Он будет рядом, пока может.

***

Петя узнал о «Студенческой весне» случайно — староста их факультета скинул в общий чат объявление: «Ежегодный концерт в баре у главного корпуса. Выступают студенты. Заявки принимаются до пятницы». Он переслал ссылку Владу с одним словом: «Смотри». Через минуту пришло: «Пункт номер один. Я участвую». — Ты серьезно? — Петя зашел в комнату Влада без стука, что было их обоюдным правом. Он застал Влада сидящим на кровати с телефоном в руках. — Ты хочешь петь на сцене? Ты же даже в караоке никогда не пел. Я помню, как в школе на Новый год ты отказался выходить к елке, потому что боялся сцены. — А что, обязательно быть певцом, чтобы спеть? — Влад лежал на кровати, закинув ноги на стену, в позе, которая выглядела дурацкой, но почему-то шла ему. — Я хочу. Пункт номер один. Петя стоял в дверях, сложив руки на груди. В свитере, с длинными волосами, рассерженный и обеспокоенный одновременно, он напоминал очень взволнованного лесного духа, которого заставили пойти на городское мероприятие. — Что будешь петь? — Не знаю. Что-нибудь… громкое. — «Громкое» — это не критерий. Влад опустил ноги, сел. Смотрел на Петю с вызовом, но в глазах была неуверенность, которую он пытался спрятать. — А что бы спел ты? Петя молчал. Он не пел. Никогда. Даже в душе, когда был уверен, что никого нет рядом. Но сейчас он задумался. — Если бы я… — начал он и замолчал, отводя взгляд. — Сплина. Влад поднял бровь. — Серьезно? Александр Васильев? Ты? — Я же говорю, я бы не спел, — Петя поправил очки, пряча лицо за жестом. — Я просто говорю, что если бы… выбрал песню, то эту. Текст хороший. Влад смотрел на него долго. Потом улыбнулся — той улыбкой, которая всегда заставляла сердце Пети сбиваться с ритма. — Спой. Не на сцене, сейчас. Для меня. Петя покраснел. Это было заметно даже при тусклом свете лампы, которая стояла на тумбочке. — Нет. — Петя. — Я не буду петь. — Тогда помоги мне выбрать. Они спорили два часа. Перебрали десятки песен: от «Кино» до «Мумий Тролля», от «Би-2» до Земфиры. Влад отвергал одну за другой: «Слишком грустно», «Слишком весело», «Не мое», «Не про то». — А про что оно должно быть? — спросил Петя, когда они уже почти перессорились. Влад замолчал. Посмотрел в окно, где темнело сентябрьское небо. В его глазах отразились огни фонарей, и Петя заметил, как на секунду лицо Влада стало каким-то… отстраненным. Как будто он видел что-то, чего Петя не видел. — Про то, чтобы остаться в памяти, — сказал он тихо. — Про то, чтобы тебя не забыли. Петя нахмурился. — Почему тебя должны забыть? Ты куда-то собираешься? Влад вздрогнул, словно его выдернули из транса. Улыбка вернулась на лицо, но Петя заметил, как быстро она появилась — слишком быстро, как запасной вариант. — Да нет, — Влад махнул рукой. — Просто песня должна быть о чем-то важном. Не о любви к томатам в теплице. — Ты это специально, чтобы я заткнулся про томаты? — Работает же. Петя открыл плейлист, нашел Земфиру, включил «Жить в твоей голове». — Эта? Влад слушал минуту. Две. Петя смотрел, как меняется его лицо: сначала удивление, потом узнавание, потом что-то глубокое, почти болезненное. — Эта, — сказал Влад. И добавил, словно про себя: — «В моей голове ты живешь». Хорошо.

***

Репетировали в заброшенной аудитории на третьем этаже, где никто не проводил пары. Петя приносил колонку, садился на парту в первом ряду и слушал. Сначала не получалось. Влад зажимался, фальшивил, срывался на фальцет, злился на себя, бросал микрофон (воображаемый, потому что настоящего у них не было) на стул и говорил: «Все, не могу». — Давай заново, — говорил Петя спокойно. — Ты слишком контролируешь. Просто закрой глаза и представь, что никого нет. — Если я закрою глаза, я не увижу текст. — Я знаю текст. Я буду подсказывать. Влад закрывал глаза. Петя сидел на парте в двух метрах, смотрел на него и ждал. Влад пел. Сначала тихо, неуверенно, будто пробуя голос на вкус. Потом громче, смелее. Голос ломался, но в этой ломке появлялось что-то настоящее, сырое, неотрепетированное. Петя замирал. Он смотрел, как Влад стоит посреди пустой аудитории, освещенный серым светом из окна, кудри падают на лоб, глаза закрыты, руки сжаты в кулаки. И поет про то, как «жить в твоей голове». Петя не подсказывал текст. Он знал его наизусть после третьего раза. Он просто слушал и чувствовал, как внутри что-то разрывается. Ему казалось, что Влад поет не для сцены. Он поет для него. Только для него. Когда песня заканчивалась, Влад открывал глаза. — Ну как? Петя сглатывал. Голос садился, и приходилось прочищать горло. — Хорошо. Очень. — Врешь? — Не вру. Влад смотрел на него, и на секунду его лицо становилось серьезным, почти испуганным. Петя не понимал этого взгляда, но запоминал его. Каждый раз запоминал, чтобы потом прокручивать в голове ночами. — Петь, а ты когда-нибудь думал, что я могу… исчезнуть? Петя замирал. — В смысле? — Неважно, — Влад снова улыбался, и испуг уходил, прятался куда-то глубоко. — Давай еще раз. С начала.

***

Накануне концерта Влад выглядел плохо. Петя заметил это сразу, как только увидел его в коридоре. Бледность, которая не скрывалась даже под легким загаром, оставшимся после лета, темные круги под глазами, и как он держался за стену, когда думал, что никто не видит. — Ты спал? — спросил Петя, подходя ближе. — Ага, — Влад оттолкнулся от стены, выпрямился. — Часа четыре. Не мог уснуть, волновался. — О чем? — О завтрашнем выступлении. Петя посмотрел на него внимательно. Что-то не сходилось. Влад никогда не волновался перед выступлениями — в школе он спокойно выходил к доске, даже если не учил, импровизировал, шутил, выкручивался. Волнение было не его стихией. — Влад, — Петя сделал шаг ближе. — Ты точно хорошо себя чувствуешь? — Да говорю же, нормально. — Влад отступил, и это движение было резким, почти испуганным. — Ты меня уже в гроб засунул? Хватит сверлить взглядом. Петя отступил. Не потому, что поверил, а потому, что увидел в глазах Влада что-то, что заставило его замолчать. Там был страх. Но не перед сценой. — Ладно, — сказал Петя. — Если что-то случится, ты скажешь? — Конечно, — Влад улыбнулся, и улыбка была такой яркой, что Петя почти поверил. — Ты же мой менеджер проектов. Менеджер должен знать о форс-мажорах. Концерт проходил в баре у главного корпуса. В подвальном помещении с низкими потолками, красными стенами и сценой, которая была скорее импровизированным подиумом из деревянных поддонов. Зал набился битком — человек сто, не меньше. Пахло пивом, попкорном, дешевым табаком и молодыми телами. Влад стоял за кулисами, мял в руках микрофон. Он был бледнее обычного, и Петя заметил, как дрожат его пальцы. Но он уже знал, что эта дрожь — не от волнения. — Волнуешься? — Петя стоял рядом, сунув руки в карманы джинсов. — Нет, — Влад выдохнул. — Ну, может, немного. — Ты споешь. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты всегда делаешь то, что задумал. Ты… — Петя искал слова, и они давались ему тяжело, потому что он никогда не умел говорить о чувствах вслух. — Ты самый живой человек, которого я знаю. Ты не умеешь не делать. Влад посмотрел на него. Взгляд темный, глубокий, какой-то невыносимо тяжелый. Он сделал шаг вперед и внезапно обнял Петю. Крепко, по-настоящему, прижался щекой к его плечу, потому что Петя был выше, и это было удобно. Петя не двигался. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он медленно поднял руки и обнял Влада в ответ. Тонкие лопатки под футболкой, тепло тела, запах мятного шампуня и чего-то еще, что было просто Владом. — Спасибо, — шепнул Влад. — За все. — За что? — За то, что ты есть. Он отстранился, хлопнул Петю по плечу, словно извиняясь за секундную слабость, и вышел на сцену. Петя остался в кулисах. Смотрел, как Влад выходит в свет софитов, щурится, улыбается залу. Как зал замолкает, потому что Влад — красивый, и это видели все. Как он подносит микрофон к губам, закрывает глаза и начинает петь. И Петя слушал. Слушал, как Влад поет о том, чтобы остаться в чьей-то голове. И чувствовал, как по щеке течет что-то мокрое, и не вытирал, потому что никто не видел. Зал аплодировал. Кто-то свистел, кто-то кричал «браво». А Влад стоял на сцене, смотрел в кулисы, на Петю, и улыбался той улыбкой, которая была только для него. Когда Влад сошел со сцены, его пошатнуло. Петя подхватил его за локоть. — Голова закружилась, — сказал Влад, не глядя на него. — Духота. — Выйдем на воздух. — Нет, — Влад выдернул локоть. — Я в порядке. Серьезно. Просто нужно воды. Петя принес воду. Влад пил медленно, маленькими глотками, и Петя заметил, как дрожит бутылка в его руках. — Влад, — сказал Петя. — Что с тобой происходит? — Ничего. — Не ври мне. Влад поднял глаза. В них была усталость, такая глубокая, что Петя испугался. — Петь, я просто устал. Хорошо? Я долго этого хотел, и я сделал. Я счастлив. Не порти. Петя хотел возразить, но Влад уже повернулся и пошел к выходу, оставляя его одного в полутемном коридоре за кулисами.

***

В Питере есть традиция — лазить по крышам. Не туристические обзорные площадки с билетами и турникетами, а настоящие крыши, куда можно попасть через открытый чердак, пролезть в слуховое окно и сесть на покатый шифер, свесив ноги над городом. Петя знал проходы на несколько таких крыш. Информационная безопасность — это не только код, но и осведомленность. Он знал, где какие люки закрыты, где можно пройти, а где лучше не рисковать. Эту информацию он собрал от знакомых с потока, которые подрабатывали в геоинформационных системах и знали город как свои пять пальцев. — Я нашел адрес, — сказал он Владу, заходя в комнату. Влад сидел на кровати, сжимая в руках кружку с чаем. Чай был горячим, но Влад не пил, просто грел ладони. — Дом на 7-й линии. Там чердак открыт, выход на крышу есть. Проверено в прошлом месяце. — Ты уже был? — Влад поднял голову. — Я? Нет. Но ребята с потока ходили. Говорят, вид на стрелку Василеостровского — огонь. — Ты говоришь «огонь». Ты вообще из двадцать первого века? — Я из двадцать первого века, но с задержкой в развитии, — парировал Петя. — Итак, план. Встречаемся в час ночи у входа. Поднимаемся на лифте до девятого этажа, дальше пешком по лестнице. Фонарики не включать — могут заметить с соседних домов. — Ты прямо спецоперацию разработал. — Это мой профиль, — Петя поправил очки. — Планирование и безопасность. Влад смотрел на него с теплотой, которая делала Петю неловким. Но в этой теплоте Петя заметил и кое-что еще — ту же усталость, ту же бледность, которую он видел после концерта. Влад пил какие-то таблетки — Петя заметил блистер в ящике тумбочки, когда Влад открывал ее за зарядкой. Но спросить не решился. Боялся показаться навязчивым. — Ты всегда все планируешь? — спросил Влад. — Не все, — Петя отвел взгляд. — Некоторые вещи… они не планируются. Он думал о том, как семь лет назад понял, что влюблен. Это не входило в его планы. Это была случайность, баг, который он не мог исправить. — А что планируется? — Влад поставил кружку. — Ну, в твоей жизни. Какие у тебя планы? Петя задумался. — Закончить универ. Пойти в аспирантуру, наверное. Работать по специальности. — А потом? — Что — потом? — Ну, потом. Через десять лет. Через двадцать. Петя пожал плечами. — Не знаю. Я не смотрю так далеко. Влад усмехнулся. — А я вот смотрю. И знаешь что? Это переоценено. Петя нахмурился. — Что значит «переоценено»? — Смотреть далеко, — Влад встал, подошел к окну. — Все равно никто не знает, что будет. Можно планировать, строить графики, считать вероятности, а потом — бац — и ничего из этого не случается. Или случается, но совсем не так, как ты думал. Он говорил это с какой-то странной интонацией — не горькой, не злой, а скорее устало-философской. Петя слушал и чувствовал, как тревога снова поднимается внутри. — Влад, — сказал он осторожно. — Ты в последнее время много говоришь о… недолговечности. О том, что все проходит. Это из-за списка? — Может быть, — Влад не обернулся. — Список заставляет думать о том, что важно. А важное — оно всегда связано с тем, что может закончиться. Петя подошел к нему, встал рядом. В окне отражались их силуэты — один высокий, худой, с длинными волосами, другой чуть ниже, с кудрями, которые вечно торчали в разные стороны. — Если что-то может закончиться, — сказал Петя, — это не значит, что не стоит начинать. Влад повернулся к нему. В его глазах Петя увидел что-то, чего не мог прочитать. Благодарность? Боль? Страх? — Ты прав, — сказал Влад. — Не значит. В час ночи Питер выглядел иначе. Фонари желтыми пятнами разливались по мокрому асфальту, отражаясь в лужах, оставшихся после вечернего дождя. Нева была черной, только огни мостов дрожали в ней золотыми нитями. Воздух пах сыростью, солью и чем-то далеким, морским. Они поднялись на крышу. Петя первым вылез через чердачное окно, проверил, можно ли опереться, потом протянул руку Владу. Влад схватился за его ладонь — пальцы были холодными, но хватка крепкой. Крыша была покатой, как и большинство старых питерских крыш. Они осторожно передвигались, держась за вентиляционные трубы и кирпичные выступы, пока не нашли плоский участок возле широкой шахты. Там можно было сидеть, не боясь скатиться вниз. Они сели рядом, свесив ноги. Внизу, в двенадцати этажах под ними, спал Василеостровский район. Машины проезжали редко, и их фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, стены домов, редкие силуэты прохожих, которые торопились домой. Влад достал из рюкзака бутылку коньяка. Дешевого, в пластиковой таре, из супермаркета у метро. — Ты серьезно? — Петя посмотрел на бутылку. — Ты хочешь пить на крыше? — А что, на крыше нельзя? — Влад открутил крышку, сделал глоток, поморщился. — Гадость. На, давай. Петя взял бутылку, подумал секунду и тоже отпил. Коньяк обжег горло, но внутри разлилось тепло. Они сидели молча. Смотрели, как вдалеке разводили Дворцовый мост. Огни ползли вверх, створки расходились, открывая проход для барж, которые медленно тянулись в темноту. — Красиво, — сказал Влад. — Жаль, что это не навсегда. Петя повернулся к нему. — Что — не навсегда? — Ну, все. Мост развели, потом сведут. Красота — она всегда на время. Петя смотрел на профиль Влада: острый нос, кадык, кудри, которые ветер трепал. В нем сейчас было что-то такое… отчаянное. Как будто он видел больше, чем показывал. — Ты в последнее время странно говоришь, — Петя старался, чтобы голос звучал ровно. — Про «навсегда», про «исчезнуть». Что происходит? Влад молчал. Долго. Петя слышал, как стучит его сердце — или это было свое? Ветер свистел в вентиляционных трубах, внизу где-то лаяла собака. — Ничего, — наконец сказал Влад. — Просто думаю. Много думаю. Может, коньяк виноват. — Ты сделал один глоток. — Чувствительный я. Петя хотел настаивать, но Влад повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. В темноте его карие радужки казались черными, и в них горели отражения далеких огней. — Петь, а ты боишься смерти? Петя вздрогнул. Вопрос ударил наотмашь, как холодная вода. — Это… странный вопрос. — Просто ответь. Петя думал. Долго. Ветер свистел, где-то хлопнула дверь подъезда, внизу сигналила машина. — Я боюсь не смерти, — сказал он медленно, подбирая слова. — Я боюсь, что люди, которых я люблю, умрут, а я останусь. И мне придется жить с этим. Влад отвернулся. Петя видел, как дернулся его кадык — он сглатывал. — Глупо, — сказал Влад. — Что глупо? — Бояться того, что неизбежно. Мы все там будем. Кто-то раньше, кто-то позже. — Это не делает потерю легче. — Не делает. Снова молчание. Влад взял бутылку, отпил еще, теперь больше. Петя не отбирал, хотя видел, что Владу не стоило пить — он и так был слишком бледным, слишком напряженным. — Слушай, — Влад повернулся, улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — А давай я тоже составлю список тебе? Ну, как тот, про который я говорил. Ты поможешь? — Я уже сказал — да. — Вот и отлично. — Влад стукнул бутылкой о край крыши. — А про мой список… Пункт первый: спеть на сцене. Ты помог. Пункт второй: крыша. Ты помог. Осталось восемь. — Восемь чего? — Пунктов. Петя кивнул, но внутри у него нарастала тревога. Он не знал, чего боялся больше: того, что Влад что-то скрывал, или того, что он узнает правду. Они сидели до трех ночи. Смотрели, как город засыпал, а потом начинал просыпаться — первые фуры с продуктами, первые уборочные машины, первые редкие такси. Влад замерз, дрожал, но не хотел уходить. — Еще пять минут, — говорил он, и это звучало как «еще пять минут жизни». Петя снял свой свитер, накинул Владу на плечи. Влад не благодарил, только придвинулся ближе, почти касаясь плечом. — Петь, — сказал Влад тихо. — А что бы ты хотел сделать, если бы у тебя был список? Петя задумался. — Не знаю. Наверное, что-то простое. Поехать куда-нибудь, где я не был. Увидеть что-то, что нельзя увидеть в интернете. — Например? — Например… северное сияние. Влад повернулся к нему. — Северное сияние? — Да. Я никогда его не видел. А хотел бы. Влад долго смотрел на него. Потом улыбнулся — той улыбкой, которая была настоящей, не притворной. — Запишу в список, — сказал он. — Пункт седьмой. — Седьмой? — Ну да. У меня уже есть шесть. Северное сияние будет седьмым. Петя хотел спросить, какие еще пункты в списке, но Влад уже отвернулся, снова уставился на мост, который медленно смыкал свои створки, возвращаясь в обычное состояние. Они спустились в четвертом часу. Лифт не работал, пришлось идти пешком. В подъезде было темно, пахло сыростью и кошками, ступеньки скрипели под ногами. Влад споткнулся на лестнице, хватился за перила. Петя подхватил его за локоть. — Ты пьян? — Нет, — Влад поморщился. — Нога затекла. Сидели долго. Петя не поверил. Он чувствовал, как под пальцами дрожит рука Влада, и эта дрожь была не от холода. Но он не спросил. У двери комнаты Влада они остановились. Влад повернулся, посмотрел на Петю снизу вверх. — Спокойной ночи, — сказал Влад. — Спокойной ночи. Влад не уходил. Стоял, смотрел. — Петь… ты мне правда помогаешь. Не знаю, что бы я без тебя делал. — Не придумывай. Ты бы справился. — Не уверен. Влад протянул руку и убрал прядь волос с лица Пети. Движение было медленным, почти невесомым, пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно. Петя замер. Дыхание перехватило, сердце ухнуло куда-то вниз. — У тебя волосы в глаза лезут, — сказал Влад тихо. — Всегда лезут. Он убрал руку, открыл дверь и исчез в комнате, оставив Петю одного в темном коридоре. Петя стоял, прижавшись спиной к стене. Щеки горели, пульс стучал в висках. Он поднял руку к лицу, туда, где только что были пальцы Влада, и закрыл глаза. «Не надо, — сказал он себе. — Не надо. Он просто друг. Просто друг. Не смей думать об этом. Не смей надеяться». Но сердце не слушалось.

***

Пункт третий: поездка на море в Сочи. Петя подошел к этому с привычной дотошностью: сравнил цены на билеты, проверил три варианта жилья, изучил отзывы, построил маршрут от вокзала до дома. Влад зашел к нему в комнату, сел на стул и крутился, пока Петя работал. — Может, на поезде? — предложил Влад. — Дешевле, и дольше. Я люблю поезда. — Дорога займет сутки. — Ну и что? Посмотрим на страну. Петя обернулся. — Ты серьезно? Сутки в плацкарте? — А что, информационная безопасность боится плацкарта? — Информационная безопасность боится только отсутствия интернета. Влад рассмеялся. Петя смотрел на его смех и думал, что ради этого звука он готов ехать куда угодно, хоть в плацкарте, хоть на крыше поезда, хоть пешком через всю страну. — Петь, — Влад вдруг стал серьезным. — А у тебя есть деньги на билет? — Есть. — Не ври. — Я не вру. У меня есть сбережения. Стипендия, подработка. Влад помолчал. — Я тебе отдам. — Не надо. — Петя. — Я сказал — не надо. — Петя отвернулся к экрану. — Это мой подарок. Ты же помогал мне с проектами, когда я зашивался. Считай, что я возвращаю долг. Влад хотел возразить, но Петя уже нажал кнопку «оплатить». — Готово. Плацкарт, нижние полки. Выезжаем пятнадцатого августа. Влад смотрел на него долго. Потом встал, подошел к Пете сзади и положил руки ему на плечи. — Спасибо, — сказал он тихо. Петя замер. Руки Влада были теплыми, и даже через свитер он чувствовал их вес. — Не за что, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

***

Поезд отошел с Ладожского вокзала вечером. Они заняли свои полки, разложили вещи. Соседями оказались семейная пара из Череповца — мужчина с газетой и женщина с вязанием — и молодой парень, который сразу надел наушники и отвернулся к стене. Влад взял верхнюю полку, хотя Петя предлагал нижнюю. — Я хочу смотреть в окно, — объяснил Влад. — Сверху лучше видно. Поезд тронулся. Питерские окраины сменялись лесами, потом полями, потом снова лесами. Влад лежал на спине, закинув руки за голову, смотрел в потолок. — Петь, а ты бы хотел жить в другом городе? Петя сидел внизу, читал с ноутбука документацию по криптографии, но внимания не хватало. Он все время поглядывал наверх. — Не думал. Я здесь родился, здесь универ. А ты? — Не знаю. — Влад замолчал. — Может, где-то, где всегда тепло. Где не надо носить куртку восемь месяцев в году. — В Сочи будет тепло. — В Сочи будет, — Влад улыбнулся. — А потом что? Петя поднял голову. — Что значит «потом»? Влад молчал. Смотрел в окно, где уже было темно, только редкие огни проносились мимо — станции, полустанки, деревни. — Ничего. Просто мысли. Ночью Петя проснулся от того, что поезд качнуло на стрелке. Он открыл глаза, посмотрел наверх. Влад не спал. Он сидел на своей полке, обхватив колени руками, и смотрел в темноту. — Влад? — шепнул Петя. — Ты чего не спишь? — Не могу. — Болит что-то? Пауза. Слишком долгая. — Нет. Просто не спится. Петя сел, нащупал бутылку воды, протянул наверх. Влад взял, отпил. В темноте Петя видел, как дрожат его пальцы. — Слезай вниз, — сказал Петя. — Давай ко мне. Влад помолчал, потом бесшумно спустился. Петя подвинулся, освобождая место на узкой плацкартной полке. Влад лег рядом. Плечи касались, ноги свисали в проход, но это было неважно. — Расскажи что-нибудь, — попросил Влад. — О чем? — О чем хочешь. Просто говори. Я хочу слышать твой голос. Петя задумался. Потом начал рассказывать о последнем проекте, о том, как они писали систему шифрования для учебной базы данных, о преподавателе, который нашел уязвимость в их коде за три минуты, о том, как они переписывали все с нуля. Влад слушал. Не перебивал. Петя говорил и чувствовал, как дыхание Влада становится ровнее, как напряжение уходит из его плеч. — Ты засыпаешь? — спросил Петя. — Нет, — ответил Влад, но голос был сонным. — Тогда я продолжу. Петя говорил еще долго. О коде, о шифрах, о том, как устроена защита данных, о том, что самое слабое звено в любой системе — это человек. Он не знал, что эти слова окажутся пророческими. Когда он замолчал, Влад уже спал. Его голова лежала на плече Пети, волосы щекотали шею, дыхание было теплым и ровным. Петя не двигался. Он лежал и смотрел в потолок вагона, чувствуя тяжесть Влада на своем плече, и думал, что готов ехать так вечность.

***

В Сочи они приехали на второй день вечером. Солнце уже садилось, когда поезд подошел к вокзалу, и воздух был таким теплым и влажным, что Петя почувствовал себя рыбой, которую выбросили на берег. — Господи, — сказал он, выходя на перрон. — Как здесь дышать? — Нормально, — Влад улыбался. Он выглядел лучше, чем в Питере. Солнце, тепло, южный воздух — все это словно возвращало ему силы. — Просто ты забыл, что воздух может быть не промерзшим насквозь. Они сняли комнату у местной жительницы — женщина лет шестидесяти, которая сдавала одну комнату в своей квартире в Хосте. Квартира была старой, с высокими потолками и балконом, заросшим виноградом. Комната маленькая, две кровати, старый телевизор, шкаф, который скрипел. — Нормально, — сказал Влад, бросая рюкзак на кровать. — Главное, море рядом. На море они пошли на следующее утро. Влад проснулся рано, разбудил Петю. — Вставай, соня. Море ждет. Петя открыл один глаз, посмотрел на часы — шесть утра. — Ты с ума сошел. В шесть утра? — Самое лучшее время. Никого нет. Солнце не палит. Иди сюда. Они вышли на пляж. Море было спокойным, зеленовато-голубым, волны едва заметно лизали гальку. На горизонте — полоска тумана, над головой — чистое небо, первые лучи солнца, которые еще не жгли, а только золотили все вокруг. Влад скинул футболку и побежал к воде. Петя остался на берегу, смотрел, как Влад заходит в море, как вода поднимается ему до колен, до пояса, как он ныряет под волну и выныривает, смеясь. — Иди сюда! — крикнул Влад. — Вода теплая! Петя разделся, вошел в воду. Она была теплой, как парное молоко, и это было странно после холодного Финского залива, где вода даже в августе не прогревалась выше пятнадцати градусов. Они плавали, ныряли, валялись на гальке. Влад был веселым, живым, настоящим — таким, каким Петя помнил его в детстве, до того, как взрослая жизнь накрыла их своими заботами. Но Петя заметил. Он всегда замечал. Когда Влад выходил из воды, он опирался на руку Пети дольше, чем нужно. Когда они поднимались по лестнице от пляжа, он тяжело дышал и отмахивался: «Жарко просто». Когда они загорали, он закрывал глаза и лежал неподвижно, и Петя несколько раз проверял, дышит ли он. На третий день Петя проснулся ночью от звука. Кто-то тихо плакал. Он открыл глаза. Влад сидел на своей кровати, обхватив голову руками. Плечи тряслись. — Влад? — Петя сел. — Ты чего? — Ничего, — голос был глухой, из-под рук. — Не включай свет. Петя не включил. Он пересел на кровать к Владу, обнял его за плечи. — Скажи мне, что происходит. — Ничего. Просто… — Влад всхлипнул. — Просто страшно. — Чего? — Всего. Петя ждал. Он чувствовал, что Влад на грани, что сейчас он скажет что-то важное. Сердце колотилось где-то в горле. — Я не хочу… — Влад замолчал, сглотнул. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось. — Что — это? — Все. Море. Солнце. Ты рядом. Все это. Петя обнял его крепче. — Ничего не заканчивается. Мы вернемся в Питер, потом снова приедем. Я обещаю. Влад покачал головой, но ничего не сказал. Только прижался ближе, уткнулся носом в плечо Пети. Петя гладил его по спине, по кудрям, шептал что-то успокаивающее. И думал: «Что с тобой происходит? Почему ты так боишься конца? Что ты знаешь, чего не знаю я?». Утром Влад проснулся с опухшими глазами, но улыбался, как ни в чем не бывало. — Прости за вчерашнее, — сказал он, не глядя на Петю. — Приснилось что-то. Глупости. — Не глупости, — сказал Петя. — Глупости, — повторил Влад твердо. — Забудь. Петя не забыл. Он запомнил каждое слово, каждый всхлип, каждую дрожь. И решил, что будет наблюдать. Будет искать ответы.

***

В последний день в Сочи они сидели на пляже и смотрели на закат. Солнце опускалось в море, окрашивая небо в оранжевый, розовый, фиолетовый. — Красиво, — сказал Влад. — Жаль, что это не навсегда. — Ты всегда говоришь «жаль, что не навсегда», — заметил Петя. — Потому что это правда. Ничто не навсегда. — Может, в этом и смысл. Если бы все было навсегда, мы бы не ценили. Влад повернулся к нему. В его глазах отражался закат, и Петя подумал, что никогда не видел ничего красивее. — Ты прав, — сказал Влад. — Наверное, поэтому я и составил список. Чтобы ценить. Чтобы не пропустить. — И что в твоем списке? — спросил Петя. — Ты так и не показал. Влад улыбнулся. — Покажу. Когда все сделаю. — А что, если я хочу помочь? Я не могу помогать, если не знаю, что нужно делать. — Ты помогаешь, — Влад коснулся его руки. — Ты помогаешь уже тем, что ты рядом. А пункты… они приходят по ходу. Петя хотел настаивать, но Влад встал, отряхнул песок. — Пошли. Завтра рано вставать, поезд в восемь. Они пошли обратно, и всю дорогу Влад держал Петю за руку. Просто так, без причины. И Петя не отпускал.

***

Это был самый дурацкий пункт из всех. Влад признался в этом, когда они вернулись из Сочи. — Пункт четвертый, — сказал он, лежа на кровати в своей комнате. — Разбить чужую машину. Петя, который сидел за столом и чинил зарядку для ноутбука, поднял голову. — Что? — Ну, не совсем разбить. Повредить. Из мести. — Чья машина? Влад ухмыльнулся. — Помнишь соседа с третьего этажа? Который нас залил? Петя поморщился. Эту историю он помнил хорошо. Месяц назад прорвало трубу в комнате у соседей сверху, вода хлынула в комнату Влада и Артема. Затопило ноутбук Влада, книги, зарядки. Сосед, виновник аварии, отказался платить за ремонт, сказал, что «сам виноват, что не застраховал». — Тот мужик с красной «Тойотой»? — уточнил Петя. — Он самый. Помнишь, как он сказал: «Мое имущество не пострадало, ваши проблемы»? — Помню. — Вот. — Влад сел. — Я хочу, чтобы его имущество немного пострадало. Справедливости ради. Петя задумался. Его моральный компас, настроенный на закон и порядок, вращался в разные стороны. С одной стороны — вандализм. С другой — несправедливость, которая осталась безнаказанной. — И что ты предлагаешь? — Яйца, — сказал Влад. — Много яиц. — Это банально. — А что ты предлагаешь? Петя подумал. В его голове начали складываться варианты, и он понял, что его профессиональная деформация — находить уязвимости — работает не только в информационных системах. — Краска, — сказал он. — Струйный принтер, шприцы. Можно сделать так, чтобы краска попала под дверные ручки. Чтобы не просто смыть, а нужно было перекрашивать. Влад смотрел на него с восхищением. — Ты это серьезно? — Я никогда не был серьезнее. Они готовились три дня. Петя купил дешевый струйный принтер, выдавил из картриджей краску в шприцы. Влад нашел старые перчатки и темные худи. — Мы похожи на террористов, — сказал Влад, рассматривая их экипировку. — Мы похожи на студентов, у которых залило ноутбук, — поправил Петя. В час ночи они вышли из общаги. Машина стояла во дворе, под фонарем, который давал достаточно света, чтобы видеть, но не так много, чтобы их могли легко узнать. Петя подошел первым, присел у передней двери. Шприц с краской вошел в щель между дверью и кузовом легко, как в масло. Он нажал на поршень, чувствуя, как краска растекается внутри. — Готово, — шепнул он. Влад повторил то же самое с другой стороны. Потом они отошли, посмотрели на результат. Снаружи ничего не было видно, но они знали, что утром, когда водитель откроет дверь, его рука будет в черной краске, и краска будет везде — на ручке, на сиденье, на стекле. — Теперь яйца, — сказал Влад, доставая пакет. — Зачем, если мы уже сделали? — Для красоты. Влад разбил три яйца о лобовое стекло. Желтки потекли вниз, смешиваясь с пылью. Петя стоял и смотрел на это, чувствуя, как внутри поднимается что-то смешанное — восторг и страх. — Нас увидят, — сказал он. — Не увидят. — Откуда ты знаешь? — Потому что я не хочу, чтобы нас увидели. А я всегда получаю то, что хочу. Влад схватил его за руку, и они побежали. Бежали по дворам-колодцам, перепрыгивая через лужи, смеясь, задыхаясь от бега и адреналина. Влетели в подъезд общаги, захлопнули за собой дверь. Стояли в темноте, тяжело дыша, прижавшись спинами к стене. — Это было… — начал Петя. — Дурацки? — Влад смеялся, все еще держа его за руку. — Я хотел сказать «гениально». Влад повернулся к нему. В темноте его глаза блестели, и Петя видел в них отражение уличных фонарей. — Спасибо, — сказал Влад. — За что? — За то, что согласился. За то, что ты всегда соглашаешься. Петя хотел ответить, но Влад уже поднимался по лестнице, таща его за собой. — Пошли, — сказал Влад. — Нужно отмыть руки. А то завтра на парах с черными пальцами сидеть. На следующее утро в общаге было шумно. Сосед с третьего этажа орал в коридоре, что кто-то «испоганил» его машину, что он напишет заявление, что найдет виновных. Влад и Петя сидели в комнате, пили чай и слушали крики. — Ничего он не напишет, — сказал Влад. — У него самого половина машин во дворе с перебитыми номерами. Не будет он светиться. — Откуда ты знаешь? — Артем рассказал. Он слышал, как этот мужик с кем-то по телефону говорил про «серые» запчасти. Петя покачал головой. — Ты опасный человек, Владислав. — Я просто хочу справедливости, — Влад улыбнулся. — Пункт четвертый выполнен. Он достал телефон, открыл список и поставил галочку напротив четвертого пункта. — Осталось шесть, — сказал он. — Покажи, — попросил Петя. — Хотя бы какие еще пункты. Влад покачал головой. — Не сейчас. Потом. Когда все сделаем. — А что, если я могу помочь? — Ты помогаешь, — Влад посмотрел на него с той теплотой, от которой у Пети каждый раз перехватывало дыхание. — Ты помогаешь больше, чем знаешь.

***

Этот пункт Влад выполнял один. Петя узнал о нем случайно, когда зашел в комнату и увидел Влада, сидящего за столом с ручкой и листом бумаги. Влад писал что-то, и лицо у него было такое сосредоточенное, что Петя на секунду замер в дверях. — Извини, — сказал он, когда Влад поднял голову. — Я не хотел мешать. — Ничего, — Влад быстро свернул лист. — Просто… личное. — Что-то из списка? Влад кивнул. — Пункт пятый. Написать письмо себе в десять лет. Петя сел на кровать. — И что ты ему пишешь? — Десятилетнему? — Да. Влад посмотрел на свернутый лист, потом на Петю. — Пишу, что все будет хорошо. Что не надо бояться. Что он вырастет и сделает все, что захочет. — Это правда? — спросил Петя. — Ты сделал все, что хотел? Влад усмехнулся. — Не все. Но многое. И еще сделаю. Он замолчал, повертел ручку в пальцах. — А ты? — спросил он. — Что бы ты написал себе в десять лет? Петя задумался. — Наверное, что не надо бояться говорить. Что молчание — не всегда защита. Влад посмотрел на него внимательно. — О чем ты молчишь, Петь? Петя отвел взгляд. — О разном. — Например? — Например, о том, — Петя сглотнул, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, — о том, что я чувствую. Влад молчал. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. — А что ты чувствуешь? — спросил он тихо. Петя поднял глаза. Он мог бы сказать сейчас. Мог бы произнести те слова, которые носил в себе семь лет. Но он посмотрел на Влада — на его бледное лицо, на тени под глазами, на то, как он держится за край стола, будто боится упасть — и не смог. — Ничего, — сказал он. — Просто мысли. Влад кивнул. Не поверил, но не стал спрашивать. Письмо Влад писал три дня. Петя видел, как он садится за стол, пишет, потом зачеркивает, начинает заново. Как комкает листы и выбрасывает их в мусорку, которую потом достает и перечитывает. На четвертый день Влад показал ему конверт. — Готово. Конверт был белым, чистым, без подписи. — Ты его отправишь? — спросил Петя. — Нет. Просто… пусть будет. Он положил конверт в рюкзак, во внутренний карман. — Когда-нибудь, — сказал он, — ты его прочитаешь. — Я? — Да. Ты. Петя хотел спросить почему, но Влад уже перевел тему. — Давай думать про следующий пункт. Шестой. — Какой он? — Абсент, — Влад улыбнулся. — Настоящий абсент.

***

— В Питере есть бар, где подают абсент, — сказал Петя, когда они вернулись из Сочи. — Настоящий, чешский. С ложкой, сахаром, всем, что положено. Влад посмотрел на него удивленно. — Откуда ты знаешь про бары с абсентом? Ты же вообще никуда не ходишь. — Я готовился, — Петя поправил очки. — Пункт номер шесть. Я должен знать, где и что. — Ты пугаешь меня своей эффективностью. — Это мое предназначение — пугать тебя эффективностью. Бар назывался «Зеленая фея» и находился в центре, в одном из дворов-колодцев, где Питер прячет свои секреты. Внутри было полутемно, пахло полынью и старым деревом. Стены украшали афиши конца девятнадцатого века, на полках стояли бутылки причудливых форм. Они сели за столик в углу. Бармен, молодой парень с бородой и серьгой в ухе, принес два бокала, специальные ложки с дырочками, кусочки сахара и бутылку. Абсент был зеленым, почти прозрачным, и пах так, что у Пети защипало в носу. — Как пить? — спросил Влад. — Классический способ, — бармен показал. — Ложка на бокал, сахар на ложку, ледяная вода капает на сахар, растворяется, смешивается с абсентом. Видите, становится мутным. Это называется эффект лущения. Они смотрели, как вода медленно просачивается через сахар, превращая изумрудно-зеленую жидкость в молочно-белую. — За что пьем? — спросил Петя. Влад поднял бокал. — За жизнь. Которая есть. Они выпили. Абсент обжег горло, оставил послевкусие полыни и аниса. Голова закружилась сразу — может, от крепости, может, от атмосферы. Пили медленно, разговаривали о всякой ерунде. О преподавателях, о сессии, о том, кто кого любит на потоке. Влад был спокоен, почти весел. Но Петя видел, как он иногда сжимает зубы, как проводит рукой по виску — жест, который теперь Петя знал: болит голова. Когда абсент подействовал, Влад стал разговорчивее. — Петь, а ты когда-нибудь влюблялся? Петя поперхнулся. — Что? — Влюблялся. По-настоящему. Чтобы сердце стучало, когда видишь человека. Чтобы думал о нем каждую секунду. Петя молчал. Говорить правду было страшно. Лгать — больно. — Да, — сказал он тихо. — И как? Счастлив? — Нет. Он не знает. И не узнает. — Почему? — Потому что я не хочу его терять. Если я скажу, все изменится. А я… я не могу его потерять. Влад смотрел на него долго. Взгляд был тяжелым, пьяным, но в нем было что-то еще — понимание. — Может, он тоже любит тебя, — сказал Влад. — Может, он просто боится сказать. — Он не любит. — Откуда ты знаешь? — Потому что он… — Петя запнулся. — Потому что он заслуживает кого-то лучше. Кого-то, кто не будет бояться. Кого-то, кто сможет дать ему то, что он хочет. Влад вдруг рассмеялся. Горько, надрывно. — Ты дурак, Петя. Ты такой дурак. — Почему? — Потому что ты думаешь, что не заслуживаешь. А на самом деле… — Влад замолчал, допил абсент. — На самом деле ты единственный, кто заслуживает. Он встал, пошатнулся, ухватился за столик. Петя подскочил, подхватил его под локоть. — Давай выйдем, — сказал Петя. — Воздух нужен. Они вышли на улицу. Ночь была теплой для Питера, звезды виднелись сквозь редкие облака. Влад опирался на Петю, шел, покачиваясь. — Петь, — сказал он вдруг. — Я боюсь. — Я знаю. — Нет, не того. Не того, что ты думаешь. Я боюсь, что не успею. — Не успеешь что? Влад остановился. Повернулся к Пете. В темноте его глаза блестели. — Не успею сказать. — Сказать что? Влад смотрел на него. Петя чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Ему казалось, что сейчас — сейчас Влад скажет что-то важное, что-то, что перевернет все. — Не важно, — Влад отвернулся. — Пойдем. Он пошел вперед, и Петя смотрел ему в спину, чувствуя, как внутри что-то обрывается. «Скажи, — думал он. — Скажи, что бы это ни было. Я здесь. Я готов». Но Влад молчал.

***

Это случилось через неделю после абсента. Петя зашел в комнату Влада, чтобы взять зарядку, которую оставил на прошлой неделе. Влада не было — он ушел на пару, хотя Петя знал, что в последнее время Влад пропускает занятия все чаще. Комната была пуста, сосед Влада — Артем — тоже ушел. Петя подошел к столу, нашел зарядку, уже собрался уходить, когда заметил на тумбочке раскрытый блистер с таблетками. Он не хотел смотреть. Он знал, что не должен лезть в чужое. Но что-то заставило его взять блистер в руки. Дексаметазон. Противосудорожные. Обезболивающие. Петя смотрел на названия, и в голове у него складывалась картинка. Он знал эти препараты. Его бабушка принимала такие же, когда болела раком. Ноги подкосились. Он сел на кровать, все еще держа блистер в руках. Руки дрожали. «Нет, — подумал он. — Нет, это не то. Может, у него мигрень. Может, травма. Может, что угодно. Только не…». Но он уже знал. Знал по тому, как Влад бледнел, как шатался, как держался за стену. Знал по его словам: «Я боюсь, что не успею», «Жаль, что это не навсегда», «Найти любимого человека». Петя встал. Вышел из комнаты. Спустился вниз, вышел на улицу. Сел на скамейку у входа в общагу. Он сидел и смотрел на серое питерское небо, и в голове у него была пустота. Такая огромная, что в ней не помещалось ничего — ни страха, ни боли, ни мыслей. Потом пришла боль. Она пришла не сразу, а накатила волной, такой сильной, что Петя согнулся пополам, обхватил голову руками. Он не плакал — он не мог плакать. Он просто сидел, согнувшись, и дышал. Глубоко, медленно, как учили в школе на физкультуре. «Он умирает, — думал Петя. — Мой лучший друг. Человек, которого я люблю семь лет. Он умирает, и он не сказал мне. Он не сказал никому». Внутри что-то щелкнуло. Страх ушел, осталась только ярость. Ярость на Влада за то, что он молчал. За то, что носил все в себе. За то, что не дал ему, Пете, возможности быть рядом по-настоящему. Потом ярость прошла. Осталась только решимость. Петя встал, вытер лицо (когда он успел заплакать?), достал телефон. Открыл список, который Влад случайно показал ему однажды. 1. Спеть на сцене. ✓ 2. Прокатиться на крыше. ✓ 3. Поехать на море в Сочи. ✓ 4. Разбить чужую машину. ✓ 5. Написать письмо себе в 10 лет. ✓ 6. Попробовать настоящий абсент. ✓ 7. Увидеть северное сияние. 8. Попробовать себя в роли учителя. 9. Покормить пингвина. 10. Найти любимого человека. Петя посмотрел на последний пункт. «Найти любимого человека». «Он ищет? — подумал Петя. — Или уже нашел?» Он убрал телефон, вернулся в общагу. Зашел в комнату Влада, положил блистер на место и ушел.

***

После того как Петя узнал правду, все изменилось. И ничего не изменилось. Влад не стал говорить о болезни. Он просто продолжал жить — ходил на пары (иногда), встречался с Петей, смеялся, шутил. Но Петя теперь видел. Видел, как Влад прячет руки, когда они дрожат. Как надолго замирает, глядя в одну точку. Как сжимает зубы, когда боль становится невыносимой. Петя перестал спать в своей комнате. Он перебрался к Владу, спал на раскладушке рядом с его кроватью. Влад протестовал, говорил, что это лишнее, что он в порядке. Но Петя не слушал. — Ты меня выгоняешь? — спрашивал он. — Нет, но… — Тогда не ной, — Петя раскладывал спальник на полу, стараясь не смотреть на Влада, потому что знал: если посмотрит, то увидит в его глазах ту самую смесь благодарности и вины, от которой у самого сердце разрывалось на части. — Я не ною, — Влад сидел на кровати, обхватив колени руками. В комнате было прохладно — батареи в общежитии топили еле-еле, экономя на студентах, как всегда. — Я просто говорю, что тебе не обязательно спать на полу. У тебя есть своя комната. Своя кровать. — Твоя кровать шире, — Петя бросил на него быстрый взгляд. — И вообще, мне так удобнее. — Удобнее на полу? — Удобнее знать, что ты не один. Влад замолчал. Петя слышал, как он вздохнул — тот самый вздох, который стал появляться в последнее время, глубокий и какой-то сдавшийся, будто Влад переставал с чем-то бороться. — Ты слишком много обо мне беспокоишься, — сказал Влад тихо. — Недостаточно. — Петь… — Я сказал — недостаточно, — Петя отвернулся, принялся разбирать рюкзак, хотя в рюкзаке ничего не было, кроме ноутбука и пары тетрадей. Ему просто нужно было чем-то занять руки, чтобы не смотреть на Влада. — Пункт седьмой. Северное сияние. Я нашел место в Ленобласти, говорят, в этом сезоне высокая геомагнитная активность. Нужно будет выехать на ночь, может, на две. Я возьму машину у знакомого. — У тебя есть знакомый с машиной? — У информационной безопасности всегда есть знакомые с машинами. Влад усмехнулся, и этот звук — тихий, немного хриплый — заставил Петю наконец повернуться. Влад сидел, обхватив колени, в своей старой растянутой футболке, и смотрел на Петю. Волосы спутались, под глазами залегли темные круги, но улыбка была настоящей. — Ты правда хочешь это увидеть? — спросил Влад. — Северное сияние? — Я никогда его не видел, — Петя пожал плечами. — Говорят, это красиво. — Говорят, это как будто небо танцует. — Ты видел? — Нет. Но я читал. В детстве. Книжки про север. Там писали, что северное сияние — это души умерших, которые танцуют для живых. Петя нахмурился. — Откуда такие мрачные сказки? — Не мрачные, — Влад покачал головой. — Красивые. Если подумать. Умирают те, кто жил. Они танцуют. А живые смотрят и помнят. В комнате повисла тишина. Петя смотрел на Влада и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжелое, комком встает в горле. — Не говори так, — сказал он. — Как? — Как будто… — Петя запнулся. — Как будто ты умираешь. Влад посмотрел на него. Долго. Потом опустил взгляд. — Извини. Я не хотел. Вовсе не так. Просто устал. — Я знаю. Петя подошел, сел на край кровати. Влад не отодвинулся. Они сидели рядом, плечо к плечу, и смотрели в окно, где над Василеостровским висело тяжелое осеннее небо. — Мы увидим его, — сказал Петя. — Северное сияние. Я обещаю. — Я знаю, — Влад улыбнулся. — Ты всегда выполняешь обещания. До Ленобласти ехали на старой «Логане», которую Петя одолжил у знакомого с потока — парня по имени Дима, который подрабатывал в такси и был должен Пете за помощь с курсовой. Машина была грязной, салон пах бензином и дешевыми сигаретами, но двигатель работал, и это было главным. Влад сидел на пассажирском сиденье, сжимая в руках термос с горячим чаем. Он был бледнее обычного, и Петя заметил, как он несколько раз провел рукой по лицу, словно прогоняя дремоту. — Ты как? — спросил Петя, выруливая на загородное шоссе. — Нормально. — Не ври. — Я не вру, — Влад повернулся к окну. — Просто устал. Дорога длинная. — Два часа. — Для меня сейчас два часа — это много. Петя сжал руль. Он хотел сказать что-то ободряющее, но слова застревали в горле. Вместо этого он включил музыку — тихо, чтобы не мешать. Земфира. Та самая песня, которую Влад пел на концерте. Влад не обернулся, но Петя увидел, как его пальцы, лежащие на колене, начали отбивать ритм. Еле заметно, словно машинально. — Ты знаешь, — сказал Влад, не поворачиваясь. — Я никогда не думал, что увижу это. — Что? — Северное сияние. Я всегда думал, что это для кого-то другого. Для тех, кто ездит на машинах за город, кто смотрит на небо, кто… живет. — Ты живешь, — Петя почувствовал, как голос дрогнул, и заставил себя говорить ровно. — Ты здесь. Ты едешь со мной. Ты увидишь. Влад повернулся. В его глазах Петя увидел что-то, что не мог прочитать — смесь благодарности, боли и еще чего-то, что было слишком похоже на прощание. — Ты хороший друг, Петь. Самый лучший. Слово «друг» ударило больнее, чем если бы Влад сказал что-то обидное. Петя промолчал, только крепче сжал руль. Место, которое выбрал Петя, было в глубине леса, в нескольких километрах от ближайшей деревни. Поляна у озера, окруженная высокими соснами, где не было фонарей и городской засветки. Небо здесь казалось огромным — черным, бесконечным, усыпанным звездами, которых в Питере никогда не было видно. Петя заглушил двигатель, выключил фары. Тишина накрыла их — настоящая лесная тишина, в которой слышно собственное дыхание и потрескивание остывающего мотора. — Ничего себе, — прошептал Влад, выходя из машины. Он поднял голову, и его лицо в темноте было почти не видно, только глаза отражали звездный свет. — Я никогда… я не видел столько звезд. — В городе нельзя, — Петя вышел следом, достал из багажника плед и термос. — Засветка. А здесь — темно. Они расстелили плед на траве, сели рядом. Влад забрался в плед с ногами, как кот, и Петя заметил, как он дрожит — то ли от холода, то ли от усталости. — На, выпей, — Петя протянул термос с чаем. Влад взял, отпил, вернул. — Ты думаешь, оно появится? — спросил Влад. — Должно. По прогнозам — высокая активность. — А если нет? — Тогда приедем завтра. И послезавтра. И пока не увидим. Влад усмехнулся. — Ты упрямый. — Это ты заметил только сейчас? Они сидели молча. Петя смотрел на небо, пытаясь разглядеть первые признаки сияния, но видел только звезды — холодные, далекие, равнодушные. — Петь, — сказал Влад через некоторое время. — М? — Ты не боишься? — Чего? — Всего этого. — Влад повел рукой вокруг. — Леса. Темноты. Тишины. — Нет. — А я боюсь. Петя повернулся к нему. Влад сидел, глядя вверх, и его профиль на фоне звездного неба был таким красивым, что у Пети перехватило дыхание. — Чего ты боишься? — Темноты, — Влад помолчал. — Не этой. Внутренней. Которая приходит, когда я закрываю глаза. Иногда мне кажется, что если я закрою глаза и открою их слишком поздно, то уже ничего не увижу. — Ты увидишь. — Откуда ты знаешь? — Потому что я здесь, — Петя взял его за руку. Рука была холодной, тонкой, пальцы дрожали. — Я не дам тебе закрыть глаза слишком надолго. — Петя отшучивался, чтобы не выдавать себя — не выдавать того, что он знает правду. Влад сжал его пальцы. Ему было не смешно. — Ты всегда здесь, да? — Всегда. — Это странно. — Что именно? — То, что ты всегда рядом. Столько лет. Я иногда думаю, что ты просто привык. Что я для тебя как… как мебель. Которая всегда была и будет. Петя почувствовал, как сердце кольнуло. — Ты не мебель, — сказал он. — А кто? Петя смотрел на него. В темноте глаза Влада казались огромными, и в них отражались звезды. — Ты — это ты, — сказал Петя. — Этого достаточно. Влад хотел что-то сказать, но в этот момент небо над ними дрогнуло. Сначала Петя подумал, что ему показалось — просто облако, просто игра света. Но потом небо вспыхнуло зеленым. Широкой дугой, которая росла, расширялась, пульсировала. — Петь, — шепнул Влад. — Петь, смотри. Петя смотрел. Небо танцевало — зеленые, фиолетовые, синие всполохи переливались, струились, закручивались в спирали. Огромное, бесконечное, живое. Влад встал, не отпуская руки Пети. Поднял голову так высоко, что Петя увидел слезы на его щеках — они блестели в свете сияния. — Я думал, это не по-настоящему, — прошептал Влад. — Я думал, это только в фильмах. Что так не бывает. — Бывает, — Петя стоял рядом, не в силах оторвать взгляд от неба. — Ты видишь? Влад кивнул. И вдруг повернулся к Пете, все еще держа его за руку. — Спасибо, — сказал он. — За все. За этот год. За список. За то, что ты… за то, что ты всегда здесь. Петя хотел сказать что-то вроде «не за что» или «это ерунда», но слова застряли в горле. Потому что это была не ерунда. Это была его жизнь. Семь лет любви, триста шестьдесят пять дней страха, бесконечные ночи у постели Влада — и все это стояло сейчас на этой поляне, под танцующим небом. — Я люблю тебя, — сказал Петя. Слова вырвались сами, без спроса. Он не планировал их. Не хотел говорить сейчас, в такой момент, когда Влад и так переполнен эмоциями. Но они вышли — и повисли в воздухе, тяжелые, как камень. Влад замер. Повернулся к Пете. В свете сияния его лицо было бледным, глаза широко открыты. — Что? — Я люблю тебя, — повторил Петя, и теперь, когда слова были сказаны, он не мог их забрать. — Не как друг. Не как брат. Как… — он запнулся, подбирая слово. — Как любят. По-настоящему. Семь лет. Каждый день. Каждую секунду. Влад смотрел на него. Молча. Так долго, что Петя начал жалеть, что открыл рот. — Ты… — начал Влад и замолчал. — Прости, — быстро сказал Петя. — Не надо ничего говорить. Забудь. Я знаю, что это не то, что тебе нужно сейчас. Я просто… — Петя, — перебил Влад. — Что? — Заткнись. Влад шагнул к нему. Поднял руку, коснулся лица Пети — холодными пальцами провел по щеке, по губам. Петя не дышал. — Ты дурак, — сказал Влад. — Такой дурак. — Я знаю. — Я тоже тебя люблю. Петя смотрел на него, не веря своим ушам. — Что? — Я тебя люблю, — Влад улыбался, и слезы текли по его щекам, и сияние отражалось в его глазах зеленым, фиолетовым, синим. — Наверное, всю жизнь. Но я думал… я думал, что ты не такой. Что ты не захочешь. Что я тебе не нужен. А потом стало поздно. — Не поздно, — Петя обнял его. — Не поздно. Влад прижался к нему, уткнулся носом в плечо. Петя чувствовал, как он дрожит — от холода, от усталости, от всего сразу. — Я хотел сказать тебе, — шептал Влад. — В Сочи хотел. На крыше хотел. После абсента. Каждый раз хотел, но боялся. Думал, что если скажу, ты будешь рядом не потому, что хочешь, а потому, что жалеешь. — Я не жалею, — Петя гладил его по спине, по кудрям, по щекам, мокрым от слез. — Я люблю тебя. Это разные вещи. — Я знаю, — Влад поднял голову, посмотрел на него. — Теперь знаю. Они стояли на поляне, обнявшись, под танцующим небом. Северное сияние полыхало над ними, переливалось, струилось, и Петя думал, что никогда в жизни не видел ничего более красивого. — Пункт десятый, — сказал Влад тихо. — Что? — Пункт десятый. «Найти любимого человека». Я думал, что не успею. Думал, что буду искать до последнего. А он уже был. Всегда был. — Почему он стоит десятым пунктом? — Петя отстранился, посмотрел на него. Влад улыбнулся. — Ты… это все… — Петя поднял глаза. — Ты составлял этот список, потому что… — Потому что я умираю, — сказал Влад просто. — У меня глиобластома. Четвертая степень. Врачи дали полгода. Может, год. Петя знал. Он знал уже несколько недель. Но услышать это из уст Влада — вслух, прямо, без прикрас — было как удар под дых. — Я знаю, — сказал он. Влад удивился. — Откуда? — Таблетки. Я нашел. Неделю назад. — И ты молчал? — Ждал, когда ты сам скажешь. Влад смотрел на него долго. Потом опустил взгляд. — Прости, — сказал он. — Я не хотел, чтобы ты знал. Думал, что если ты не будешь знать, тебе будет легче. — Это глупо, — Петя взял его за руку. — Очень глупо. — Знаю. — Ты всегда такой глупый? — Только с тобой. Петя притянул его к себе. Обнял. Крепко, так, чтобы Влад чувствовал, что он здесь, что он никуда не уйдет. — Я помогу тебе, — сказал Петя. — Со всеми пунктами. С каждым. — Осталось три, — Влад уткнулся ему в плечо. — Северное сияние — мы сделали. Осталось учителем поработать и пингвина покормить. — И десятый? Влад поднял голову. — Десятый уже выполнен, — сказал он и поцеловал Петю. Первый поцелуй был соленым от слез и холодным от ветра. Второй — теплее. Третий — таким, что Петя забыл, как дышать. Над ними танцевало небо.

***

Влад настоял на том, чтобы провести мастер-класс для первокурсников. Несмотря на то, что сил у него оставалось все меньше, он готовился к этому дню как к экзамену — перебирал презентации, писал план, спорил с Петей о том, что именно нужно рассказывать будущим бизнес-информатикам. — Ты должен отдыхать, — сказал Петя, когда застал Влада в третьем часу ночи за ноутбуком. Влад сидел, сгорбившись, и смотрел на экран мутными от усталости глазами. — Я отдохну, — ответил Влад, не отрывая взгляда. — После. — После чего? — После того, как сделаю. Петя хотел возразить, но Влад поднял голову, и в его глазах было что-то такое, что заставило Петю замолчать. Не упрямство. Не отчаяние. Что-то другое — спокойное, ровное, как свет утреннего солнца. — Петь, — сказал Влад. — Я хочу, чтобы меня запомнили не как больного. Не как того, кто… — он замолчал, подбирая слова. — Я хочу, чтобы меня запомнили как того, кто что-то сделал. Кто чему-то научил. Кто оставил след. — Ты оставишь след, — Петя сел рядом. — Ты уже оставил. — Какой? В памяти твоей? — В моей. В памяти всех, кто тебя знает. Влад покачал головой. — Это не то. Люди забывают. Время стирает. А идеи — они остаются. Если я научу кого-то чему-то важному, это будет жить дальше. Без меня. Петя смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то сжимается. — Ты говоришь как старик, — сказал он. — Я чувствую себя как старик, — Влад усмехнулся. — Только старики обычно не выглядят так хорошо. — Ты выглядишь ужасно. — Спасибо, друг. Петя обнял его, прижал к себе. Влад был худым — слишком худым, Петя чувствовал каждое ребро, каждый позвонок. — Ты будешь лучшим учителем, — сказал Петя. — Каким они когда-либо видели. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты всегда лучший. Во всем, что делаешь. Влад усмехнулся, но ничего не сказал. Только прижался ближе. Мастер-класс проходил в 315-й аудитории — той самой, где Петя обычно сидел над своим кодом. Влад попросил именно эту комнату, сказал, что здесь «хорошая энергетика». Петя не знал, что такое «хорошая энергетика» применительно к университетской аудитории с гулом серверов и запахом перегретого пластика, но спорить не стал. Первокурсников собралось человек двадцать — любопытные, шумные, с горящими глазами. Они сидели за партами, перешептывались, косились на Влада, который стоял у доски в своей любимой рубашке — синей, с закатанными рукавами. Петя сел в последний ряд, достал телефон. Он обещал себе, что снимет все — каждую минуту, каждое слово. — Всем привет, — Влад улыбнулся, и улыбка была той самой — яркой, уверенной, настоящей. — Меня зовут Владислав. Я на втором курсе бизнес-информатики. Сегодня я расскажу вам о том, как не облажаться в первом семестре. Аудитория засмеялась. Кто-то крикнул: «А ты сам-то не облажался?» — Облажался, — Влад кивнул. — Много раз. Но я вам расскажу, как облажаться меньше. Он говорил легко, свободно, жестикулировал, ходил между партами, задавал вопросы, шутил. Петя смотрел на него через экран телефона и не верил своим глазам. Влад, который утром еле встал с кровати, который пил таблетки горстями, который держался за стену, когда думал, что никто не видит — сейчас он был другим. Живым. Настоящим. — Самое главное, — сказал Влад, когда закончил рассказывать о дедлайнах, преподавателях и подводных камнях учебы. — Не бойтесь ошибаться. Не бойтесь пробовать. Не бойтесь жить. Он замолчал, посмотрел на аудиторию. В глазах его было что-то, что заставило всех притихнуть. — Я знаю, что вы думаете: «Легко говорить, когда у тебя все получается». Но у меня не все получается. У меня многое не получается. И у меня… — он запнулся, и Петя увидел, как дрогнула его рука. — У меня есть кое-что, что не получится никогда. Но это не значит, что я перестал пытаться. В аудитории было тихо. Первокурсники смотрели на Влада, и в их глазах Петя видел то, что сам чувствовал — восхищение. Не жалость. Не сочувствие. Восхищение. — Спасибо, — сказал Влад. — Вопросы? Вопросы посыпались. Влад отвечал на каждый — подробно, серьезно, иногда с шутками. Когда кто-то спросил, как справляться с выгоранием, Влад задумался. — Я составляю списки, — сказал он. — Вещей, которые хочу сделать. Маленьких и больших. И делаю их. Одна за одной. И когда что-то из списка получается, ты понимаешь, что не зря встал с утра. Петя смотрел на него и думал: «Он говорит о своем списке. О десяти пунктах. О том, что мы уже сделали шесть. О том, что осталось четыре». — А что у вас в списке? — спросила девушка с первого ряда. Влад улыбнулся. — Много чего. Спеть на сцене. Увидеть северное сияние. Найти любимого человека. Петя замер. — И как? — спросил кто-то. — Получилось? Влад посмотрел прямо на Петя. В последний ряд. Прямо в глаза. — Получилось, — сказал он. — Все получилось. После мастер-класса Влад вышел в коридор, прислонился к стене. Ноги подкашивались, голова кружилась, но он улыбался. — Ты был великолепен, — сказал Петя, подходя к нему. — Я знаю, — Влад усмехнулся. — Я всегда великолепен. — Скромно. — Зачем мне скромность? У меня есть ты, чтобы меня скромничать. Петя обнял его, поддерживая, чувствуя, как тяжело Влад опирается на него. — Пункт восьмой, — сказал Петя. — Выполнен. — Остался один, — Влад закрыл глаза. — Пингвин и… все. — И все, — повторил Петя. — И все.

***

Пункт девятый был самым легким и самым тяжелым одновременно. Легким — потому что организовать его было просто. В зоопарке разрешали кормить пингвинов за отдельную плату, и Петя договорился о визите на утро субботы. Тяжелым — потому что к этому моменту Влад почти не вставал с кровати. Он лежал на своей койке в общежитии, укрытый двумя одеялами, и смотрел в потолок. Лицо его было бледным, губы сухими, и Петя, глядя на него, чувствовал, как страх сжимает внутренности в тугой узел. — Влад, — сказал Петя, садясь на край кровати. — Завтра едем в зоопарк. — Пингвины? — Влад повернул голову. В его глазах Петя увидел что-то, что не видел раньше — усталость, глубокую, бесконечную. Но в ней же была искра. Маленькая, но живая. — Пингвины, — подтвердил Петя. — Ты обещал себе покормить их. Пункт девятый. — Остался десятый, — Влад улыбнулся. — Но десятый я уже сделал. — Сделал? — Да. — Влад взял его за руку. — Нашел любимого человека. Петя сжал его пальцы. — Тогда остался пингвин. — Всего лишь пингвин. — Самый важный пингвин в твоей жизни. Влад усмехнулся. — Ты говоришь ерунду. — Я всегда говорю ерунду, когда нервничаю. Влад посмотрел на него долго. Потом сказал: — Помоги мне встать. — Зачем? — Хочу дойти до душа. Не хочу, чтобы пингвины видели меня таким. — Пингвинам все равно, как ты выглядишь. — А мне не все равно. Петя помог ему встать. Влад опирался на него всей тяжестью, и Петя чувствовал, как сильно он похудел, как острые кости проступают под кожей. — Я справлюсь, — сказал Влад, когда они дошли до двери. — Подожди здесь. — Я могу помочь. — Спасибо, я сам. Петя ждал в коридоре, слушая шум воды. Он думал о том, как много раз они стояли здесь — в этом коридоре, с этими моргающими лампами, с запахом хлорки и чужой еды. Как много раз Влад выходил из душа, мокрый, с кудрями, закрученными в спирали, и улыбался. Сейчас, когда Влад вышел, его кудри были мокрыми — такими же, как всегда. Но лицо было другим. Худым, изможденным, с запавшими глазами. — Красавчик потока, — сказал Петя, пытаясь улыбнуться. — Заткнись, — Влад улыбнулся в ответ. — Помоги дойти до кровати.

***

Зоопарк открывался в десять. Они приехали к открытию, чтобы не было много людей. Влад шел медленно, опираясь на Петю, и каждый шаг давался ему с трудом. Но он не жаловался. — Ты знаешь, — сказал Влад, когда они шли по аллее к вольеру с пингвинами. — В детстве я думал, что пингвины — это выдумка. Как единороги. — Пингвины? — Петя удивился. — Почему? — Потому что я видел их только в мультиках. Думал, что таких птиц не бывает. Что они слишком… странные. — А теперь? — Теперь я знаю, что они настоящие. И что странные вещи — они самые настоящие. Они дошли до вольера. Сотрудница зоопарка — молодая девушка с косичками — ждала их у входа. — Вы записывались на кормление? — спросила она. — Да, — Петя кивнул. — На имя Петра. — Проходите. Пингвины сегодня в хорошем настроении. Вольер был просторным, с бассейном и каменистым берегом. Пингвины — штук десять — стояли на камнях, чистили перья, смотрели на людей с тем важным видом, который бывает только у пингвинов. Влад остановился у ограждения, и Петя увидел, как изменилось его лицо. Усталость исчезла, глаза загорелись, и он вдруг стал похож на того мальчишку, который верил, что пингвины — это выдумка. — Они настоящие, — прошептал Влад. — Настоящие, — подтвердил Петя. Сотрудница принесла ведерко с рыбой. Влад взял его, и его руки дрожали — Петя не знал, от усталости или от волнения. — Иди ближе, — сказала девушка. — Они не боятся. Влад подошел к краю бассейна. Пингвины заинтересованно повернули головы. Один из них — самый крупный, с желтыми пятнами над глазами — сделал шаг вперед. — Это Борис, — сказала сотрудница. — Он главный. Влад протянул руку с рыбой. Борис наклонил голову, посмотрел на рыбу, потом на Влада. И вдруг клюнул — быстро, аккуратно, проглотил рыбу целиком. — Схватил, — Влад рассмеялся. Смех был слабым, но настоящим. — Он тебя принял, — улыбнулась сотрудница. Влад кормил пингвинов долго — пока не кончилась вся рыба. Борис подошел ближе, позволил погладить себя по спине, и Влад стоял, гладил его, и улыбался. Петя снимал на телефон. Снимал, как Влад стоит у вольера, как солнечный свет падает на его бледное лицо, как пингвины толпятся вокруг, как он смеется, когда Борис клюет его за палец. «Этот день, — думал Петя. — Я запомню этот день навсегда». Когда рыба кончилась, Влад отошел от вольера. Сел на скамейку, тяжело дыша. — Устал? — спросил Петя. — Немного, — Влад закрыл глаза. — Но это того стоило. — Пункт девятый. Выполнен. — Остался десятый. — Десятый ты сделал. Влад открыл глаза, посмотрел на Петю. — Да, — сказал он. — Сделал. Они сидели на скамейке у вольера, и Влад прислонился головой к плечу Пети. Солнце светило, пингвины плескались в бассейне, где-то кричали дети. — Петь, — сказал Влад. — М? — Спасибо. — За что? — За все. За список. За каждый пункт. За то, что ты был рядом. За то, что не бросил. — Я никогда не бросил бы тебя. — Я знаю. Я всегда знал. Влад замолчал. Петя чувствовал, как тяжелеет его голова на плече, как дыхание становится ровнее. — Ты засыпаешь? — спросил Петя. — Нет, — ответил Влад, но голос был сонным. — Тогда поехали домой. — Домой, — повторил Влад. — В общагу. — Да. В общагу. Влад открыл глаза. — Петь, а ты останешься со мной? — Всегда. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Петя помог ему встать, и они медленно пошли к выходу. Влад опирался на него, и Петя чувствовал, как мало осталось сил в этом теле. — Пункт десятый, — сказал Влад, когда они садились в машину. — Что? — «Найти любимого человека». Я думал, это будет самое сложное. А это оказалось самым простым. Петя завел двигатель. — Потому что я всегда был рядом? — Потому что это был ты, — Влад закрыл глаза. — Всегда ты.

***

После зоопарка Влад слег. Он пролежал три дня, почти не вставая, и Петя сидел рядом, держал за руку, читал вслух — сначала учебники по криптографии, потом стихи, которые сам писал в заметках, потом просто говорил, чтобы Влад слышал его голос. — Ты говоришь без остановки, — сказал Влад на третий день, открывая глаза. — Устал, наверное. — Я никогда не устаю от разговоров с тобой. — Я не разговариваю. Ты говоришь. — А я и говорю с тобой. Это одно и то же. Влад усмехнулся. Улыбка была слабой, но настоящей. — Петь, а что там, в твоем списке? — В каком списке? — Ну, ты говорил. Что составишь свой список. После того, как я… — он замолчал. — Не говори так, — Петя сжал его руку. — После, — повторил Влад. — Что в твоем списке? Петя задумался. — Я еще не составил. — Составь сейчас. — Почему сейчас? — Потому что я хочу знать. Петя помолчал. Потом достал телефон, открыл заметки. — Хорошо. Пункт первый: помнить, как ты смеялся, когда мы бежали от той машины. Влад улыбнулся. — Мы чуть не влетели в фонарный столб. — Я чуть не влетел. Ты бежал как заяц. — Пункт второй, — сказал Влад. — Следить за своим здоровьем. Ты бы этого хотел. — Хотел и хочу. — Пункт третий: раз в месяц звонить твоей маме. Влад молчал. Петя видел, как дрогнули его губы. — Она будет рада, — сказал Влад тихо. — Пункт четвертый: не бояться любить. Не молчать годами. Влад поднял глаза. — Это ты про себя? — Про себя. — Ты не молчал. Ты сказал. — Сказал, когда осталось мало времени. — Но сказал. Это главное. Петя кивнул. — Пункт пятый: проверить, как там пингвин в зоопарке. Влад рассмеялся — слабо, надрывно, но искренне. — Ты серьезно? — Абсолютно. Борис должен знать, что у него есть поклонники. — Ты спятил. — Это ты спятил, когда придумал список из десяти пунктов. — Но ты же помогал. — Помогал. И буду помогать. Своему списку. Каждый день. Влад смотрел на него долго. Потом потянулся, коснулся пальцами лица Пети. — Ты хороший, — сказал он. — Самый хороший человек, которого я знаю. — Не говори так, будто прощаешься. — А я и не прощаюсь. Я просто говорю. Влад закрыл глаза. Дыхание его было ровным, но Петя чувствовал, как слабо оно — еле заметное, почти невесомое. — Влад, — позвал Петя. — М? — Не засыпай. — Я не сплю. — Не засыпай, — повторил Петя, и голос его дрогнул. Влад открыл глаза. Посмотрел на Петю — темными, усталыми глазами. — Не бойся, — сказал он. — Я не боюсь. — Врешь. — Вру. Влад улыбнулся. — Ты всегда врал, когда боялся. Еще в школе. Когда нас вызывали к доске, ты говорил «я готов», хотя ничего не учил. — Я сдавал на тройки. — На тройки. Потому что боялся пятерок. Боялся, что если получишь пятерку, от тебя будут ждать только пятерок. — Ты слишком много обо мне знаешь. — Я знаю тебя всю жизнь, — Влад сжал его руку. — Этого достаточно. Они сидели молча. Петя чувствовал, как холодные пальцы Влада лежат в его ладони, как слабое дыхание поднимает грудь. — Петь, — сказал Влад. — М? — Спой мне. — Что? — Ту песню. Про любовь. Ты говорил, что спел бы ее. — Я не умею петь. — Пожалуйста. Петя помолчал. Потом начал тихо, почти шепотом: Где-то мы расстались, не помню в каких городах Словно это было в похмелье Голос дрожал, фальшивил, но Влад слушал, закрыв глаза, и улыбался. Через мои песни идут и идут поезда Исчезая в тёмном тоннеле Лишь бы мы проснулись в одной постели — Не останавливайся, — прошептал Влад. Петя пел. Пел, пока голос не сорвался. Пел, пока слезы не залили лицо. Пел, пока Влад не уснул, сжимая его руку. Потом он замолчал. Сидел, смотрел на спящего Влада, на его бледное лицо, на тени под глазами, на губы, сложенные в полуулыбку. «Не уходи, — думал Петя. — Не уходи сейчас. Не сегодня». Влад дышал. Тихо, ровно. Петя слушал это дыхание, считал вдохи, боялся пропустить момент, когда оно остановится. Но дыхание не останавливалось. Влад спал, и Петя сидел рядом, держал его за руку, и не отпускал.

***

Влад умер через три дня. Это случилось утром, когда Петя вышел за водой. Он вернулся через пять минут — и понял, что Влад не дышит. Петя стоял в дверях, сжимая в руке бутылку с водой, и смотрел. Влад лежал на кровати, лицом к стене, волосы рассыпались по подушке. Он выглядел спокойным. Спокойнее, чем за последние месяцы. Петя подошел, сел на край кровати. Взял руку Влада — она была теплой. Еще теплой. — Влад, — позвал он. Тишина. — Влад, проснись. Тишина. Петя знал. Он знал с того момента, как открыл дверь. Знал, когда увидел неподвижное тело под одеялом. Знал, когда подошел и увидел лицо — спокойное, без напряжения, без боли. Он сидел, держал руку Влада, и не плакал. Слезы придут потом. Сейчас была только тишина. — Ты обещал, — сказал Петя. — Ты обещал, что у нас есть время. Он знал, что Влад не обещал. Влад никогда не обещал. Он просто жил. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Жил, пока мог. Петя сидел долго. Не знал, сколько. Может, час. Может, два. Потом в тумбочке отрыл список Влада. 1. Спеть на сцене. ✓ 2. Прокатиться на крыше. ✓ 3. Поехать на море в Сочи. ✓ 4. Разбить чужую машину. ✓ 5. Написать письмо себе в 10 лет. ✓ 6. Попробовать настоящий абсент. ✓ 7. Увидеть северное сияние. ✓ 8. Попробовать себя в роли учителя. ✓ 9. Покормить пингвина. ✓ 10. Найти любимого человека. ✓ Петя смотрел на галочки. Десять пунктов. Десять мечтаний. Все выполнены. Он начал перечеркивать. Каждый пункт — жирной чертой, прямо поверх текста. 1. Спеть на сцене. — перечеркнуто. 2. Прокатиться на крыше. — перечеркнуто. 3. Поехать на море в Сочи. — перечеркнуто. 4. Разбить чужую машину. — перечеркнуто. 5. Написать письмо себе в 10 лет. — перечеркнуто. 6. Попробовать настоящий абсент. — перечеркнуто. 7. Увидеть северное сияние. — перечеркнуто. 8. Попробовать себя в роли учителя. — перечеркнуто. 9. Покормить пингвина. — перечеркнуто. 10. Найти любимого человека. — перечеркнуто. Десять жирных линий. Десять выполненных обещаний. Петя скомкал листок, но не выкинул — положил в карман. Взял новый лист. Назвал: «Мой список». И написал: 1. Помнить, как он смеялся, когда мы бежали от той машины. 2. Следить за своим здоровьем. Он бы этого хотел. 3. Раз в месяц звонить его маме. 4. Не бояться любить. Не молчать годами. 5. Проверить, как там пингвин в зоопарке. Он сжал лист в руке, сложил и тоже убрал в карман. В комнате было тихо. Только за окном шумел Василеостровский район, жил своей жизнью, не зная, что здесь, на пятом этаже общежития, чья-то история закончилась. Петя наклонился, поцеловал Влада в лоб. — Спи, — сказал он. — Я справлюсь. Я обещал.