Лебяжье

      — Вы, Александр Львович, любите, чтобы побольше? — спросил Кречетов и сам подлил учителю в кофе сливок.       Полунов смутился и переглянулся с Екатериной Михайловной и Анной Степановной. Первая весело приподняла брови, а вторая ласково улыбнулась. Полунов незаметно показал Ване стереть над губой сметану, с которой он ел ржаной коржик, но Екатерина Михайловна увидела и развеселилась еще больше. В отсутствие Марьи Дмитриевны, завтракавшей у себя, молодежь беспричинно смеялась, а Полунов с Анной Степановной напускали на себя притворно серьезный вид и делали воспитанникам пустые замечания. Даже полковник, до недавнего времени пренебрегавший завтраком, поглядывал поверх своего вечного газетного чтения и насмешливо фыркал, крутя щегольской ус.       — Я подписываюсь на комплект французских газет, — заявил вдруг Кречетов. — Кто-нибудь хочет тоже что-то выписать? Катя, между прочим, "Северная пчела" вот ругает "Отечественные записки". Может быть, они лучше твоей "Библиотеки"?       Катя устремила на Кречетова удивленные глаза и перевела их на Анну Степановну. Было видно, что она ничего не думает о современных журналах. Тогда Кречетов спросил гувернантку:       — Что скажете, Анна Степановна?       — Пожалуй, можно было бы вместо "Библиотеки" "Современник"... — неуверенно сказала Анна Степановна. — Только я должна буду вперед барышни читать. И не будет ли барыня против этого?       — "18 картинок парижских мод" — процитировал Кречетов объявление. — Нет, пожалуй, не будет. А вы, Александр Львович, какие газеты читаете?       — Я не интересуюсь политикой... — робко улыбнулся Полунов.       — Мне казалось, у людей, подобных вам, должны быть какие-то политические убеждения, — заметил Кречетов немного извиняющимся тоном.       Полунов пожал плечами.       Лицо Кречетова изобразило вежливое понимание ("Не вдумались еще или уже устали?" — удержал он слишком язвительную реплику), но Полунову подумалось, будто за ним прячется разочарование. Он смутился и принялся за кофе: ему действительно очень нравился кофе с деревенскими сливками. Однако мучила досада: он вовсе не собирался объяснять ни про свою учебу, что называется, на медные деньги, ни про старушку мать в Твери, которая во всем себе отказывала, чтобы послать ему лишнюю копеечку в Петербург, ни про то, как отец дослужился уже стариком до потомственных дворян, ни про сокращение количества студентов, случившееся ровно в год, когда Полунов поступал на курс. Он мог бы прибавить, что был знаком с некоторыми из кружка Петрашевского и что во время объявления приговора им понял, что его мать не переживет, если подобное придется испытать ему, Полунову: повешенье, замененное Сибирью — за дело ли или за философскую болтовню. Все это промелькнуло в его голове, и он решил за лучшее молчать.       — То-то вы тоже с жадностью читаете "Пчелку", — иронически продолжил Кречетов. — Каких новостей ждете?       — Но я читаю только из общего интереса, — оправдывался Полунов. — Привык. В Петербурге все ее читают.       — Ну будет, Александр Львович, простите меня, не хотел задеть, — вдруг примирительно сказал Кречетов и дружески похлопал его по плечу. Полунов вздрогнул и смутился.       — Александр Львович, а давайте сегодня устроим прогулку? Такое солнце! — предложил Ваня, явно желая переменить тему разговора.       — Вместо уроков? — со значением спросил Кречетов. Ваня потупился. Полунов уже заметил, что Кречетов любит общество детей и добр к ним. То ли его природная сдержанность и суровость позволяли пробиться наружу душевной теплоте, то ли суровость эта была — тщательно оберегаемая маска, но только все равно доброта чувствовалась. Особенно это знала Катя, которую совершенно не пугало хмурое лицо отца и которая чувствовала его, как барометр чувствует погоду. Вот и сейчас она, широко улыбаясь, смотрела на Кречетова, будто ничуть не сомневалась в его решении.       — После уроков вместе пойдем к озеру, обед пропустим, — сказал полковник.       — Ура! — Катя и Ваня не вскочили из-за стола только благодаря усилиям Полунова и особенно страшной гримасе Анны Степановны.       — Катя, — продолжал Кречетов, — скажи на кухню насчет обеда и вели, чтобы подали пирожков каких-нибудь и кислого молока. А то знаю я, какой аппетит вызывает учеба.       — Спасибо, папа! — звонко сказала она и поднялась из-за стола. — Спасибо! — Ваня вслед за Катей скрылся из столовой.       Анна Степановна поспешила за ними. Полунов с затаенным вздохом допил последний глоток кофе.       — Погодите, Александр Львович, — остановил его Кречетов. — Там снег, грязь. Ваши городские ботинки не годятся. Я скажу Матвею, он найдет вам мои старые сапоги.       — Михаил Павлович, я, право... — замешкался Полунов и отчаянно покраснел.       — Не спорьте, пожалуйста, — Кречетов дернул рукой, будто снова хотел дотронуться до плеча Полунова, и закончил. — Идите.       В натуре Полунова не было привычки спорить, поэтому, пока Ваня после уроков подкреплялся пирожками, сам он примерял полковничьи сапоги. Они были велики, но Полунов это поправил с помощью толстых носков, которыми его уже успела одарить Анна Степановна. Рассматривая сапоги, Полунов вспомнил хромоту полковника. Они были целы и недавно подбиты, левый был изношен гораздо сильнее правого — за исключением носа, который остался совсем твердый и немного жал.       Одна из боковых аллей сада уходила в лес и была еще вся покрыта рыхлым снегом, талым и хрустящим, засыпанным сосновыми иглами. Солнце светило немилосердно, и от белизны снега было больно глазам. Канавы по бокам дороги были полны прозрачной талой воды и утонувших бурых листьев. Ручей изгибался среди сугробов, промывая в них замысловатые гроты и тоннели. Пахло весной, и запах лесной весны нравился Полунову гораздо больше, чем запах весны петербургской, навозной и нечистой. Было тепло, и Полунов снял свои нитяные перчатки.       Вышли к озеру, берег которого уже совсем очистился от снега. На сырой холодной земле появились какие-то цветы: белые и желтые. Екатерина Михайловна назвала их дубровником и мать-и-мачехой. Волчок возбужденно обнюхивал каждую кочку. Крестьяне невдалеке разбрасывали на берегу кучи соломы.       — Зачем это? — спросила Анна Степановна.       — Для гнезд лебедей, — ответил Кречетов.       — То есть в Лебяжем правда есть лебеди? — спросил Полунов, думавший, что поэтические имена усадеб обычно ничего не значат.       — Конечно, — заверил Кречетов. — Мы им гнезда. Они нам — пух. Как вы, например, Александр Львович, находите свои перину, подушки и одеяло? Мягки ли? – с улыбкой спросил он.       — Мягки, — согласился Полунов.       Дети и Анна Степановна отошли смотреть шмеля, а Кречетов завел разговор о Ванином учении.       — Он ничем не интересуется, — с сокрушенным вздохом развел руками Полунов. — И думаю, это не следствие жизненных потрясений, а таков характер Ивана Федоровича. Он добрый и внимательный юноша, но науки, требующие прилежания, ему не даются.       — Что же его занимает? – спросил Кречетов с неудовольствием.       — Да вот, как сейчас, ерунда какая-нибудь вроде шмеля или бабочки. Всех собак и кошек в доме подкармливает.       Кречетов нахмурился еще более.       — Читает что-нибудь по своему желанию? — спросил он.       Полунову пришлось признать, что Ваня имеет страсть к бессистемному чтению.      — Его занимают французские книги прошлого столетия, комедии и романы.       — Вот как? — судя по кислому лицу полковника каждый следующий ответ учителя нравился ему все менее. — Коцебятина, значит.       Полунов смешался и постарался оправдать своего ученика:       — Конечно, как всякий мальчик его возраста, он, я почти уверен, бросается на разные двусмысленные и растрепанные сцены, но они не занимают его особенно. Он часто бросает читать на середине, и я ни разу не видел, чтобы он перечитывал какую-нибудь книгу.       — Ну, вы и по-русски читайте с ним что-нибудь, — попросил Кречетов. — Онегина там что ли сейчас читают? Или нет? А чистописание?       — Сносно, — выдавил из себя Полунов.       — Как нехорошо! — посетовал Кречетов и сильнее налег на свою трость, вдавив ее в жидкую почву. — Не быть ему ни писарем, ни студентом. Пойдет по военной.       — Но, Михаил Павлович, ведь и вы служили, — с удивлением заметил Полунов.       — В том-то и дело, в том-то и дело…       Светлые густые брови полковника сходились у него над переносицей, на щеках играли желваки. Взгляд Кречетова остановился на голых руках Полунова, и бедный учитель замер, ожидая, что он спросит: "Вы не носите перчаток?" — и в этом вопросе будет вежливо-холодное аристократическое удивление, унизительное и отвратительно-вежливое.       Полунов привык сторониться аристократов, он болезненно воспринимал чужое снисхождение и презрение, малейшие признаки которых видел в обхождении более родовитых и богатых людей. В ранней молодости он был недоверчив до мнительности. В университете Полунов посещал кружки поповских детей, хоть и не всегда понимал их слишком особенной учёности. Он легко сходился с людьми, его любили сокурсники и профессора, но он сам сторонился их, и сколько раз было, что разгоревшаяся было дружба хирела и гасла без необходимых усилий с его стороны. У него было мало привязанностей. Нелюдимость, отсутствие привычки к разговору приводили к неуместной откровенности, а она — к еще большей замкнутости.       Из раздумий их вывел звонкий голос Екатерины Михайловны:       — Смотрите, одна лягушка едет на другой!       Полунов имел догадку, что лягушки не зря так ездят и что есть веская причина этому, объяснять которую девице, однако, ему совсем не хотелось. Судя по покрасневшим ушам Вани, он тоже знал эту причину.       — Они всегда так делают весной, — быстро сказал Ваня и обратил внимание кузины на коричневую бабочку.       Бабочка медленно расправляла крылья, будто в полусне, и грелась на солнце. Все встали вокруг нее.       — Aglais urticae, — сказал Ваня. — Крапивница. Жаль, не взяли сачок. Я мечтаю о коллекции бабочек.       — Интересно, — сказал Кречетов и лицо его немного посветлело. — Не знал. А ты, Катя? Ты о чем мечтаешь?       Екатерина Михайловна задумалась.       — Сейчас мне бы хотелось научиться так хорошо петь и играть на фортепиано, как Анна Степановна, – ответила она.       Гувернантка раскраснелась от удовольствия и с улыбкой шепнула на ухо воспитаннице благодарность.       — А вы? — спросила у нее Екатерина Михайловна.       Полунов подумал, что наедине они наверняка говорят друг другу “ты”. Анна Степановна улыбнулась слегка печально, даже снисходительно. Еще минуту назад они сами себе казались подругами, но этот вопрос прочертил между ними непреодолимый рубеж.       — Я бы очень хотела знать, кто были мои родители, — тихо призналась Анна Степановна. — Просто знать.       Все задумчиво молчали.       — Александр Львович? — спросила Катя.       — Да? — откликнулся он.       — А вы?       — Я успел подготовиться, — признался он. — Я мечтаю о научной поездке в Германию, но, к сожалению, паспортов на это теперь не дают и границы закрыты.       — Закончится война, и поедете, — сказал Кречетов и с иронией прибавил. — А говорили, что не интересуетесь политикой.       Полунов досадливо покачал головой, надеясь, что полковник не продолжит своих размышлений. И он не продолжил.       — Теперь ваша очередь, папа, — сказала Катя.       Все обратились к нему. Кречетов помедлил, как будто не решаясь и стыдясь.       — Я... не хочу ничего для себя, — начал он. — Я в общем-то пожил, повидал, положение мое едва ли могло бы быть лучше. Наверное, мои слова покажутся вам высокопарными, — быстро добавил он, — но мои мечты обращены к вам, — он кивнул Кате и Ване, — к друзьям, к тем, кто от меня зависит, к России наконец.       — Браво! — воскликнула Анна Степановна.       — Хорошо сказано, — подхватил Полунов, и не подозревавший до этого в Кречетове оратора.       Обратно шли в молчании. Полунову оно казалось неловким, но, вглядываясь в лица своих спутников, он видел, что каждый погружен в свои размышления и наблюдения. Вскоре оказалось, что он идет с полковником, который отстал от детей, играющих с собакой, однако же непохоже было, чтобы это случилось от усталости. Они шли вдоль просеки, влажная земля чавкала, иногда утягивая ногу по щиколотку, ветра совсем не было, в вышине чирикали какие-то птицы.       — Похоже на плавание в пруду, — вдруг сказал Кречетов и остановился, оглядывая деревья.       — Простите? — не понял Полунов.       — Мы идем и проходим неподвижные пласты воздуха. Одни совсем прогреты, другие холодны, — объяснил Кречетов. — Так в пруду вечером вода сверху теплая, а на глубине холодная, и приходится стараться плыть по самой поверхности. Или, наоборот, нырять, желая охладиться. Вы умеете плавать? — вдруг спросил он.       — Да, немного, — растерянно ответил Полунов.       — Замечательно, у нас на нижнем пруду есть место для купания. Там мостки, тень от деревьев, но нет травы и мало комаров. С одной стороны мелко, с другой — глубоко, хоть головой вниз прыгай.       Полунов молчал. Ему было и лестно, и непонятно такое внимание полковника. Он решился заговорить с ним:       — Вы сегодня упрекнули меня в отсутствии политических взглядов, — Кречетов бросил на него быстрый настороженный взгляд, но Полунов продолжил. — Я наконец нашелся, как мне стоило вам ответить.       — Простите меня ради бога, Александр Львович, я повел себя бестактно, — сказал Кречетов с искренним раскаянием. — Я не имел на это никакого права. С вами так нельзя, вы не терпите насмешки. То, что вы молчите в ответ, меня не обманывает.       — Нет-нет, ничуть, — возразил Полунов, не ожидавший извинений и смущенный наблюдательностью полковника. — То есть, вы правы, я… Я только хочу сказать, что сознательно отказался иметь какие-либо взгляды на политику. Они подразумевают действие. Иметь политические взгляды, как мне думается, — значит быть готовым стать Сцеволой или Катоном. Но — нужно быть честным — я не чувствую в себе сил к этому. Не каждый рождён быть героем.       Полунов умолк. Они шли медленно и молчали. Казалось, Кречетов выбился из сил.       — Вы удивили меня, — наконец сказал полковник, остановившись и обернувшись лицом. — Спасибо за вашу откровенность. Я сожалею, что иронизировал над вами. Не каждый способен так критично взглянуть на себя.       — Ну что вы... — растерялся Полунов и махнул рукой, призывая идти дальше. На ходу, не глядя собеседнику в лицо, ему говорилось легче. — Иногда мне кажется, что я боюсь того, что люди считают реальной жизнью. Область моего интереса в математике значительно дальше от нее, чем даже поэзия. И я рад, что, занимаясь работой, я могу уйти от забот и страданий. И особенно от моральных дилемм. Я знаю, это филистерство, но... — он развел руками и замолчал, смутившись своей тирады.       — Почему вы хотите заниматься наукой? — вдруг спросил Кречетов. — Не поймите неправильно, — прибавил он, — мне просто любопытно, что вами движет. Мореплаватели, которых я встречал, — ученые люди совсем не такого толка, как вы.       Полунов отвечал немного задумчиво, но охотно. Было заметно, что он больше не тяготится компанией полковника.       — Знаете... Это обычно случается около момента защиты диссертации. Немного до или немного после него. Становится понятно, может ли кандидат придумывать свои, оригинальные идеи или только повторять зады. Конечно, под наукой понимают почти только одни естественные науки, которые развиваются эмпирически. Наверное, весь наш век будет веком эмпирического развития и естественных наук. Но... да простят они меня, резать лягушек, трупы, описывать пингвинов, бабочек и береговые линии — не значит быть ученым. Быть ученым — это значит мыслить особым способом. Это особенно понятно в науках, далеких от практической пользы.       — В математике? — догадался Кречетов.       — Да. Наверное, еще в музыке. Могло бы быть в словесности и философии, но они у нас теперь не самостоятельны, а... простите, наверное, мне не стоило... — запнулся Полунов.       — Нет-нет, что вы, пожалуйста, продолжайте! — возразил Кречетов. — Мне очень интересно.       Но Полунов молчал. И тогда Кречетов предположил:       — Вы хотели сказать, что наша словесность и ее партии заменяет нам политические партии иных стран? — Полунов взглянул удивленно и кивнул. — Мысль эта не нова. Ну да это и правда, к сожалению.       Они прошли некоторое время в молчании.       — Надо почаще вас выводить, — заключил Кречетов. — Ведь вы городской, вам все тут чуждо. А тут много прекрасного. Я сам не всегда жил в деревне, могу понять вас. Вы знали, например, что елки съедобны?       — Вы имеете в виду, как съедобны, например, лебеда или солома? — уточнил Полунов, имея в виду, что чего только ни положит в свой хлеб голодающий.       — Нет, — улыбнулся Кречетов. — Весной на кончиках еловых веток появляется новая поросль. Пока она не огрубела, она очень приятна на вкус. Необычно, конечно, но приятно. Скоро уже появится, попробуете.       Полунов, еще не до конца веря в съедобность еловых побегов, улыбнулся в ответ на слова полковника и вдруг поймал себя на том, что улыбается ничуть не из вежливости, а так, как улыбнулся бы доброму приятелю.       На рассвете Полунов проснулся от странного звука. Это был не то скрежет, не то крики. Со сна ему показалось, что звук доносится из Ваниной комнаты. Вспомнив про горничную, он мгновенно пробудился и, запахнувшись в архалук, вышел в коридор и приоткрыл дверь Ваниной комнаты. Шторы не были задернуты, и серый рассветный свет заполнял спальню. Ваня лежал на спине, закинув руку за голову и приоткрыв рот. Он дышал с присвистом и по временам громко всхрапывал. Полунов уже хотел было выйти, когда Ваня пробормотал что-то во сне, откинул одеяло, и стало видно, что его рубашка задралась и перекрутилась вокруг талии. Полунов замер; он уже видел больше, чем ему следовало бы. Когда Ваня перевернулся на живот и заелозил бедрами, Полунов отступил в темный коридор и прикрыл дверь, молясь, чтобы ничего не скрипнуло и не разбудило Ваню.       Полунов подошел к окну и долго смотрел на неприглядный, голый пейзаж: еще без зелени, уже почти без снега. Он разглядывал лестницы и постройки во дворе, о которых и не подозревал еще неделю назад, потому что они были скрыты снегом. Он думал, что, как постепенно местность появляется перед его глазами из-под снега, так и жители этого дома медленно раскрываются перед ним. Над лесом со стороны озера он заметил силуэты больших птиц: это их крики разбудили его.