В тени его одержимости

Он вернулся через две недели. Гермиона уже потеряла надежду. Она исхудала, осунулась, перестала есть и спать. Рон метался между раздражением и беспокойством, но она отмахивалась от него, как от назойливой мухи. — Ты больна, — сказал он в очередной раз. — Я вызову целителя. — Не надо, — ответила она безжизненно. — Я просто устала. Она сидела в лаборатории, глядя в стену, когда услышала шаги. Сердце пропустило удар. Она узнала бы эту походку из тысячи. Дверь открылась. На пороге стоял Теодор. Заросший щетиной, с тёмными кругами под глазами, в мятой рубашке. Но живой. Настоящий. Здесь. — Ты вернулся, — выдохнула она. — Ты звала, — ответил он просто. Она вскочила и бросилась к нему. Он поймал её, прижал к себе так сильно, что затрещали кости. — Прости, — шептала она, зарываясь лицом в его шею. — Прости меня, прости, прости... — Тш-ш-ш, — он гладил её по спине, по волосам, по щекам. — Я не должен был уходить. Я не должен был оставлять тебя. — Ты имел право, — она подняла на него заплаканные глаза. — Я сказала ужасные вещи. Я не думала так. Правда не думала. — Я знаю, — он поцеловал её мокрые ресницы. — Я всё знаю. Я чувствовал тебя через кулон. Каждую твою слезу. Каждую мысль. — Тогда зачем ты вернулся только сейчас? — Потому что мне нужно было понять, — он провёл большим пальцем по её губам. — Понять, смогу ли я жить без тебя. Не смог. --- **Первая ночь после возвращения: Голод** Он не стал ждать ночи. Не стал ждать, пока уснёт Рон. Он просто взял её за руку и повёл через сад, в свой дом. Среди бела дня. Не прячась. — Теодор, он увидит, — попыталась возразить она. — Пусть видит, — ответил он. — Пусть все видят. Мне плевать. Они вошли в его спальню. Теодор закрыл дверь, щёлкнул замком и прислонился к ней спиной, глядя на Гермиону голодными глазами. — Раздевайся, — сказал он хрипло. — Медленно. Я хочу смотреть. Она подчинилась. Расстегнула пуговицы на блузке, медленно стянула её с плеч. За ней последовала юбка, бельё. Она стояла перед ним обнажённая, не прячась, не стесняясь. — Красивая, — выдохнул он, пожирая её глазами. — Самая красивая женщина на свете. — Твоя, — ответила она. — Только твоя. Это слово сломало в нём последний барьер. Он набросился на неё, как голодный зверь. Прижал к стене, впился губами в шею, кусая, засасывая, оставляя метки. Она вцепилась в его волосы, запрокидывая голову, подставляясь под его безумные ласки. — Я чуть не сошёл с ума без тебя, — рычал он, покрывая поцелуями её грудь. — Не спал. Не ел. Только думал о тебе. — Я тоже, — стонала она. — Я тоже, Тео... Он подхватил её на руки и швырнул на кровать. Навис сверху, разрывая на себе рубашку. Пуговицы разлетелись по комнате. — Сейчас я возьму тебя, — прохрипел он. — Сильно. Грубо. Долго. Ты готова? — Да, — выдохнула она. — Всегда готова. Он вошёл в неё без прелюдий, одним резким движением. Она вскрикнула — от боли и наслаждения. Он замер на секунду, давая ей привыкнуть, а потом начал двигаться. Быстро. Глубоко. Исступлённо. — Моя, — твердил он в такт движениям. — Моя Гермиона. Моя женщина. Моя жизнь. — Твоя, — вторила она, царапая его спину. — Твоя, твоя, твоя... Она кончила первой, с криком, который он заглушил поцелуем. Он кончил через несколько секунд, содрогаясь всем телом и утыкаясь лицом в её грудь. Какое-то время они лежали неподвижно, ловя ртом воздух. Потом он поднял голову и посмотрел на неё. — Я люблю тебя, — сказал он просто. — Безумно. Навсегда. До гроба. — Я знаю, — она погладила его по щеке. — Я тоже тебя люблю. Прости, что поняла это так поздно. — Главное, что поняла. --- **Вторая ночь: Исцеление** Он не мог насытиться ею. Второй раз они занялись любовью через полчаса — медленно, нежно, почти благоговейно. Он целовал каждый дюйм её тела, шептал слова любви, гладил волосы. — Я так боялся тебя потерять, — признался он, лёжа рядом и водя пальцем по её животу. — Когда ты сказала те слова... у меня внутри всё оборвалось. — Прости, — прошептала она. — Я сказала, чтобы сделать больно. Потому что мне самой было больно. — Почему? — Потому что я запуталась, — она повернулась к нему. — Потому что люблю тебя и ненавижу за эту любовь одновременно. Потому что ты разрушил мою жизнь и сделал её единственно возможной. — Я понимаю, — он поцеловал её в лоб. — Я слишком многого хотел от тебя слишком быстро. Ты не была готова. — А теперь готова. — Теперь да, — он улыбнулся. — Я чувствую. Он спустился ниже, целуя её грудь, живот, бёдра. Раздвинул ноги коленями и припал губами к самому сокровенному месту. — Что ты делаешь? — выдохнула она. — Поклоняюсь, — ответил он между поцелуями. — Моя религия, помнишь? Она забыла, как дышать. Его язык выписывал узоры, доводя её до исступления. Она вцепилась в простыни, выгибаясь, забыв, где находится. — Теодор... — Молчи, — прошептал он. — Просто чувствуй. Она чувствовала. Всё. Его губы, его язык, его руки на её бёдрах. Его любовь. Его безумие. Его одержимость. Она кончила с тихим всхлипом, рассыпаясь на атомы. Он поднялся, удовлетворённый, и лёг рядом, прижимая её к себе. — Ты не представляешь, как я счастлив, — прошептал он. — Просто лежать вот так. Обнимать тебя. Знать, что ты никуда не убежишь. — Никуда, — пообещала она. — Только если ты сам не прогонишь. — Никогда. --- **Третья ночь: Игра в опасность** — Сегодня мы пойдём к тебе, — сказал Теодор на третью ночь. Гермиона замерла. — Зачем? — Затем, что я хочу трахнуть тебя в твоей постели, — его глаза блеснули безумным огнём. — Пока Рон спит рядом. — Ты уже делал это. — Мало, — он усмехнулся. — Я хочу снова. Хочу видеть его лицо, когда он проснётся и увидит. — Ты обещал не трогать его. — Я не трону, — он погладил её по щеке. — Просто хочу, чтобы он знал. Подсознательно. Чтобы ему снились кошмары, в которых его жена принадлежит другому. — Ты безумен. — Ты уже говорила. Она не стала спорить. Потому что внутри неё тоже жило это безумие. Желание быть пойманной. Желание, чтобы тайна стала явью. Они перешли через сад в полночь. Рон спал, раскинувшись на кровати, посапывая. Теодор уложил Гермиону рядом с мужем. Сам лёг с другой стороны. — Разбуди его, — прошептал он. — Поцелуем. Она наклонилась к Рону, коснулась губ. Рон заворочался, что-то пробормотал. В этот момент Теодор прижался к ней сзади, вошёл в неё медленно, глубоко. Рон открыл глаза. Увидел жену, целующую его. И почувствовал движение — чужое, ритмичное. — Что за... — начал он. — Тш-ш-ш, — прошептал Теодор из-за спины Гермионы. — Спи. Это сон. Рон моргнул и провалился обратно в сон. Гермиона закусила губу, содрогаясь от движений Теодора. Это было безумие. Это было неправильно. Это было лучшее, что случалось с ней в жизни. — Ты моя, — шептал Теодор, двигаясь в ней. — Всегда была моей. Всегда будешь. — Твоя, — отвечала она. — Только твоя. Они кончили почти одновременно, замирая в тишине, слушая храп Рона в двух футах от них. Потом Теодор вышел, привёл её в порядок, поцеловал в лоб и исчез в темноте. Гермиона лежала рядом с мужем, чувствуя, как внутри разливается тепло от только что пережитого. И улыбалась в темноту. --- **Четвёртая ночь: Ритуал связи** — Я хочу кое-что сделать, — сказал Теодор, когда она пришла к нему на четвёртую ночь. В руках у него был нож. Небольшой, серебряный, с рунами на лезвии. — Что это? — насторожилась Гермиона. — Древний ритуал, — объяснил он. — Связывает души навечно. Мы смешаем кровь, и никто и ничто не сможет нас разлучить. Даже смерть. — Это опасно? — Всё, что связано с любовью, опасно, — он улыбнулся. — Но я хочу быть с тобой не только в этой жизни. Во всех. Она протянула руку. — Делай. Он надрезал её ладонь — аккуратно, чтобы не сильно больно. Потом свою. Соединил их руки, смешивая кровь. — Повторяй за мной, — сказал он. — Клянусь своей кровью быть с тобой в жизни и смерти. В боли и радости. В безумии и покое. — Клянусь, — повторила она. — Ты — моя единственная, моя последняя, моя вечная. — Ты — мой единственный, мой последний, мой вечный. Раны затянулись мгновенно. На ладонях остались тонкие шрамы — такие же, как у него. — Теперь мы связаны, — сказал Теодор, глядя на неё с благоговением. — Навсегда. — Покажи мне, что это значит, — попросила она. Он показал. Они занимались любовью всю ночь. Медленно и быстро. Нежно и грубо. На кровати, на полу, у стены, на подоконнике. Он входил в неё снова и снова, как будто не мог насытиться. Под утро, когда они лежали обессиленные, он прошептал: — Я чувствую тебя. Каждую твою эмоцию. Каждую мысль. Ты теперь часть меня. — Я знаю, — она прижалась к нему. — Я тоже чувствую. Кулон на шее горел жаром, соединяя их сердца. --- **Утро после ритуала** Гермиона вернулась домой на рассвете. Рон ещё спал. Она залезла под одеяло, прислушиваясь к себе. Внутри было странное спокойствие. Как будто она наконец нашла своё место в мире. Кулон на шее пульсировал в ритме сердца Теодора. Она чувствовала его счастье, его усталость, его любовь. — Я люблю тебя, — прошептала она беззвучно. И почувствовала ответ — тёплую волну, окутавшую её с головы до ног. — Я знаю, малышка. Я всегда знал. Рон заворочался, открыл глаза. — Доброе утро, — зевнул он. — Хорошо спала? — Лучше не бывает, — ответила Гермиона, и это была чистая правда. — Пахнет странно, — Рон принюхался. — Как будто... дымом и полынью? — Тебе показалось, — она улыбнулась. — Вставай, я сделаю завтрак. Рон ушёл в ванную. Гермиона подошла к окну. Теодор стоял на чердаке. Увидев её, он прижал руку к сердцу и поклонился — медленно, театрально, как всегда. Она улыбнулась и прижала руку к кулону. Безумие продолжалось. И оно было прекрасным.