Посвящается всем кроме меня

Туман обволакивает улицы, заползает все ниже и ниже, ухудшая видимость. Повышенная влажность благоприятно влияет на мою иссушенную кожу. Кай предложил свой крем, но было как-то неловко пользоваться услугой, все же не единожды упоминал что купил его за кругленькую сумму, жаловался, а на протяжении всего нашего совместного жития сетовал на бедность и желание пахать на учебе, чтобы в будущем реализоваться и заработать соответственно. Скверные мысли похожи на этот самый туман. С самого пробуждения, а может и во время сна, они как струящийся газ проникли в голову, отравляя здравый смысл, которого и без того кот наплакал. Учиться не сложно — сложно сосуществовать с коллективом, который не вызывает у тебя интерес. Возможно, Субин является исключением. Я смеюсь с его шуток, считаю его стиль клёвым, а еще действительно заморачиваюсь с подарком на новый год и день рождения, ответственно сливая множество часов, чтобы найти «то самое». — Надоела работа, все идиоты, — бурчит приятель, кладет голову мне на плечо, а я так и ощущаю всю тяжесть вселенских катастроф. — Может нагрузку снизишь? Ты не пропускаешь пары, занимаешься хобби, работаешь, еще и на права учишься. Не много ли? — логично, как мне кажется, интересуюсь я. Субин то ли фыркает, то ли старается не плюнуть в меня, в этот раз берет мою ладонь в свою, переплетая наши пальцы. Я никогда не был тактильны, сейчас ничего не меняется. Но я всегда был терпилой. Это стало частью моей личности, из-за чего Ёнджун однажды накричал на меня, сказав, что я лишь усугубляю ситуацию и сам рою себе могилу. Потом мы обнимались с час, пока я не уснул. Я непроизвольно дергаю плечом, но одногруппника от себя не отгоняю, все же он устал и ему необходима поддержка, моя поддержка. Мы не говорим об этом. Мы вообще о многом не говорим — это стало негласным правилом, выверенным и отточенным до автоматизма. Я не спрашиваю, почему Субин каждый раз находит повод дотронуться, почему его ладонь ищет мою в толпе, почему он провожает меня до дома даже тогда, когда нам в разные стороны. Он не спрашивает, почему я смотрю на него иногда так, будто пытаюсь выучить наизусть, а потом вдруг обрываю себя и отворачиваюсь к окну. Мы удобны друг другу. Я — его тихая гавань, он — моя громкая отдушина. Система работает. Система не требует ревизии. Но сегодня вечером, когда я захожу в квартиру и на автомате открываю диалог с Ёнджуном, чтобы ответить на его сообщения про почки, система даёт сбой. Потому что я успеваю забыть, сколько километров между нами. Потому что его «как твои дела» звучит так, будто он стоит за дверью, а не где-то там, за тысячами километров, в городе, где сейчас, наверное, тоже идёт дождь. Или снег. Или что там вообще бывает в это время на другом конце страны. Я замираю посреди прихожей, так и не сняв кроссовки. Пальцы сами листают старые фото в диалоге. Ёнджун на фоне какой-то забегаловки, в расстёгнутой рубашке, с этой своей улыбкой, которая за четыре года так и не перестала выворачивать мне что-то в районе солнечного сплетения. Это фото ему скинула какая-то одногруппница, он переслал мне с подписью «смотри, какой я красивый, а ты там без меня пропадаешь». Я пропадаю. Да, пропадаю. В смысле, существую, но так, будто меня нет. Будто часть меня осталась там, в школьном коридоре, где он в последний раз сжал мою руку и сказал: «Ну чего ты, не навсегда же». А получилось — навсегда. Или почти навсегда. Потому что тысяча километров — это вам не шутки. Это невозможность прийти, когда хочется просто прижаться. Это сообщения, которые не успеваешь прочесть. Это попытки созвониться, которые срываются из-за учёбы, работы, жизни, которая не ждёт. Ёнджун: Ты сегодня какой-то грустный. Опять туман? Я усмехаюсь. Он помнит про туман. Он вообще много чего помнит — иногда мне кажется, что это единственное, что у нас осталось.

Я: Как всегда. У вас там как?

Ёнджун: Холодно Без тебя холодно) Я сглатываю. Он умеет говорить такие вещи — легко, как будто это не разрывает меня на части. Я так не умею. Я всегда взвешиваю слова, потому что боюсь сказать слишком много, боюсь показаться слабым, боюсь, что если я сейчас скажу «я тоже скучаю, так, что зубы сводит», то он поймёт, насколько всё плохо. Или — не поймёт. Или поймёт, но ничего не сможет сделать, и тогда нам обоим станет только больнее.

Я: Нормально всё будет

Ёнджун: Ты каждый раз так говоришь. Бомгю, когда ты в последний раз говорил, что тебе плохо? Я зависаю. Потому что это вопрос, на который нет хорошего ответа. Когда я в последний раз говорил, что мне плохо? Наверное, никогда. Или слишком давно, чтобы помнить. Я привык быть тем, кто слушает, а не тем, кто говорит. Тем, кто держит, а не тем, кого держат. Тем, кто удобен.

Я: Я не жалуюсь

Ёнджун: Это не жалоба. Это — быть человеком Я смотрю на эти слова, и они размываются, потому что глаза начинают предательски щипать. Чёрт. Я же не плачу. Я не плачу вообще, это правило, которое я установил для себя давно, ещё в школе, когда понял, что слёзы не решают проблемы, они только создают новые. Но Ёнджун всегда умел доставать до того слоя, где правила перестают работать.

Я: …Я скучаю

Пишу и сразу стираю. Потому что если отправлю — значит, признаю. А если признаю — значит, придётся что-то с этим делать. А что я могу сделать? Бросить всё и уехать за ним? У нас обоих учёба, работа, планы, которые мы строили порознь, потому что строить вместе было слишком страшно. Вместо этого я пишу:

Я: У меня всё хорошо. Ты там не болей

И сразу прячу телефон в карман, потому что знаю: если сейчас увижу его ответ, то точно сорвусь. Он же идиот, обязательно напишет то, что думает, а думать он, к его счастью, не умеет.

***

В дверь звонят. Я вздрагиваю, выпадая из оцепенения. На пороге — Субин. С мокрыми волосами (пошёл дождь, а он никогда не носит зонт), с пакетом еды из того китайского ресторанчика, который работает до полуночи, и с таким выражением лица, будто он пришёл не просто так. — Ты не отвечал на сообщения, — говорит вместо приветствия, просачиваясь мимо меня в коридор, потому что границы для него — понятие опциональное. — Я волновался. — Я просто ужин готовил. — На плите пусто, — он заглядывает на кухню и оборачивается, приподнимая бровь. — Врёшь плохо, Бомгюша. Я научу тебя врать лучше, если хочешь. Он ставит пакет на стол, достаёт коробки с лапшой и рисом, и только потом поднимает на меня глаза. В них — что-то новое. Что-то, чего я раньше не видел, или видел, но отказывался замечать, потому что заметить — значит признать, что система, которую я выстраивал годами, дала трещину. — Ты опять с ним переписывался, — это не вопрос. Это констатация. — С кем? — Брось, — Субин подходит ближе, и я чувствую запах дождя и его парфюма, который я запомнил ещё в первую неделю нашего знакомства, когда он сел за мою парту и сказал: «Ты выглядишь так, будто тебя никто не обнимал сто лет». — Я же вижу. Ты после разговора с ним всегда выглядишь так, будто вернулся с похорон. — Не говори так, — морщусь я. — А как говорить? — он скрещивает руки на груди, и я вижу, как напряжены его плечи. — Ты сидишь, смотришь в телефон, и тебя нет. Физически ты здесь, а на самом деле ты там, за тысячи километров, с человеком, который… Он замолкает, переводит дыхание. — С человеком, который сделал тебе больно, — заканчивает тише. — И продолжает делать, даже на расстоянии. — Он не делает мне больно, — возражаю я, но голос звучит неуверенно. — Он просто… он далеко. И я скучаю. Это нормально. — Нормально — скучать, — Субин кивает. — Ненормально — превращать свою жизнь в ожидание. Ты живёшь здесь, Бомгю. Я здесь. Учёба здесь. Работа. Твоя жизнь — здесь. А он… — Он тоже моя жизнь, — перебиваю я, и в голосе прорезается что-то острое, чего я сам от себя не ожидал. — Ты не понимаешь. У нас было… у нас всё было. И это не закончилось. Оно просто… приостановилось. Субин смотрит на меня долго, очень долго. В его глазах — что-то сложное, смесь понимания и боли, которую он пытается спрятать, но у него плохо получается. — Приостановилось, — повторяет он медленно, будто пробуя слово на вкус. — Бомгю, сколько можно приостанавливать? Год? Два? Пять? Ты будешь ждать, пока он решит, что ему снова удобно? — Он не… — Не удобно? — Субин усмехается, но в этой усмешке нет веселья. — А что тогда? Он уехал. Он оставил тебя. И теперь пишет сообщения про погоду и почки на деревьях, а ты сидишь и скучаешь так, что не можешь есть, не можешь спать, не можешь… Он замолкает, потому что я отворачиваюсь. Не выдерживаю. Потому что каждое его слово попадает туда, где и так всё болит, и я не знаю, как объяснить, что это не так просто. Что любовь не включается и не выключается по расписанию. Что тысяча километров — это не повод перестать чувствовать. — Извини, — говорит Субин тихо. — Я не должен был… — Нет, — я выдыхаю, провожу рукой по лицу. — Ты прав. Частично. Я действительно слишком много времени трачу на то, что было. Но я не могу просто взять и забыть его. Понимаешь? Субин подходит ближе. Останавливается в шаге от меня, и я чувствую тепло его тела, но он не касается — впервые за всё время он держит дистанцию. — Я не прошу забыть, — говорит он, и голос его звучит ровно, слишком ровно для того, кто только что едва сдерживался. — Я просто хочу, чтобы ты… чтобы ты иногда замечал, что здесь тоже есть кто-то. Кто-то, кто не уезжал. Кто-то, кто каждый день выбирает быть рядом. Не из удобства. Не потому что так сложилось. А потому что… Он замолкает. Я вижу, как движется его кадык, как он сжимает и разжимает пальцы, будто собирается с духом. — Я знаю, — тяжело выдыхаю я, а в груди отчего-то становится легче. С геометрией в школе не всегда ладилось, но отличить треугольник от другой фигуры я всяко в состоянии. Неприятно, что я был слишком высокого мнения о своих навыках конспирации. Разве я был настолько очевидным, реагируя на упоминания о лучшем друге? Или Субин просто слишком проницателен? Субин хороший, правда. Да, порой его гиперактивность утомляла, все же моя социальная батарейка к такому вот шторму не привыкла. Я не убираю взгляд. Субин замирает с открытым ртом, так и не договорив, и я вижу, как в его глазах что-то меняется — от напряжения к растерянности, от растерянности к чему-то такому, что мне становится страшно. — Ты знаешь? — переспрашивает он тихо. — Знаю, — киваю. — Наверное, знал давно. Просто… Я замолкаю, потому что объяснять это вслух сложнее, чем я думал. Как объяснить, что ты замечаешь всё, но делаешь вид, что не замечаешь, потому что заметить — значит признать, что ты кому-то нужен. А признать, что ты кому-то нужен, — это почти то же самое, что признать, что ты тоже можешь хотеть. Иметь право хотеть. Я так долго запрещал себе это право, что оно атрофировалось, как мышца, которой не пользуются. — Просто я не знал, что с этим делать, — договариваю я. — Ты… ты хороший, Субин. Ты правда хороший. И я боялся, что если признаю, то всё сломается. Что ты перестанешь быть просто… моим. Тем, с кем легко. Тем, кто не требует. Субин сглатывает. Я вижу, как двигается его кадык, как пальцы сжимаются в кулаки, как он борется с собой, чтобы не сделать шаг, который — я знаю — ему так хочется сделать. — И сейчас? — спрашивает он. — Ты поэтому сказал, что знаешь? Чтобы я отстал? Чтобы я понял, что это не взаимно, и перестал? — Нет, — выдыхаю я, и это слово выходит тяжелее, чем я ожидал. — Я поэтому сказал, чтобы ты знал, что я… что я вижу. Что я не слепой. Что я ценю. Просто… Я замолкаю, потому что дальше — самое сложное. — Просто я не умею переключаться, — говорю я наконец. — Я не умею просто взять и перестать чувствовать то, что чувствовал четыре года. Даже если эти четыре года — сплошное «приостановилось». Даже если я знаю, что это глупо. Даже если ты прав насчёт всего. Субин смотрит на меня. Долго. А потом делает то, что я совсем не ожидаю. Он смеётся. Тихо, как-то грустно, но смеётся, опускаясь на стул рядом с кухонным столом, и закрывает лицо руками. — Господи, Бомгю, — говорит он сквозь пальцы. — Ты даже когда признаёшься в том, что всё знаешь, умудряешься сделать так, что я чувствую себя полным идиотом. — Я не хотел… — Я знаю, — он убирает руки от лица, и я вижу, что он не плачет, но близок к этому. — Ты никогда не хочешь сделать больно. Это твоя главная проблема, ты в курсе? Ты так боишься сделать больно, что в итоге делаешь ещё больнее. Себе. Мне. Ему, наверное, тоже, хоть он там, за тысячу километров, и знать не знает. Я молчу. Потому что он прав. Он всегда прав в этих вещах, просто я не готов был это слышать. — Ты очень наблюдательный, и, конечно, я должен был догадаться, что ты меня видишь, — продолжает Субин, почему-то чуть тише, но все еще тарахтит, он часто срывается вот-так, когда нервничает, все же ОКР и тревожность не лечатся так просто. — Ты знаешь это, наверное, с того самого дня, когда я сел за твою парту и сказал, что ты выглядишь так, будто тебя сто лет не обнимали. И ты ничего не сделал. Ты просто… принял. Как принимаешь всё. Мои несуразные шутки, тысяча и одно увлечение, даже идешь есть на перерыве булки, хотя я прекрасно помню, что ты не фанат. — Я не… — Ты не просил, — перебивает он. — Я знаю. Ты вообще никогда ничего не просишь. Ты просто ждёшь. И позволяешь. Это хуже, чем если бы ты оттолкнул меня в первый же день. Потому что если бы ты оттолкнул, я бы перегорел, переболел, нашёл бы кого-то ещё. А ты просто был рядом. И я всё думал: ну почему? Почему он позволяет мне быть так близко, если не хочет? Почему он смотрит на меня так, будто я ему нужен, а потом смотрит в телефон, и его лицо становится таким, будто я ему не нужен вовсе? Я открываю рот, но не могу выдавить ни слова. Потому что он описывает всё то, что я сам в себе ненавижу. Мою вечную полумеру. Мою неспособность выбрать. Мою привычку быть удобным для всех, оставаясь неудобным для себя. — И сейчас, — Субин встаёт со стула, и я невольно делаю шаг назад, но он не приближается, он просто смотрит. — Сейчас ты сказал мне, что знаешь. И я… я не понимаю, Бомгю. Это «знаю, но ничего не будет»? Или «знаю, и мне нужно время»? Или ты сам не знаешь, что это значит, и просто сказал, чтобы я заткнулся? — Я не хочу, чтобы ты затыкался, — вырывается у меня, и я слышу, как голос дрожит. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Я не хочу… я не хочу быть там, за тысячу километров, с человеком, который… который не может быть здесь. Но я не хочу и забывать его. Я не хочу делать выбор, Субин. Я никогда не хотел делать выбор. Я просто хочу, чтобы… Я замолкаю, потому что не знаю, чего я хочу. Я никогда не знал. — Чтобы кто-то решил за тебя? — заканчивает за меня Субин, и в его голосе нет злости, только усталость. — Чтобы он уехал, и ты мог спокойно страдать, никого не подпуская? Чтобы я сделал первый шаг, чтобы ты мог сказать, что это не ты всё начал? — Нет, — говорю я, но это звучит неубедительно даже для меня. — Тогда что? Я смотрю на него. На мокрые волосы, на дурацкую футболку с динозавром, на руки, которые сейчас не касаются меня, хотя я знаю, как ему хочется. На то, как он ждёт. На то, как он устал ждать. Если честно, то я просто ждал, когда фоновый бьющийся звук о кафель, о котором Субин, очевидно, не думал, поглощенный моментом, затих. В этот момент я чувствую себя сволочью, не меньше. Но и в некотором роде победителем. Все же, даже не зная, что Субин вот так ворвется со своими громкими и давящими словами, я все равно найду лазейку и оттяну время. — Ванна свободная, можешь идти, — раздается за спиной Субина, в коридоре, я смотрю в глаза Кая, пытаюсь телепатически подать сигнал о помощи, может сжалится над несчастным соседом. — Субин, а ты откуда тут? Тот явно не ожидал подвоха. Странно, ведь Кай всегда дома, тем более поздний вечер. — Да вот, к Бомгю залетел поужинать, рядом был. — Тогда приятного аппетита, мешать не буду, пойду в комнату. — Спасибо. Кай исчезает в коридоре, и звук его шагов заглушается мягким хлопком двери. Я смотрю ему вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой ком — от облегчения, от вины, от того, что я снова сделал это. Снова выбрал не ответ, не объяснение, не правду, а удобную отсрочку. Субин стоит напротив, и я не смотрю на него. Я смотрю на коробки с едой, на остывающую лапшу, на свои руки, которые почему-то дрожат. — Черт, ты же весь промок, сейчас подожди, — я проношусь мимо него к ванной, чтобы взять полотенце. Подхожу впритык, смотрю в глаза, сглатываю. Мы же в метамодерне живем, можно и новые подходы использовать, нетипичные для бульварного романтика Чхве Субина. Накидываю полотенце тому на голову, перекрывая обзор, а сам разворачиваюсь на пятках и принимаюсь разогревать еду. — Вытрись, а то заболеешь еще, испортится идеальная посещаемость и ты будешь уже не настолько гипер идеальным, — фыркаю я, включая микроволновку. А этот снова ржет. Я и забыл, что меня окружают такие вот кадры. В итоге мы оба забиваем. Делаем вид, что попали под чары забвения от пара из ванной комнаты, который выпустил Кай, и все позабыли. Ну, почти. Потому что когда микроволновка издаёт характерный «динь», и я достаю коробки с лапшой, расставляя их на столе, я чувствую на себе взгляд Субина. Он стоит в дверях кухни, полотенце всё ещё накинуто на голову, моя футболка висит на нём мешком, и он смотрит так, будто я — головоломка, которую он никак не может разгадать. — Садись, — говорю я, отворачиваясь к плите, чтобы налить чай. — Еда готова. Он садится. Молча. Это так не похоже на него, что я на секунду замираю с чайником в руках, но потом заставляю себя двигаться дальше. Ставлю кружки, сажусь напротив, беру палочки. Мы едим в тишине. Не в той тяжёлой тишине, которая была до прихода Кая, а в другой — странной, будто между нами протянулась какая-то невидимая нить, и мы оба боимся её порвать. Субин ковыряет лапшу, не поднимая глаз. Я смотрю на его руки — на то, как он крутит палочки, как сжимает коробку, как напряжены его пальцы. И я понимаю, что этот разговор не закончился. Он просто замер. На паузе. Как всё в моей жизни. — Она вкусная, — говорит он наконец, и я вздрагиваю, потому что голос его звучит слишком громко в этой тишине. — Ага. — Ты не любишь такую. — Нормальная. — Ты не любишь, — повторяет он, и в его голосе появляется что-то знакомое — то самое упрямство, которое я так хорошо знаю. — Ты всегда берёшь с собой булки, когда мы идём в столовую. Потому что в этой лапше слишком много масла. Я забыл. Я хотел взять ту, которую ты любишь, но в том ресторане её не было, и я подумал, что ты не заметишь. Глупо, да? Я смотрю на него. На его лицо, которое сейчас выглядит не так, как обычно — не весёлым, не дерзким, а каким-то… уязвимым. — Это ты булки любишь, — поправляю я тихо. — А я беру их для тебя. Потому что ты вечно голодный после пар и забываешь поесть нормально. — Я облажался, да? — Не, это я разговаривать не умею, жуй давай, а то на последний автобус не успеешь и работать будешь на нашем балконе, потому что Кай рано ложится спать. — Это ты хороший, Бомгю. Я вздыхаю, отодвигая полупустую тарелку. — Ой, да все вы так говорите. Пошли, провожу на остановку.