Тарнкаппе

            Полин Глик не была полной дурой. И все же, когда они почти прибывают в Натроп, она чувствует себя идиоткой, каких еще поискать. Интернет полнится видеозаписями из Маунт-Мессив, а начальство разрывает телефон. СМИ в восторге: некрофилия, каннибализм, убийства, подлог врачей, насилие над пациентами и бесчеловечные эксперименты — хотя бы без подземного этажа, и на том спасибо.       Чертов программист опубликовал видеозаписи — это точно не был Апшер, тот снимал в других локациях. Да и распространять информацию тот бы не стал через другие руки, коль у самого есть вполне преданная аудитория. Нет, слив организовали руками хорошо знакомыми. Программист встретился с главной головной болью Меркофф.       Это был форменный кошмар.       Сумасбродная ситуация была прямой обязанностью «агента по смягчению последствий». Конечно, агенты не были обязаны предотвращать утечку информации, это было скорее бонусом успешной работы, так как не являлось виной самих агентов, а вот раз уж это случилось, Пол и Полин вновь стали главными героями сцены.       Марион молча наблюдал как Глик, отошедшая от машины на несколько метров, беседует по мобильному, прикрывая глаза от солнца ладонью на манер козырька. Ее голос неразборчиво отражается от пыли в воздухе, и обрюзглый мужчина даже не пытается прислушиваться — бесполезно. Он знает, что Полин многое скрывает от него, но пока Меркофф не только покрывает больничные счета его дочери, но и позволяет ей участвовать в экспериментальном лечении, он не собирается лезть слишком глубоко в эту кроличью нору. Если компания хочет приватности — это дело не по плечу Мариона.       Духота Колорадо быстро затапливает металлический корпус автомобиля несмотря на то, что осень уже вступила в свои законные права. Агенты остановились посреди шоссе совсем недалеко от Натропа, и солнце здесь, свободное от теней, нещадно палило, отражаясь от песка и камня. Пол приоткрывает окно, чтобы впустить в машину немного выдуманной прохлады.       Голос Глик становится отчетливее, но мужчина может разобрать только «да» и «нет» достаточно четко, чтобы поручиться за то, что он слышит, то есть, фактически за ничего. Ледяной тон напарницы, однако, не предвещает ничего хорошего.       Ветрено. Сухой теплый сквозняк проникает в салон машины и тревожит тонкие светлые волосы мужчины, взметая их к темени, колышет желтый галстук, тянется своими завихрениями к документам, оставленным Глик на заднем сидении.       Шелест листов бумаги отвлекает Мариона от созерцания худой напарницы в строгом костюме посреди пустыни. Пол оборачивается и наблюдает как несколько выбившихся из общей кучи документов падают вниз перышком, обнажая распечатанные на них строчки. Глик взяла увесистую папку распечаток из Маунт-Мессив, видимо, стремясь работать даже при отсутствии связи и интернета. Она как раз погрузилась в чтение, когда звонок прервал ее увлекательное времяпровождение. И, конечно, агент не стала брать папку с собой на улицу. Вероятно, она и подумать не могла, что Пол будет иметь наглость залезть в оставленное без присмотра.       Мужчина сомневается несколько мгновений, прежде чем потянуться назад и поднять документы с резинового коврика. «Лишь для того, чтобы убрать их в общую стопку, конечно же». Пол, безусловно не читает ничего специально, его глаза сами выхватывают несколько неясных строчек без особого контекста:       «… отряд тактического подразделения уничтожен. Среди останков обнаружены фрагменты нижней челюсти, предположительно принадлежавшие д-ру Рудольфу Вернике. Сделан запрос…       … аварийное отключение морфогенетического двигателя и множественные повреждения средств обеспечения и технического центра механического характера привели к короткому замыканию и перегрузке активированной системы…       В ответ на ваш запрос были проведены поисковые… пациент Уильям Хоуп на данный момент считается пропавшим без вести…       … соблюдение протокола. Нарушитель Майлз Апшер (персональный отчет на стр. 33) проник на подземный этаж, после чего вступил в контакт с д-ром Р. Вернике, после чего проследовал к морфогенетическому двигателю, получив доступ…       … покинул территорию лечебницы около 07.30 утра. Свидетель из второй тактической группы подтвердил, что видел из окна второго этажа (офисные помещения 17), как Майлз Апшер ликвидировал (цитата: «разорвал к хуям всех»)»…       Марион бегло осматривает несколько фотографий на последнем листе документа, и две карточки из четырех Пол выделяет сразу. Аватарка из Facebook Майлза Апшера, конечно, контрастирует с вырезанным с камер покрытым грязью и кровью лицом журналиста, но даже так брюнета можно узнать. Еще одно фото 3×4 бывшего сотрудника Меркофф Вэйлона Парка Пол уже видел до этого в документах Маунт-Мессив. Остальные двое незнакомцев не тревожат память агента. Древний старик с пугающе непроницаемым выражением, а также молодой парнишка с заразительной улыбкой — вероятно являлись пациентами или врачами, и Марион мог лишь предположить, что один из них — доктор Вернике, а второй — Уильям Хоуп, к которому они сейчас и направляются домой. Но утверждать он не брался.       Мужчина возвращает документ обратно в стопку, оставляя в ладони одинокую подобранную страницу, бегло осматривая ее. Она оказывается напрямую не связана с предыдущим отчетом, явно являющимся докладом об «инциденте в Маунт-Мессив».       Написанное здесь же скорее походило на личную переписку или дневник:       «Нет никаких оснований полагать, что проект «Вальридер» будет иметь последствия столь же катастрофические, что и проект «Тенева» или «Тенева 2» в 1958–1960 гг. Как свидетель произошедшего на объекте «Синьяла», я неустанно напоминаю сотрудникам о технике безопасности» …       Марион не успевает дочитать строку, заслышав, что Полин затихла и, кажется, выругалась в объятия пустыни. Агент тут же закидывает бумагу на заднее сидение, прежде чем Глик обернулась и уверенным шагом направилась обратно к автомобилю. Она обходит багажник и открывает заднее пассажирское сидение, чтобы тут же упасть на жесткую ткань.       Мужчина повернулся к напарнице, ожидая, что та скажет, что им необходимо изменить планы или что-то в этом духе, но Полин роется пятерней в коротких волосах, зачесывая их назад, прежде чем пояснить:       — Ты уже придумал как скомпрометировать Парка?       — Есть пара идей, — не раздумывая отвечает Пол. Мимо их автомобиля с шумом проносится Honda, уменьшаясь с приближением к горизонту, превращаясь в маленькую мошку на лобовом стекле, — Он опубликовал?       — Кучу всего, — мучительно стонет женщина, цыкая и собирая документы в папку. Пол лениво наблюдает как брошенные бумаги сверху смешиваются с другими распечатками, — Он забрал с собой видео и фото, сукин сын. Ебучие пациенты трахают трупы, какой-то ебанат отрезает мужикам яйца. Кроме этого — он фотографировал и документы в том числе. Опубликовал целый пакет информации, не со своей страницы, опять треклятая VIRALeaks, — Глик тяжело выдыхает, тянется к своей сумочке и достает оттуда косметичку, открывает небольшое круглое зеркальце и всматривается в свое отражение, — Конечно, Парк отражен как автор и жертва Меркофф. А вот о своей зарплате он что-то не написал и трудовой договор не скинул. То-то, когда устраиваешься на работу, ты не думаешь «а за что мне платят выше рынка»?       Полин поправляет макияж несколькими быстрыми движениями и хлопает зеркальцем. Марион вздыхает. Это далеко не первый раз, когда их команда сталкивается с утечкой информации, и VIRALeaks почти всегда оказывается занозой в их с Полин профессиональных задницах.       — А ведь было еще и соглашение о неразглашении, — вторит мыслям женщины агент, и Полин тихо, но согласно мычит.       — Поехали. Я выторговала сутки. Сначала навестим мать Хоупа, а потом займемся этой херней. Айтишники скинут тебе все пароли в течение часа.              ***       Майлз смотрит в лицо Билли Хоупа с непередаваемой тревогой. Кажется, его даже слегка подташнивает, когда он соотносит заполненный красным стеклянный шар с вполне живым мужчиной напротив.       — Апшер, — раздраженно бормочет Хоуп, голос его сравним с песком, царапающим стекло. У журналиста на шее, у основания головы, шевелится что-то чуждое. А Билли подходит к Майлзу на расстояние вытянутой руки, двигаясь исключительно неправильно на вкус репортера, слишком резко и рвано, голос его, хриплый и свистящий рвет гортань с претензией — Ты долго!       Билли выглядит болезненно, его сухая неровная кожа на туловище кажется зеленовато-желтой, этот цвет охватывает плечи и бедра, шею, а вот все остальное, включая кончики пальцев и лысую голову, покрытую редкими жидкими темными волосиками, прилипшими к коже, покрывает цвет протухшей скумбрии — беловато-красно-синий, чем-то похожий на рвоту или гниль (Апшер невольно задумывается — отмоется ли этот цвет, если хорошенько потереть губкой с мылом?). Вздутые сосуды на ключицах, шее, ребрах и в паховой области пациента кажутся красными червями на иссохшем трупе. Такого же яркого цвета болтается и толстый член между ног парня, на который журналист умоляет себя не обращать внимание. Маленькие глаза широко раскрыты, веки без ресниц делают глаза пустыми, а разные размеры зрачков вызывают подсознательное желание отойти подальше — один глаз видится почти черным, когда как второй вполне себе сияет голубой радужкой на воспаленном розовом белке. Майлз отмечает, что, вероятно, это последствия морфогенетического кондиционирования. Или смерти… Вряд ли Билли косплеит Боуи.       — Ты… Тебе нужна помощь? — тихо, ненавидя самого себя за нервозно трясущиеся поджилки, уточняет журналист, ощущая как Вальридер позади него кружит нанитами, словно контролируя процесс общения со стороны.       — Мне нужны деньги! — резко и хрипло выдыхает Билли, приближаясь к собеседнику и пытаясь схватить того за ладонь правой руки. Но парень отступает поспешно, бросая на бывшего пациента Маунт-Мессив почти жалостливый взгляд, смешанный с отвращением, — Маме! Маме нужны деньги! — поправляется Хоуп.       Апшер смаргивает, пытаясь рассмотреть за безумным взглядом Уильяма что-то кроме липкой до отвращения наглости. Отвратительный вид парня сам по себе отпугивает вполне сносно выглядящего репортера. Журналист и думать не хотел, что имеет с нынешним Билли что-то общее, что вообще приехал сюда ради него и терпит, слушает этот форменный отчаянный бред от психа, которого сам убил всего несколько дней назад.       Мысль об убийстве вызвала желчь в горле, которая обожгла гортань.       — Мама живет одна, я вернулся, и она была так рада!       Апшер больше рассматривал, чем слушал. Нервные подергивания пальцев на взлетающих в воздух ладонях завораживали не хуже кошмаров — под ногтями психа таилась засохшая кровь. Запах, ставший почти навязчивым при приближении Хоупа, был до враждебности знакомым, что хотелось выть.       — …совсем один, пока я жил, и доктор…       Майлз мысленно дал себе оплеуху. Он не был высокомерен, он вообще всегда был за народ, за обычных людей, тем более за тех, против которых выступали власть имущие, ему не стоило испытывать к Билли отвращение.       Билли был жертвой. Но омерзение, которое накапливалось в Майлзе при виде Билли, мать его, Хоупа, было столь ярким и окончательным, что сам факт некоего вынужденного родства с этим человеком (человеком ли?) казался тошнотворным. Быть может, часть репортера просто тряслась в ужасе от шанса прикоснуться к чему-то, принадлежащему Маунт-Мессив, чуть не ставшей последним пристанищем репортера… А быть может виновато было вынужденное сотрудничество, которое вызывало в журналисте почти подростковое бунтарство.       — Я сказал, что буду помогать ей. И я буду! Теперь мы можем вместе…       Так или иначе, Майлз не хотел прикасаться к Хоупу. Он и говорить-то с ним не хотел. И внезапное фамильярное отношение к себе со стороны нагого, побитого, похожего на труп, но все еще живого психа ему не льстило. Апшер с трудом признавал, что ситуация его пугала куда больше, чем он предполагал, мча в машине на всех порах из родного Вашингтона.       -…но денег совсем нет, а маме нужны новые туфли, и косметика…       Ужасаться было чему.       Для начала, Билли был способен проникнуть в его, Майлза, разум. И Вальридер дал понять, что может ему это позволять. Как бороться с этим самому - Майлз не знал.       Во-вторых, парень был абсолютно безумен, и репортер с трудом предполагал, что в следующую минуту может выкинуть зомби-псих, ведь с приоритетами и здравым смыслом у него явно были проблемы.       В-третьих, в Хоупе, как и в самом журналисте, обитал нанорой, и у первого явно было больше знаний об этой сущности. Настолько больше, что бывший пациент психбольницы мог растворяться и собираться воедино, нарушая все известные репортеру законы физики, химии и мироздания.       -…торт, платье, пояс, а еще…        У Майлза голова идет кругом от абсурдности ситуации. Он понимал, что Билли попросил о помощи его, журналиста, не от большого доверия, а скорее из почти наивной инфантильности на фоне вскипевших от кондиционирования мозгов. Не то чтобы Апшер смог разобрать через их прошлую «беседу» хоть что-то конкретное, кроме крика о помощи… Он понимал, что ему нужны деньги, да и общая грибница явно роднила их, а значит и просить помощи Хоуп решил у новообретенного брата… В целом, это было даже слишком логично для трясущегося перед ним сумасшедшего, бредущего о какой-то губной помаде и хрустале, но спокойнее от этого не становилось. Отнюдь, от этого хотелось выть и рвать на себе волосы.       — …долларов 200, может хватит?..       Быть повязанным с таким ненадежным человеком, иметь столь очевидную слабость в виде ебанутого gps-маячка репортера… Человека, который в любой момент может влезть в голову, в его, Майлза, голову! Увольте! Билли не хватало только праздничного банта на лысеющей голове и открытки с подписью «Меркофф с любовью, от Апшера».       — …ить вторую кровать, и костюм…       Понимал ли Вальридер все риски дальнейшего паразитизма на столь неуравновешенном носителе? Даже если и да, то никак это в открытую не выражал, кроме разве того факта, что решил свести Билли и Майлза вместе… Чтобы что? Чтобы Апшер воздействовал на отбившегося от рук идиота, готового просрать и себя, и Майлза, и призрака, их объединяющего?       А судя по мотивации Хоупа, все трое ходят по охуенно тонкому льду, под которым плавает что-то вроде голодного и бешеного десятиметрового кашалота.       — Постой, Билли, погоди, — пытается хоть как-то уравновесить монолог Хоупа репортер, выставляя перед собой руки, чтобы не дать сумасшедшему приблизиться или просто визуально остановить поток самоубийственных идей психа, — Я обязательно дам тебе денег, но сначала мы поговорим.       Майлз пытается быть дружелюбным, он правда старается. У него нет выбора, раз Вальридер по какой-то причине не хочет оставлять никого из своих носителей на верную гибель. Хотя такими темпами, вероятность умереть у обоих носителей возрастает в геометрической прогрессии.       Билли, скрипящий желтыми зубами, смотрит широко раскрытыми глазами на Майлза, трет руки друг о друга, сдирая отмерший слой кожи с тыльной стороны правой ладони. Кислый привкус гнили оседает на языке репортера навязчивым воспоминанием.       — Так вот, Билли, — сглатывает имя Майлз, — Я правильно понимаю, что ты вернулся в Натроп к матери, верно?       — Дааа, я же говорил, — с глубокой обидой тянет Хоуп, отводит глаза в сторону и его взгляд начинает бегать, отлавливая движения нанитов за спиной Апшера.       У журналиста солнце печет плечи, легкий запах пота становится ярче.       — Домой. К маме. Она осталась одна, когда меня забрали в… — Билли спотыкается и будто вырезает окончание предложения из разговора, — Ей нужны деньги, я вернулся ей помочь. Теперь мы вместе, все будет хорошо. Я буду за-защищать.       Заикание на последнем слове режет душу журналисту. Перед мысленным взором восстает забытая теплая улыбка его собственной матери. Наверное, будь его родители живы, и Апшер направился бы к ним в первую очередь… Или нет.       Образ матери быстро испаряется, сменяясь воспоминаниями о фантазиях, которые он уловил в голове Билли в прошлую их «встречу». Кровавый душ отрезвляет.       — Окей, — сдержанно констатирует репортер, смаргивая кал и расчлененку из воспоминаний, — Ладно. Я понял.       Они молчат меньше двух секунд, пока журналист пытается собраться с мыслями и придумать как убедить полного и бесповоротного безумца бросить единственного родного человека ради выживания. А тем временем Билли открывает рот, чтобы вновь потребовать деньги. Апшер обрывает этот позыв, быстро вставляя:       — Но ты же понимаешь, что Меркофф не оставят тебя в покое?       — Мер…коф? — Билли хмурится, а Майлз дает себе мысленный подзатыльник. Вряд ли у Хоупа было понимание с кем он связался.       — Люди из лечебницы, Билли. Они приедут за тобой. И найдут твою мать. Ты знаешь, это пиздец как плохо, — репортер почти тараторит, чувствуя, как нарастает навязчивая тревожность, поднимается от желудка и выше, заставляет легкие содрогаться, — Поэтому…       — Я убью их всех, — шипит пациент, подбираясь как дикий зверь, и у журналиста непроизвольно веки распахиваются чуть шире — от неверия.       Это был ожидаемый ответ, но от этого не менее тупой. Почему-то Апшер разочарован сильнее ожидаемого. Словно он учит младшего брата, что надо использовать презервативы при сексе, а тот отмахивается от его слов как от ненужного бреда. Сравнение приходит само собой, и репортер морщится от возникших цепочек.       Солнце продолжает печь плечи, запах собственного пота мешается с покалываниями на коже, наниты остро поддерживают весь образ Апшера, и шум Вальридера за спиной действует на нервы еще сильнее… Кости начинают чесаться изнутри, требуя исчезнуть, распасться, раствориться на этом солнцепеке, смешаться с песком, стучащим по резиновой подошве. Тревожно до опьянения.       — Они пожалеют, что пришли. Я разорву их легкие, разбросаю зубы…       Майлз начинает незаметно для самого себя раскачиваться, перекатываясь с пятки на носок и обратно, пока Хоуп на фоне красноречиво описывает процесс убийства всех, кто посмеет поднять руку на его мать. Как ее звали?       Как ту дурацкую ювелирную компанию бирюзового цвета. Тиффани.       Апшер чешет локти, пытаясь унять физический зуд кожи, вскидывает голову к небу, небо яркое, голубое, кажется ядовитым, как цвет Тиффани. Красно-желтый песок под ногами, смешанный с глиной, теплый и острый, как маленькие иглы, взлетает и вонзается в кожу, свободную от одежды. Он ужасно не сочетается с кислотными небесами без облаков, зато вместе с болезненным, бормочущим на грани истерики что-то отвратительное Билли Хоупом все это походит на картину «Крик» Мунка.       -… трахну в глаза, вырву трахею, — шепчет Уильям со своей картины в сторону зрителя: Майлза Апшера.       Накаленные до предела нервы репортера обжигают потерянный в чужих словах разум. Картины морфогенетического кондиционирования всплывают перед глазами пульсирующими узорами Роршаха. Тошнота накатывает волнами, репортер отступает на шаг назад, чуть сгибается и подносит ладонь ко рту, чтобы удержать желчь во рту. Изуродованная ладонь пахнет гнилью, и Майлз морщится, отстраняет руку от лица.       Перевязанная ладонь полностью покрыта вязкой, свернувшейся кровью, на кончиках здоровых пальцев блестит что-то вроде лимфы или мозга — желто-серая гнилостная субстанция, дышащая, пульсирующая и движущаяся к центру ладони.       Звон цепей резко возникает где-то за спиной, хлюпающие тяжелые шаги множатся в потемневшей ржавой воде. И песок достигает его коленей — мокрой, грязной лужей, в которой таится что-то совсем нечеловеческое, готовое схватить за лодыжки, утянуть на дно, утопить, сожрать и разорвать.       Он сам не замечает, как хватает Билли за плечи и встряхивает психа:       — Хватит! Заткнись ты уже!       Теплая, почему-то влажная кожа под пальцами начинает плыть и распадаться на наниты, и Апшер отпускает угрожающе растворяющуюся фигуру, но кошмар не заканчивается, отнюдь, он кипятит кровь, окутывает репортера изнутри вязкой жгучей смесью, лишающей здравого смысла. Майлз кричит, пытаясь заглушить звон цепей, перекричать угрожающе приближающиеся шаги, смотря в глаза Хоупу:       — Определенно, блять, Билли! Конечно, ты убьешь их. И в следующий раз они приедут компанией побольше! Они убьют тебя или схватят! Но сначала они пристрелят твою мамашу!       Майлз еще может контролировать это — он может. Да, его трясет, он едва видит темное нечто, оставшееся от Билли Хоупа, но он не в больнице. Ему все это кажется. И темная водная гладь, отливающая ржавчиной, подступающая к бедрам, и звон цепей, и хриплое дыхание, приближающееся со спины, и ускорившиеся всплески тяжелой поступи.       Он пытается сосредоточиться на собственных ладонях, когда все вокруг погружается в желто-зеленый электрический свет, на своих волосах, которые он хватает в панической истерике, на цвете невидимого ядовитого неба, прячущегося за потолком лечебницы. Ему видится. Он не заперт. Он в чертовом Натропе, в десятках милях от Маунт-Мессив.       Дыхание сбивается, Майлз хрипит, сгибается и пытается сделать выдох, но горло сжимается, его собственное тело хочет убить его — в панике понимает репортер и на глаза накатывает обжигающая влага.       Он не умирает — твердит себе журналист, это просто паника. Это ПТСР. Но два похожих друг на друга хриплых голоса, переговаривающиеся о том, как они разорвут ему рот, как вынут все зубы, как отрежут язык и будут насиловать в глотку, вызывают у Апшера желание захлебнуться в собственной рвоте, которую начал исторгать его организм от безысходного отторжения собственных болезненных фантазий.       Пока его истощенное, сгорбленное вдвое тело рвет кислой жидкостью с кровавыми ошметками, а острый песок обращается металлической стружкой, на которой грудой покоится кладбище разорванных людей, Майлз из последних капель силы воли пытается продолжать убеждать себя, что он в порядке. Он не слышит щелкающего звука отрезанных пальцев, он не чувствует запаха мертвечины, обожжённой плоти. Здесь нет Трагера. Здесь нет близнецов и нет Криса.       На него вовсе не летит чертов нанорой, пытаясь разорвать, взболтать внутренности до кровавой пены.       Его опрокидывает на спину черное облако, и чьи-то крепкие ладони смыкаются на его шее. Желчь льется обратно в горло, застревает булькающей массой во рту. Мерзко и больно. Жидкость ударяет в нос и льется на губы горько-соленым всплеском. Апшер хватает белесые предплечья инстинктивно, пытается оттолкнуть очередного врага, психа, нападающего и пытающегося забрать его воздух.       Репортер бьет по чужому телу, которое должно быть над ним, коленом, но спотыкается о пустоту. Головокружение от недостатка кислорода и от жгучей боли в легких, заполненных теперь желчью и кровью, отнимает последние силы.       Он не чувствует грань будущего. Его нет.       Его заперли в этом кошмаре «Маунт-Мессив». Он никогда не выбирался, он остался там, Трагер накачал его чем-то, погрузил в седацию, и ему приснилось, что он выбрался, выжил, сбежал. Лучи солнца не касались глаз, он застрял на одном уровне и выдумал иную реальность. Двери были закрыты на цепи, и темнота запутала его, он уснул, просто уснул, а теперь проснулся и…       Что-то тяжелое и сильное вырывается из его груди, падает откуда-то со стороны макушки, объединяется в единый организм и отбрасывает нападающего.       Ощутив свободу на шее, Апшер инстинктивно переворачивается на бок и пытается откашляться от желчи, вдохнуть через режущую боль. Он кашляет глубоко и сухо-режуще, обтирает губы руками, силится вытереть кровь с ладоней о краснеющий перед глазами песок, вторгается в землю ладонями, поднимается пьяной тенью.       Он вновь под небом Тиффани, и стены галлюцинации отступают, оставляя перед взором Апшера лишь черный вибрирующий сгусток тьмы, яростно пульсирующий в битве с самим собой.       Наниты Вальридера вырываются вперед, сталкиваясь с разозлившимся, частично исчезнувшим Хоупом, сдерживают его. От столкновений вибрации проходят по всему телу репортера, особенно концентрируясь в грудной клетке в шрамах от пуль. Неприятные ощущения быстро перетекают в горделивое удовлетворение от понимания, что сейчас происходит.       Призрак вступился за него, за Майлза. Вряд ли Апшер сам управлял им, по крайней мере он совершенно не чувствовал себя способным управлять чем бы то ни было на данный момент.       Вальридер напал сам на себя. На другую свою часть, если выражаться точнее. Кажется, единение под одним носителем оказалось не такой уж простой и понятной паразитической истиной. Задаваться вопросом «как это возможно» Майлз будет позже. А пока он смотрит на две тени, танцующие в гневливой манере.       Очередная вспышка, столкновение, и репортер хватается за грудь, сжимаясь, пока его, журналиста, нанорой тенью нависает над Билли, заставляя того отступить и собраться в единый организм.       — Я снова их убью, они все пожалеют! Ты тоже, тоже! — кричит псих через плотное, почти реальное тело нанороя, но больше не пытается распасться или напасть. Он даже не позволяет себе подойти ближе, от обратного, отступает назад под вибрирующей угрозой Вальридера.       Майлз проглатывает жесткий воздух, медленно разгибается, отпуская черную ткань футболки, мычит в раздражении, прикрывает глаза, стремясь успокоиться и унять обострившиеся чувства. Но все же выходит не очень дружелюбно, когда парень тихо, почти по слогам выплевывает:       — Билли, напряги свой сварившийся мозг, пожалуйста… Я бы и сам не прочь кинуть тебя здесь с деньгами, но вот наш общий знакомый против, и я, блять, не могу ему сказать «знаешь, нет, Вилли Вонка, иди нахуй со своим золотым билетом». Ты умрешь, если не покинешь ее. И она умрет.       Апшер открывает глаза и наталкивается на обернувшегося к нему лицом Вальридера, подплывающего ближе. Видимо, считая, что угроза устранена, призрак предпочитает вернуться в тело журналиста. Майлз же отвоевывает себе человеческую осанку, пятится от тени паразита, не желая с ним взаимодействовать — ноющая боль тянет в груди, а на языке кислит железо и что-то куда хуже.       Нанорой останавливается, замирая с протянутой к лицу репортера ладонью, и спустя несколько секунд распадается на облако, просачивается в воздухе к Майлзу навязчиво и проникает внутрь без лишних вопросов. Все тело будто охватывает открытое пламя на одно мгновение, Апшер сжимает челюсти, не давая себе вскрикнуть. На смену боли приходит тупое тянущее чувство в шрамах на груди, в отрезанных пальцах, в легких.       Исчезновение Вальридера позволяет двум мужчинам вновь видеть друг друга. Хоуп, по примеру визави, ощущает себя далеко не лучшим образом — у него дрожат колени, сам он сгорбился обиженным ребенком, обнимая себя за плечи.       Молчит.       Ядовитое небо и злой красный песок обжигают белки глаз журналиста. Недавняя злость и паника съедена болью и адреналином, и Майлз тихо спрашивает:       — Хоуп, ты понимаешь?       На удивление, пациент глухо отвечает:       — Понимаю.       И все, без продолжения.       Апшер прикидывает, что еще сказать парню, но затем решает, что хватит попыток достучаться, его и так чуть не придушили. С него, блять, хватит.       Кости продолжают чесаться, грудь — ныть, а в голове играет чертового морфогенетическое кондиционирование, отступающее с каждым вздохом, но все такое же невероятно опасное. Пахнет потом и чем-то знакомым, чем обычно пахнет статическое электричество. Озоном.       — Хорошо, — кивает собственным мыслям журналист, наблюдая как Билли одаривает своего собеседника злым мрачным взглядом исподлобья.       Майлз, прихрамывая на больную, но не подающую тревожных до того сигналов, ногу, обходит голого ебаната, идет к машине и достает черную спортивную сумку с заднего сидения. Поспешно отсчитывает 150 долларов — все, чем готов пожертвовать ради неизвестной матери своего сводного брата, сует в небольшой целлофановый пакет и возвращается с ним к Хоупу, протягивая сволочи кровные.       Замирает, смотрит на Билли и когда тот тянет свои уродливые опухшие, краснеющие пальцы к пачке денег, Майлз добавляет скорее интуитивно:       — Дам еще столько же, если покажешь, как ты… Ну, распадаешься, — предлагает сделку Апшер и видит, как загораются разные глаза слишком старого юноши.       Майлзу нужно это контролировать. И если Билли может, то получится и у него, верно?              ***       Тиффани Хоуп — очередной отброс общества. Иначе объяснить свое отвращение к молодящейся тупой блондинке Глик не может.       Когда они с Полом подъезжают к вагончику мисс Хоуп, у него уже стоит автомобиль, и из него выглядывает волосатая голова местного офицера полиции лет около 40.       — Полин! — улыбается темноволосый мужчина и достает кепку с переднего сидения, надевая ее. Глик улыбается краем губ, щурясь от солнца.       — Джон, давно не виделись. Не знала, что тебя определили в это богом забытое место.       Полин криво усмехается и поправляет рубашку, пока идет к старому знакомому, жмет мозолистую мужскую ладонь. Марион выходит из машины, предварительно заглушив двигатель автомобиля. Он подходит к паре агентов, когда Джон смеется:       — Что-то вроде выхода на пенсию… Представишь нас? — офицер вскидывает густые брови, окидывая взглядом подоспевшего шаркающего походкой Пола.       — Это мой напарник, Пол Марион, — кивает Глик, пытаясь разгладить манжету собственной рубашки, — Пол, это Джон Ингрид. Работали раньше вместе.       — Так вы бывший напарник? — Марион удивленно повышает тон, но Джон смеется, отрицательно качая головой.       — Ни в коем случае. Просто пара совместных дел.       — До твоего выхода на пенсию, что даже на шутку не похоже, — недовольно скрипит Глик, окидывая взором мужчину чуть сверху. Джон оказался немногим выше Мариона.       — Ладно тебе, Полин, мы не выходим на пенсию, ты знаешь. Как видишь, пригодился и в этом богом благословенном месте.       — Да, когда все полетело к чертям, — хмыкает женщина.       Пол старается казаться незаметным, слушая перебранку старых коллег.       — Слышал, Маунт-Мессив сгорел синим пламенем, а Вальридер вышел погулять?       Улыбающаяся физиономия Джона быстро сходит на нет, когда он слышит, как недовольно и укоризненно цыкает женщина в ответ. Глик впаивает тяжелый взгляд в лицо проболтавшегося идиота, когда Марион вопрошает:       — Вальридер?       — Тебя это не касается, — обрывает Полин резче, чем стоило. Марион резко закрывает рот. Ему не привыкать.       — Ох, простите, — офицер не очень искренне хлопает себя по лбу, оставляя красный след на коже. Козырек кепки взлетает выше, и Джон поправляет его, натягивая головной убор себе почти на брови, — Я не думал, что у твоего напарника может быть недостаточный уровень, — извиняющее бормочет мужчина, но Полин смотрит на него все с таким же строгим осуждением, свойственным начальникам.       — Теперь я понимаю, почему ты засел здесь, — шипит Глик, отворачивается к вагончику в нескольких десятках метрах от них. Тишина длится не дольше 10 секунд.       — Мисс Хоуп несколько лет живет совсем одна. Сменила несколько мужиков, но с каждым ее сводит алкоголь, а разводят долги, — голосом, полным холодного отчета, говорит офицер. Полин кивает, и, словно забыв о недавнем казусе старого коллеги, дает указания:       — Оставайся здесь. Мы с Полом поговорим с ней сами.              И они говорят. Ссылаются на какие-то утерянные документы вследствие пожара, уточнение информации. В тесном доме на колесах, пропахшем алкоголем, куревом, дешевыми духами. Беседу ведет Глик, а Марион изучает окружение, останавливаясь напротив навесной полки с весьма бросающимися в глаза фигурами — их блеск в заляпанном жиром и пылью вагончике кажется абсолютно чуждым и неуместным. Они сделаны из стекла, и что-то подсказывает Полу, что это не дешевые поделки, купленные на городской ярмарке. Впрочем, он не специалист.       Глик задает вопросы: про Билли, про жизнь в последние годы, про заработок, аккуратно спрашивает и про Майлза Апшера. Мисс Хоуп кажется спокойной, но отвечает уклончиво.       Блондинка сидит в протертом зеленом кресле, ее растянутая розовая блуза оголяет левое острое плечо и ключицу, узкие светлые джинсы обтягивают худые бедра. Яркий пунцовый ободок обрамляет череп, путаясь в крашенных кудрявых волосах, стянутых в высокий хвост. Она вызывающе накрашена, как красятся женщины, молодящиеся и хватающиеся за мужские кошельки. Мать Уильяма держит в руках банку газировки, неспешно время от времени поднося ее к губам.       Глик возвышается над женщиной, но не давит, как обычно она поступает с подчиненными, отнюдь, старается казаться скучающей, будто выполняет типичную бюрократическую работу, от которой ей самой тошно. И лишь усталый, но острый взгляд выдает недоверие.       — Так, вы говорите, живете одна? — агент прячет одну руку в карман, принимая еще более незаинтересованную позу.       — Так и есть. Я неделями провожу дни в полном одиночестве с тех пор, как сын оказался в Маунт-Мессив, — снисходительно улыбается Тиффани.       — И, мисс Хоуп, вы ни разу не посещали Билли за все эти годы?       — О… Это окончательно разбило бы мне сердце. Мне и так плохо без него. Мать всегда вынуждена приносить себя в жертву.       Мисс Хоуп прикрывает глаза, фальшиво отыгрывая трагедию, но улыбка читается в уголках. Бровь Глик взлетает сама с собой, выдавая скептицизм:       — Вы выглядите веселой.       — У меня должны быть причины, по которым я не должна такой быть? — растягивается блондинка в раздражающе мягкой улыбке.       И Пол, и Полин могли бы назвать множество причин для этого, начиная с ее напускного одиночества, уродливого старого вагончика, который женщина называла домом, мешками под глазами, символизирующими пристрастие к алкоголю, и заканчивая потерей единственного сына несколькими годами ранее.       Но агент произносит только самую очевидную:       — Потеря Билли должна быть достаточно болезненной темой, разве нет?       — В этом сумасшедшем мире можно и нужно чувствовать себя комфортно. Даже в таких обстоятельствах.       Лицемерие, наполняющее воздух, почти ощутимо кончиками пальцев. Марион обходит кресло с иной стороны и склоняется над единственным маленьким столиком, на котором лежит широкополая мужская шляпа. Его голос прерывает женскую беседу, становящуюся почти ощутимо неприязненной:       — Вас навещал какой-нибудь мужчина?       — Мой бойфренд, — незамедлительно отвечает блондинка, даже не поворачивая головы в сторону вопрошающего, — Бывший. Но он больше не приходит.       — Видимо, он забыл свою шляпу, — Пол подхватывает головной убор рукой, крутит в ладони, примеряясь к размеру головы, задаваясь внутренним вопросом: «Мог ли Апшер носить что-то такое? Или Билли?», — Вы уверены, что никогда не встречали Майлза Апшера? Может быть, он был другом вашего друга?       — Апшер? — вопрос повисает в воздухе, когда Тиффани делает глоток из банки, затем задерживает ответ с несколько секунд, будто действительно пытается вспомнить. Это звучит еще более фальшиво, учитывая, что Глик уже задавала вопрос про Апшера, и у блондинки не было причин строить удивление, — Неа. Никогда о нем не слышала. Забавное имя. Он иностранец?       Глик дергает плечом и разворачивается почти на 180 градусов, распугивая пыль и духоту. Она дает Мариону полную свободу действий, отдавая ему бразды дальнейшего разговора. А сама погружается в исследование окружения.       Пол не остается неблагодарным и, бросив шляпу на место, сразу поднимает рамку с фотографией, на которой изображен совсем юный темноволосый мальчишка в костюме супергероя. Он ярко улыбается. Две его руки покоятся в уверенном жесте на талии, а еще две (грубо слепленные из папье маше и обшитые тканью) пришиты к плечам и стремятся вверх. На его голову надет ободок с толстыми усиками, подобными насекомому, а на груди вышита заглавная буква «У». Костюм ему хорошо знаком. Позади парня на фото запечатлена мисс Хоуп, чуть более полная, улыбающаяся и обнимающая сына.       — Это ведь Билли? — спрашивает агент и женщина расплывается в куда более искренней ностальгической улыбке.       — Да, мы праздновали Хэллоуин.       Полу требуется несколько секунд, чтобы окончательно вспомнить имя супергероя, костюм которого надет на подростке.       — Он одет как Алан Уберман.       — О, вы знаете его? — удивляется Тиффани, и агент Меркофф спокойно поясняет:       — Моя дочь часто читала забавные комиксы Алана Убермана. «Непобедимый герой-чужеземец». Все в этом духе.       Глик рассматривает привлекшие не так давно внимание Мариона фигурки, и вдруг резко вклинивается, переводя тему откровенно грубо:       — Вы коллекционируете стеклянные фигурки, — это не вопрос, утверждение. И мисс Хоуп стремительно меняет тон на раздражительный, однозначно нетерпеливый:       — Они из хрусталя, — поправляет женщина, и это звучит как обвинение в глупости, — Могу я поинтересоваться наконец, что вам здесь вообще нужно? Мои коллекции вас точно не касаются.       Злость в голосе блондинки обрастает сталью, но Полин делает вид, что не замечает острого тона женщины, тянет руку к прозрачной миниатюрной балерине, хватает ее за голову и поворачивает:       — Это Сваровски. Дороговато.        Мисс Хоуп почти кричит:       — Осторожно!       Глик же будто не слышит нервозности женщины, стоит к ней спиной, не спеша отпускать балерину. Агент не улыбается, хотя внутри все ликует от ощущения теплой удачной манипуляции. Найдено больное место, даром что это не родной сын женщины, и брюнетке так и хочется надавить сильнее, до стона.       — Не хочу показаться грубой, мисс Хоуп, но как вы смогли себе позволить все это?       Лицо блондинки искажается, уголки губ тянутся вниз в презрительном гневе:       — Вы не хотите показаться грубой?! — задыхается женщина в возмущении, — Леди, я предполагаю, что мои деньги — это мое личное дело! И я считаю, что теперь вам пора уйти из моего дома!              Глик выходит из дома первая. Марион следует за ней тяжелой тенью, задумчиво покусывая губу. Он и сам не знает почему, но ему начинает жечь затылок.       — Окей, мать Билли — мешок дерьма, — делает весьма конкретное и объективное заключение Полин, оборачиваясь к мужчине вполоборота и продолжая, — Теперь мы должны…       Она замирает, смотря на напарника, отвернувшегося и смотрящего на крышу дома на колесах, который они только что покинули. Там пусто, но Марион выглядит смятенным и даже отчасти испуганным — это заметно по положению его напряженных плеч.       — На что ты смотришь?       Пол не может описать конкретно, что он только что видел. Он вообще не уверен, что действительно смотрел на полупрозрачную темную человеческую фигуру, стоящую на крыше вагончика. Поэтому он пожимает плечами и оборачивается к напарнице:       — Эм. Ни на что… — но наталкиваясь на вскинутую черную бровь, поправляется, — Я предполагаю… Думаю, что я что-то видел, — он старается произнести это как можно незначительней, словно обсуждает вкус блинчиков, которые съел на завтрак, — Неважно. И да, Тиффани откровенно лжет.       Глик смеряет его подозрительным взглядом пронзительных светлых радужек, но больше ни о чем не спрашивает.       Они молча идут до машины. И лишь там, открывая дверь водительского сидения и следя за спешащим к ним Джоном, Пол уточняет:       — Должны ли мы присматривать за ней?       — Да, но не мы. Я прикажу заняться этим Джону. У нас есть дела поважнее.       Офицер Джон Ингрид подскакивает к Глик и по-джентельменски открывает перед брюнеткой дверь, затем долго слушает ее указания с довольной улыбкой, словно ему только что не работы навалили, а подарили хороший виски благородной выдержки.