Жена для Северного Варвара.

      Дни после порки слились в одно болезненное, сюрреалистичное пятно. Боль в спине была постоянным жгучим напоминанием. Но ещё более постоянным было присутствие Ричарда. Он почти не отходил от постели, читал, разговаривал с капитаном гвардии, иногда просто сидел и смотрел на Рокэ, лежащего на животе. Его прикосновения теперь были исключительно нежными: поправить подушку, подать кубок с водой, провести прохладной рукой по неповреждённому плечу.       И поцелуи. Их стало много. Ричард целовал его теперь без всякого предупреждения. Подходил, наклонялся и касался губами его виска, угла рта, шеи. Коротко, мягко, но с той же абсолютной уверенностью в своём праве. Как будто ставил новые, невидимые печати поверх заживающих шрамов.       На третий день, когда боль чуть притупилась, а ритм этих ласковых вторжений стал почти привычным, Рокэ не выдержал. Ричард только что оставил лёгкий поцелуй у него на затылке и собирался отойти к столу с бумагами.       — Ричард, — голос Рокэ прозвучал хрипло от долгого молчания.       Тот обернулся, брови чуть приподняты в ожидании.       — Я здесь.       — Зачем всё это? — спросил Рокэ, не глядя на него, уставившись в узор на покрывале. — Порка… эти поцелуи… Ты держишь меня здесь, но что дальше? Что у тебя в голове?       Ричард вернулся, сел на край кровати. Его лицо было спокойным, задумчивым.       — В моей голове — ты. Наше будущее. Мы должны его построить заново. После того, что случилось.       — «Построить», — с горькой усмешкой повторил Рокэ. — Как? Продолжая тот же фарс? Ты сказал о брачной ночи. Что она будет означать теперь? — он наконец поднял на Ричарда взгляд, пытаясь прочесть в его глазах хоть что-то знакомое — жестокость, похоть, желание отомстить. — Ты будешь пытаться унизить меня? Причинить боль? Или… — он с трудом вынудил себя сказать это, — …будешь «бережным», как обещал тогда, до… всего этого?       Он ждал сарказма, насмешки, подтверждения своих худших опасений. Но Ричард лишь слегка нахмурился, как будто Рокэ задал неочевидный математический вопрос.       — Зачем мне причинять тебе боль? — искренне, почти с недоумением спросил он. — Я уже это сделал. Розгами. Урок был преподан. Дальнейшая боль была бы… бессмысленна. Это было бы не исправление, а жестокость.       Он помолчал, его пальцы легли на край простыни рядом с рукой Рокэ, но не коснулись её.       — А что касается унижения… — Ричард вздохнул. — Разве то, что произошло, не было достаточно унизительно для нас обоих? Я лежал в бреду, истекая гноем. Ты стоял, согнувшись, под розгами. Мы прошли через это. Чтобы очиститься. Чтобы начать с чистого листа.       Он наклонился и снова поцеловал Рокэ — на этот раз в губы, чуть дольше, но всё так же мягко.       — Я обещал быть бережным. И я сдержу слово. Когда ты поправишься… это будет не про боль или власть. Это будет про близость. Про то, чтобы заново узнать друг друга. Без страха, без лжи, — в его глазах загорелся тот самый «странный огонь», но теперь он был приглушённым, почти… нежным. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной, Рокэ. Чтобы ты не чувствовал себя в ловушке. Чтобы ты… захотел остаться.       Это было самое страшное признание. Ричард не хотел просто обладать телом или мстить. Он хотел желания. Он хотел, чтобы Рокэ после всего — после убийства отца, после политического плена, после удара стилетом, после войны и публичной порки — захотел быть с ним. Добровольно. Он верил, что это возможно. Что достаточно наказать, а потом ласкать, и всё встанет на свои места.       Рокэ смотрел на него, и в душе его росла не ярость, а леденящее, бездонное изумление. Ричард жил в системе координат, где любовь и насилие, обладание и забота были не противоположностями, а ступенями одного процесса. Сначала заполучить, даже силой. Если сопротивление — наказать, но ровно настолько, чтобы исправить ошибку. А потом — любить, лелеять, добиваться ответного чувства. Это была не жестокость психопата. Это была методичность безумца, свято верящего в свою правоту.       — А если я никогда не «захочу»? — тихо спросил Рокэ.       Ричард улыбнулся. Это была не зловещая улыбка. Это была улыбка человека, который видит долгий, но интересный путь.       — Тогда я буду ждать. И стараться. У нас вся жизнь впереди, — он снова поцеловал его, на этот раз в щёку, и встал. — А сейчас тебе нужно отдыхать и заживать. Остальное… придёт.       Он вернулся к своим бумагам, оставив Рокэ лежать в тишине, раздираемом противоречиями. Ричард не собирался его мучить в постели. Он собирался быть нежным. Он хотел близости. И в этом был какой-то новый, изощрённый ужас. Потому что от насилия можно внутренне отгородиться, ненавидеть. А как отгородиться от ласковой, методичной, искренней попытки тебя полюбить? Как ненавидеть того, кто, по его собственному, искажённому пониманию, простил тебе покушение на убийство и теперь хочет «всё исправить»?       Рокэ закрыл глаза. Боль в спине пульсировала, напоминая о розгах. А на губах, куда только что прикасались губы Ричарда, оставалось призрачное тепло. Два ощущения — боль и ласка — смешивались в одно невыносимое целое. И он понимал, что это и есть его новая реальность. Тюрьма без решёток, построенная не из ненависти, а из самой страшной, самой неуместной, самой безумной привязанности.       Заживление шло медленно. Полосы на спине превратились из кровавых рубцов в багровые, затем в розовые полосы. Боль сменилась зудом и постоянным, глухим напоминанием о позоре. И с каждым днём напряжение нарастало — не физическое, а то, что висело в воздухе между ними. Обещанная «близость» приближалась, и Рокэ чувствовал её, как приговорённый — день казни.       Ричард, как и обещал, был внимателен и ласков. Его поцелуи стали чуть смелее, продолжительнее, но всегда останавливались на грани, за которой начиналось бы настоящее желание. Это была дрессировка. Приучение к его близости, к его прикосновениям. И Рокэ, застывший внутри, не отвечал, но и не отталкивал. Что было толку?       Однажды вечером, когда Ричард, закончив читать, лёг рядом и, как обычно, обнял его за плечо (теперь уже осторожно, избегая спины), Рокэ не выдержал. Вопрос, который крутился в голове дни напролёт, вырвался наружу.       — Ты сказал… о свидетеле. На брачную ночь.       Ричард не шевельнулся.       — Да. Капитан де Ланж будет присутствовать. Для безопасности.       — Он будет смотреть, — голос Рокэ звучал плоско, без интонаций. — На всё.       — Он будет обеспечивать мою безопасность, — поправил Ричард мягко. — И твою, в каком-то смысле. Чтобы ты снова не наделал глупостей в порыве.       Рокэ перевернулся на бок, встретившись с ним взглядом. Движение отозвалось тупой болью в мышцах спины.       — Ричард. Лечь под мужчину, как девка… Это унизительно. А при свидетелях — вдвойне, — он делал последнюю, отчаянную попытку апеллировать к какому-то понятию чести, которое, как он надеялся, ещё могло сохраниться в юноше. — Попроси стражу выйти. Хотя бы на… на это время. На ночь пусть остаются. Дежурят, пока ты спишь. Но не во время… — он не смог договорить.       Ричард смотрел на него долго и внимательно. Его лицо было серьёзным. Он не улыбнулся, не рассердился. Он обдумывал.       — Нет, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни злорадства, ни упрямства. Была та же спокойная, неумолимая логика. — Он останется.       — Почему? — вырвалось у Рокэ, и в этом слове был уже не расчёт, а почти детское отчаяние. — Чтобы ещё больше растоптать меня? Ты же сказал, не хочешь причинять лишнюю боль!       — Я и не хочу, — согласился Ричард. Он приподнялся на локте, его лицо теперь было прямо над лицом Рокэ. — Но это не про боль. Это про правду. Чтобы не было лжи между нами. Чтобы не было тайн. Чтобы с самого начала всё было… честно.       «Честно». Он произнёс это слово так искренне, что у Рокэ свело желудок.       — Какая честность может быть при постороннем? — прошептал он.       — Та, где нечего скрывать, — ответил Ричард. — Где ты принимаешь меня полностью. И я принимаю тебя. Со всеми твоими ошибками, с твоим гневом, со всем. И капитан… он просто часть этой реальности. Реальности, которую ты сам создал, когда поднял на меня руку, — он положил ладонь на щёку Рокэ, его большой палец провёл по скуле. — Если бы ты не напал на меня, мы могли бы быть наедине. Но ты это сделал. И теперь нам нужно… перестроить доверие. С нуля. А начинать его строить со лжи, с уединения, которое можно использовать против меня — неправильно. Это был бы плохой фундамент.       Его логика была чудовищной, но абсолютно последовательной в рамках его мира. Нападение разрушило приватность. Приватность — это привилегия, которая даётся доверенным. Доверие уничтожено. Значит, пока оно не восстановлено, интимность должна быть публичной. Как гарантия. Как часть исправления.       — Ты хочешь, чтобы я возненавидел тебя ещё сильнее? — спросил Рокэ, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, живая горечь.       Ричард покачал головой, и в его глазах на миг мелькнула тень печали.       — Я хочу, чтобы ты перестал ненавидеть. Но если для этого нужно сначала пройти через это… через принятие того, что даже в самом сокровенном ты не один, что за тобой следят… то да. Пройдём. Вместе, — он наклонился и поцеловал его. Долго, глубоко, вкладывая в поцелуй всю свою пугающую, абсолютную убеждённость. — Я буду бережным. Я буду нежен. И капитан будет просто… частью комнаты. Как стул или картина. Ты научишься его не замечать.       Он отстранился, погасив свечу у кровати. В комнате остался гореть только камин, отбрасывая длинные тени. В одной из этих теней, у двери, стоял недвижимый силуэт капитана де Ланжа.       — Спи, — прошептал Ричард, укладываясь рядом и обнимая его уже привычным жестом. — Не думай об этом сейчас. Доверься мне.       Рокэ лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, по которому плясали отсветы пламени. Довериться? Он, скорее, доверился бы голодному волку. Но и бороться… сил не оставалось. Ричард выиграл. Не силой, а этой своей чудовищной, непробиваемой верой в правильность происходящего.       Он закрыл глаза, пытаясь представить ту «близость», что ждала его впереди. Нежность Ричарда. Его собственное молчаливое, скованное тело. И неподвижную фигуру в углу, наблюдающую за каждым стоном, каждым движением, каждым проявлением слабости или, боги простят, удовольствия.       Это была не просто казнь. Это была казнь с препарированием души. И палач при этом целовал его в губы и гладил по волосам, искренне веря, что творит благо.       Приказ Альдо Ракана был ясен и беспощаден: никакой пощады. Его ярость, подогретая «мягкотелостью» Ричарда и «лицемерными» попытками Фердинанда договориться, вылилась в новую, более жестокую фазу конфликта.

Северный фронт. Окрестности крепости «Железные Ворота».

      Армия Раканы, ведомая теперь лично одним из самых фанатичных командиров Альдо — сэром Годфри, перестала просто завоёвывать территорию. Она начала её очищать. Деревни, заподозренные в симпатиях к Талигу или просто оказавшиеся на пути, сжигались. Пленных солдат, особенно тех, кто носил цвета южных легионов Алвы, вешали или рубили на месте без выкупа и обмена. Это была война на уничтожение, война террора.       Но странная вещь: эта жестокость давала обратный эффект в тылу. Слухи, которые так старательно распускал Марсель Вальме, сделали своё дело. Солдаты Раканы, многие из которых были простолюдинами, призванными под знамёна «справедливого гнева» за покушение на их любимого молодого герцога, начали сомневаться.       «За что мы воюем, если сам герцог Ричард того маршала не казнил, а… выпорол и оставил у себя?» — шептались они у костров.       «Говорят, он с ним милуется, как с женой. А мы тут людей режем. Из-за чего?»       «Король Альдо злится, а его брат, выходит, уже простил. Мы что, за его обиду кровь проливаем?»       Моральный дух, основанный на праведном гневе, дал трещину. Солдаты всё ещё сражались — из страха перед своими же офицерами, из инерции, из необходимости выжить. Но прежнего фанатичного порыва не было. Они шли в бой с тяжёлыми сердцами, глядя на зверства Годфри и думая о том, что где-то там, в безопасном замке, объект всей этой мести спокойно живёт в постели у своей жертвы.

Лагерь Талига. Штаб.

      Марсель Вальме, получив донесения о зверствах Годфри и о падении духа в рядах врага, не чувствовал триумфа. Он чувствовал только горечь и усталость.       — Они стали ещё злее, но… хрупче, — сказал он Лионелю Савиньяку, разглядывая карту, испещрённую отметками о сожжённых деревнях. — Как стекло, которое вот-вот треснет. Но чтобы оно треснуло, нужно нанести удар. А у нас для удара нет сил.       Лионель кивнул. Его собственные люди из Эпинэ роптали всё громче. Вести от матери, Арлетты, были тревожными: Альдо, понимая, что теряет моральный авторитет, начал давить на вассалов ещё сильнее, требуя новых войск и казня «колеблющихся». Эпинэ балансировал на грани открытого разрыва с короной Раканы, но боялся сделать первый шаг.       — Нужен козырь, — мрачно сказал Лионель. — Что-то, что переломит чашу весов. Не слухи. Факт.       — Факт в том, — отозвался Марсель, — что наш главный козырь заперт в надорском замке и, судя по всему, играет роль трофейной жены. И этот факт, как ни парадоксально, работает на нас. Но недостаточно.

Ракана. Ставка Альдо.

      Король Альдо метался в своем кабинете. Донесения с фронта были хорошими в военном смысле — территории захватывались. Но донесения из тыла, от его шпионов, сводили его с ума. Шёпот. Насмешки. Сравнение его «истинной мести» с «домашним наказанием», которое учинил Ричард.       Он вызвал к себе гонца.       — В Надор! Немедленно! — приказал он, его лицо было искажено бешенством. — Передай моему кузену: его «снисходительность» губит наше дело! Он делает из нашего священного похода фарс! Пусть он либо казнит предателя публично, в назидание всем, либо… либо я отзову войска, призванные под его знамёна, и объявлю его самого соучастником предательства! Пусть выбирает: брат или его ублюдочный муж!       Это был ультиматум. Альдо больше не мог терпеть. Его война, затеянная из-за покушения на Ричарда, теперь могла закончиться из-за самого Ричарда.

Замок Окделлов.

      Весть об ультиматуме Альдо дошла до Ричарда через верного человека, минуя официальные каналы. Он читал короткое яростное письмо кузена, сидя в кресле у камина в своих покоях. Рокэ, уже способный сидеть, наблюдал за ним со стороны, пытаясь угадать по выражению лица, что за новый гром грянул.       Ричард дочитал, аккуратно сложил пергамент и бросил его в огонь. Он смотрел, как пламя пожирает гневные строки, и лицо его было спокойным, но в глубине глаз бушевала буря.       — Кажется, — тихо сказал он, не оборачиваясь, — мой кузен требует, чтобы я сделал выбор.       Он поднялся и подошёл к окну, глядя на мрачные надорские дали, где где-то там лилась кровь из-за его решения, из-за его раны, из-за его… любви.       — Он не понимает, — прошептал Ричард. — Не понимает, что некоторые вещи нельзя решать казнью. Что их нужно… лечить.       Он обернулся к Рокэ, и в его взгляде была уже знакомая стальная решимость.       — Но, видимо, мне придётся ему это объяснить. По-своему.       Война подошла к новому рубежу. Теперь противостояние шло не только между Талигом и Раканой. Оно раскалывало и сам лагерь Раканы. И в центре этого раскола стоял молодой герцог, который отказался казнить своего обидчика, предпочтя выпороть его и оставить у себя в постели. Его личный, извращённый выбор становился фактором стратегического значения, определяющим исход тысяч жизней. И следующий его шаг мог либо потушить пожар, либо раздуть его до размеров всеобщей катастрофы.       Ричард не ответил Альдо сразу. Он выждал день. Два. В замке царило напряжённое ожидание. Даже слуги, обычно невидимые и молчаливые, стали задерживаться взглядами на дверях его покоев. Все понимали — назревает что-то важное.       Рокэ, чьи раны окончательно затянулись в розовые шрамы, тоже чувствовал перемену. Ричард по-прежнему был с ним ласков, но в его ласке появилась отстранённость, глубокая сосредоточенность. Он больше времени проводил за письменным столом, что-то составляя, сжигая черновики. Он много смотрел на Рокэ, но взгляд его был теперь оценивающим, будто он примерял на него какую-то новую, неведомую роль.       На третий день Ричард велел привести капитана де Ланжа и ещё двух старших офицеров гарнизона. Не в покои, а в тот самый малый зал, где происходила порка. На этот раз в зале поставили стол и стулья. Ричард сел во главе стола. Рокэ стоял у камина — не как участник, а как… экспонат. Наглядное пособие.       — Вы получили приказы от его величества короля Альдо, — начал Ричард без предисловий. Его голос был твёрдым, командным — голосом не влюблённого юноши, а правителя. — Касающиеся дальнейшей судьбы герцога Алвы и ведения войны.       Офицеры молча кивнули. Они получили. Все в замке знали об ультиматуме.       — Я принял решение, — сказал Ричард. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Герцог Алва не будет казнён.       Один из офицеров, майор с суровым лицом, не выдержал:       — Герцог, но король…       — Король Альдо мой сюзерен и кузен, — перебил его Ричард, и в его голосе зазвенела сталь. — Но герцог Алва — мой муж. Законный, перед лицом Единого и людей. Его судьба, особенно после того, как он искупил свою вину, это моя прерогатива. Не короля. Моя.       Он посмотрел на Рокэ, и в его взгляде было не только обладание, но и вызов. Вызов всем — Альдо, Фердинанду, миру. Моё. Решаю я.       — Однако, — продолжил Ричард, возвращая взгляд к офицерам, — я понимаю озабоченность короля. Преступление герцога Алвы имело публичные, ужасающие последствия. Война. Смерти. Его наказание также должно быть публичным и нести в себе… исцеление для наших людей.       Рокэ почувствовал, как похолодела спина под рубашкой. Публичное. Что теперь? Новое унижение? Клеймо? Пытки на площади?       — Поэтому, — голос Ричарда прозвучал громко и чётко, — я отправляю герцога Алва на фронт. В качестве моего личного представителя и… искупителя.       В зале воцарилась гробовая тишина. Даже капитан де Ланж не смог скрыть удивления.       — На… на фронт, герцог? — переспросил майор. — Но он же… враг. Предатель.       — Он был врагом, — поправил Ричард. — Теперь он — мой супруг, запятнавший свою честь и честь нашего дома. Его долг — искупить это. Не кровью моих людей, которую он уже пролил косвенно. А своей собственной. Он отправится в самое пекло. Будет сражаться в первых рядах. Без титула, без знаков отличия. Как простой солдат. Но под нашим знаменем. Под знаком Окделлов.       Он снова посмотрел на Рокэ. Теперь в его глазах было что-то новое — не только желание обладать, но и жажда… искупления. Через него. Ричард не мог выйти на поле боя сам — он был ещё слаб. Но он мог послать туда свою самую ценную, самую испорченную вещь, чтобы та очистилась в огне.       — Его гибель будет почётной смертью воина и искуплением, — сказал Ричард. — Его подвиги, если они будут, доказательством того, что даже сломленного врага можно исправить и обратить на службу правому делу. Это будет сильнее любой казни. Это докажет мою правоту и смутит наших врагов.       План был гениальным в своей безумной изощрённости. Он удовлетворял Альдо — Рокэ отправляли на верную смерть. Он удовлетворял Ричарда — он не терял свою «собственность», а отправлял её на заслуженную чистку, после которой (если выживет) она вернётся к нему очищенной и по-настоящему его. Он бросал вызов Фердинанду и Талигу — их лучший маршал будет вынужден сражаться под чужими знамёнами. И он давал своим солдатам то, чего они хотели — кровь виновника, но пролитую «правильно».       Рокэ слушал, и мир вокруг него снова перевернулся. Его не казнят. Его не будут мучить в постели на глазах у часового. Его отправят умирать. Но не как пленника, а как орудие. Как продолжение воли Ричарда. Его смерть должна была стать финальным актом их странных, больных отношений — жертвой, принесённой на алтарь любви-одержимости его мужа.       — Капитан де Ланж, — приказал Ричард, — вы лично будете отвечать за него. Он не должен сбежать. Он не должен покончить с собой. Он должен сражаться. И если падёт — пасть с честью. Понятно?       — Так точно, герцог.       Ричард встал и подошёл к Рокэ. Он взял его лицо в ладони и посмотрел ему прямо в глаза.       — Это твой шанс, Рокэ, — прошептал он так, чтобы слышал только он. — Искупить всё. Вернуть себе честь. Не как маршалу Талига. Как моему мужу. Сделай меня гордым.       Он поцеловал его — долго, страстно, на глазах у ошеломлённых офицеров. Это был поцелуй напутствия. И поцелуй прощания.       — Отведите его. Экипируйте как простого кавалериста. Завтра на рассвете — в путь к авангарду сэра Годфри.       Стража увела ошеломлённого Рокэ. Ричард остался стоять в центре зала, глядя на дверь, за которой тот скрылся. На его лице не было ни сомнений, ни печали. Была твёрдая, почти фанатичная уверность. Он нашёл решение. Идеальное решение. Теперь всё будет как надо.       А за стенами замка, на фронте, сэр Годфри, получивший приказ принять «особого искупителя», лишь злобно усмехнулся. Он-то знал, что делать с такими «искупителями» на своей войне. Особенно если этот искупитель — бывший Первый маршал врага. У него для Рокэ Алва было приготовлено особое кровавое назначение.