FPE: КОШМАРЫ СТАНОВЯТСЯ РЕАЛЬНОСТЬЮ

Эбби с Ланой вышли пройтись, потому что их напрягала атмосфера этого дня, Солнце в тот день было обманчиво щедрым. Оно заливало парк золотым, ни к чему не обязывающим светом, который стирает тени и память. Воздух пах травой и мороженым — нормальными запахами, казавшимися теперь роскошью. Эбби и Лана шли по аллее. Это была не прогулка, а попытка вдохнуть призрак той жизни, где главной заботой была скука на уроках. Они молчали. Любое слово могло сорвать хрупкий гипс нормальности Именно тогда Эбби увидел его, На скамейке у фонтана, залитый солнцем, сидел Эдвард Он был неузнаваем В светлой футболке с глупым принтом, в кепке. Он сидел, откинувшись, и смотрел в небо. А потом с его губ сорвался смех, не хриплый смех маниакала. Чистый, почти детский, Он следил за облаком или птицей и радовался, как ребёнок. Лана почувствовала напряжение Эбби. Её пальцы сжались. Шрам на груди дрогнул — Не смотри, — тихо выдохнул Эбби, беря её за локоть. — Идём. Они прошли мимо. Не ускоряясь. Их спины чувствовали его присутствие — острое, как лезвие, завёрнутое в вату Эдвард, казалось, их не заметил. Он помахал рукой голубке, его лицо озаряла широкая улыбка невинности. Он был поглощён своим счастьем. И в этом был главный ужас Когда они вышли из парка, Лана прошептала: — Это… что это было? — Не знаю, — голос Эбби был плоским. — Но это хуже, чем если бы он шёл с ножом. Он готовится к чему-то большому. И это… его последняя репетиция счастья Он обернулся. Сквозь листву было видно скамейку. Эдварда уже не было. На его месте лежала только смятая бумажка от мороженого, которую ветерок катал по асфальту. Но в воздухе, сладком от цветов, Эбби уловил едва заметный шлейф — запах свежих чернил и медной монеты Предвкушение. Пир перед бурей. Их последняя прогулка закончилась. Начинался новый этап, подготовка, жизнь или смерть --- В квартире Ланы их ждали дневник Элеоноры Грейс и банка с золотыми чернилами. Они мерцали на столе тихим, тёплым светом, словно пойманное солнце. — Они тёплые, — сказал Эбби, касаясь стекла. — Как живое, — закончила Лана. Она смотрела не на чернила, а куда-то внутрь себя, Шрам под майкой слабо ныл. — Я чувствую, как они отзываются. Там, внутри. Будто что-то перестраивается. Эбби видел её новую, призрачную бледность, тени под глазами. Победа в архиве была пирровой. Они получили ключ, но что-то в Лане надломилось, став проводником. — Мы не можем просто сидеть, — тихо произнёс он. — Эдвард… — Эдвард уже идёт, — перебила она. В её голосе дрожала стальная уверенность — Он почувствовал это. Как щелчок. Он знает, что у нас есть то, что может всё испортить, И вот тогда они принялись работать Они начали пробовать влить в Лану золотые чернила, но те что были в груди Ланы будто уходили назад, не хотели что бы золотые чернила коснулись их И вот, наконец то, эбби вылил капельку в грудь Ланы, резко черныльная дыра в груди превратилась в золотую, и засветилась, как будто маячок, а потом чернила вновь стали черными Но вдруг комната погрузилась в полумрак, где единственным источником света были золотые чернила, отбрасывавшие на потолок пляшущие тени. Тишина стала громкой. В этот раз они точно знали, ОХОТА НАЧАЛАСЬ Первым признаком была муха, Одна, крупная, с синим брюшком. Она билась о стекло банки с чернилами, настойчиво, монотонно. Тук-тук-тук Потом их стало десять Они заползли из щелей в полу, с потолка, вылетели из вентиляции. Рой, густой, гудящий, осаждающий банку. — Что за… — начала Лана, но её слова будто утонули Стены заплакали, Не водой. Густыми, чёрными каплями, которые стекали по обоям, оставляя за собой блестящие, липкие дорожки, запах ударил в нос — тот самый, сладковато-прогорклый, из архивов, из подвала, из горла Оливера. Он был здесь. Он был в самом воздухе. Лана вскочила, схватив банку. Её руки дрожали, но сцепление было мёртвым. — Надо… надо рисовать. Сейчас. Пока он не собрался. — Рисовать что? — Эбби озирался. Тени в углах комнаты густели, — У нас нет плана! — План — выжить! — крикнула она, и в её глазах вспыхнуло то самое золотое мерцание, что было в архиве. — Он боится чистоты? Я дам ему чистоту! Она окунула палец в банку. Золотая субстанция обволокла кожу, тёплая и пульсирующая, Она поднесла палец к стене, к потоку чёрных слёз. И в этот миг дверь в квартиру исчезла Не была взломана. Она растворилась, замещённая гладкой, чёрной, безликой стеной. Окна постигла та же участь. Они оказались в совершенной ловушке. Склепе из собственного кошмара. Из чёрной стены напротив них проступила улыбка, Та самая. Широкая, белая, нарисованная на пустоте. А под ней — силуэт Эдварда, будто вырезанный из самой тьмы. Он был без кепки и майки. В его руках сверкал длинный, изогнутый ритуальный нож, с которого капали чёрные капли. — Добрый вечер, кролики, — его голос звучал торжественно, как будто из динамиков по всему помещению. — Владыке наскучило ждать. Пора закругляться, он очень голоден Лана, не отводя от него взгляда, провела пальцем по стене. Золотая линия вспыхнула, как раскалённая проволока, разрезая чернильную плесень. Там, где она прошла, стена вскрикнула — не звуком, а вибрацией, от которой задребезжала посуда в шкафу. Эдвард замер. Его улыбка стала ещё шире, почти разрывая чернильную маску лица. — О? Уже играетесь? — Он сделал шаг вперёд, и его форма потекла, сливаясь с тенью на стене, чтобы возникнуть в другом углу, ближе. — Мой господин позволил мне… порезвиться с вами перед главным актом. В награду за усердие. Эбби отшатнулся, натыкаясь на стол. Его рука нащупала единственное, что могло стать оружием, — тяжёлое стеклянное пресс-папье, Бесполезное. Но он сжал его. — Что ты от нас хочешь? — голос Эбби сорвался, но он не опустил глаз. — Хочу? — Эдвард рассмеялся, и в смехе зазвенели голоса душ безумия. — Я уже всё получил. Ваш страх. Ваше знание. Вашу беспомощность. Сейчас мне нужен только финальный штрих. Ваши души, поданные на серебряном блюде. Лана провела вторую линию, крест-накрест с первой. Золотой крест запылал, и комната наполнилась жаром, как от открытой печи. Чернила на стенах вокруг него вскипели и отступили, обнажив на мгновение кусок обычных обоев с цветочками. Эдвард взвыл. Но не от боли. От восторга — ДА! Вот это сила! Чистота! — Он исчез и появился прямо перед Ланой, его лицо было в сантиметрах от её. — Отдай это мне! Он достойнее оценит этот дар! Его рука с ножом взметнулась. Эбби, не думая, рванулся вперёд, занося пресс-папье. И тут стекло банки в руках Ланы треснуло Не от удара. От **давления изнутри**. Золотые чернила, будто почуяв непосредственную угрозу,взорвались тихим, сдержанным светом. Волна тёплой энергии отшвырнула Эдварда к стене, а эбби и лану — в противоположный угол. Банка разлетелась. Но чернила не пролились Они повисли в воздухе между Ланной и Эдвардом, образуя мерцающую, пульсирующую сферу, внутри которой клубились золотые вихри. Из этой сферы вырвался голос, Не Эдварда. Не Демона. Женский, Полный бесконечной печали и знания. «Джоуи… Останови это. Пока не поздно. Это не воскрешение. Это вечная тюрьма…» Голос Элеоноры Грейс. На лице Эдварда, искажённом гримасой, на миг мелькнуло нечто человеческое — шок, недоумение. Тень позади него заколебалась Это был их шанс. Единственный. — БЕЖИМ!!! — закричал Эбби, хватая Лану за руку. Он рванул её не к бывшей двери, а в золотую сферу. В последний оплот чистого творчества в этой комнате кошмара. Они прыгнули. И мир ПЕРЕВЕРНУЛСЯ --- Падения не было. Было чувство продавливания сквозь плотную, но податливую плёнку. Они вывалились не в другой комнате, а в сердцевине самой студии, в том самом месте, где всё началось, — у основания Чернильной Машины* Только это была не машина из архивных фото. Это было живое чудовище Гигантские стеклянные колбы пульсировали, как органы, по трубам гналась густая, чёрная кровь, а из её жерла поднимался не пар, а чёрный туман, в котором плавали бледные, искажённые лица. В воздухе стоял грохот тысячи печатных прессов и шёпот тысячи проклятий И перед машиной, спиной к ним, стоял он. Мистер Грейс, джоуи Он не обернулся. Он гладил ладонью ржавый корпус машины, как гладят любимую, но опасную собаку. — Вы опоздали, — сказал он спокойно. — мне осталось нажать лишь на кнопку для запуска Он повернулся. Его лицо было спокойным, пустым, как у человека, выплакавшего все слёзы и принявшего приговор. В руках он сжимал старый, плёночный кадр, На нём был нарисован Бенди — милый, по-детски глупый, каким он должен был быть. — Я думал, что создам жизнь. Искусство. А создал… это, — он кивнул на клубящийся над машиной туман. — Элли пыталась меня остановить. Я её не послушал. А потом… он её увидел, первым. Эбби попытался встать. Лана уже была на ногах, её рука прижата к груди. Золотые чернила, что не разлились, теперь вились вокруг её пальцев, как живые змейки, слабые, но ещё тёплые. — Мы можем это остановить, — выдохнула она. — Золотые чернила… они… противоядие. — Противоядие? — Грейс слабо улыбнулся. — Нет, девочка. Это память, Память о том, каким должно было быть творчество. Чистым. Без этой… жадности. Но памяти мало, чтобы убить болезнь. Нужно выжечь очаг И вдруг все резко расплылось, и они проснулись, но оказались в том же подвале студии, в котором они видели грейса, и тот реально там был, он хотел что то еще сказать но вдруг в тумане над машиной сгустилась фигура, Чернильный Демон принимал форму, Не спеша, Он знал, что они никуда не денутся. — Где Эдвард? — спросил Эбби, озираясь. — Мой верный пёс? — Грейс усмехнулся. — Он выполняет последний приказ. Готовит сцену для… финального поглощения. Но он придёт. Он не пропустит такого. И как будто по сигналу, из тени за колонной вылился Эдвард Он был уже не тем, что в парке или в квартире. Чернила стекали с него ручьями, его глаза glowed ядовито-жёлтым светом Сияния, В руке — тот же нож. — Владыка ждёт, — прошипел он, его голос был хриплым от восторга. — Давайте начнём последнюю игру Он бросился вперёред, не на Грейса, а на Лану, Его цель была ясна — золотые чернила, последняя угроза. Эбби, не раздумывая, шагнул ему навстречу. Не было времени на страх. Он поднял с пола обломок металлической трубы. Удар пришёлся по руке Эдварда. Нож со звоном отлетел в сторону. Эдвард даже не вскрикнул. Он развернулся, и всадил кулак, облепленный чернилами, Эбби в живот. Боль была оглушительной, белой и горячей. Эбби рухнул на колени, воздух вырвался из лёгких. — СЛАБАК! — завопил Эдвард, занося ногу для добивающего удара. И в этот миг Лана крикнула. Не словом. Звуком, полным отчаяния и ярости. Она рванулась вперёд, и золотые чернила с её руки взмыли, как удар бича. Они не коснулись Эдварда. Они врезались в пол перед ним, выжигая в чёрном налёте сложный, сияющий символ — тот самый, что был на обороте фотографии Генри Символ вспыхнул И Эдвард… застыл, не полностью. Он затрясся, как в лихорадке. Жёлтое Сияние в его глазах померкло, сменившись человеческой, животной болью и смятением. Он схватился за голову. — Г-голоса… все… замолчите… — простонал он. Это был их шанс. Но не на победу. На передышку — Эбби! — позвала Лана, помогая ему подняться. Он поднял голову и увидел, как над машиной Чернильный Демон обрёл окончательную форму, Он был огромен. Его улыбающаяся голова касалась потолка, длинные, тощие руки с когтями упёрлись в пол. Он наклонился, и его безглазая, залитая чернилами маска повернулась к ним. К Грейсу. Ко всему. Из него исходила волна абсолютного, немого давления Давления реальности, которая хочет заместить собой всё. Джоуи Грейс посмотрел на это создание. Посмотрел на кадр в своих руках. Потом на Эбби и Лану. — Вы хотели остановить это? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала усталая нежность — Вы не можете. Но вы можете… запереть дверь Чтобы следующему безумцу было сложнее её открыть Он отшвырнул плёночный кадр к ногам Эбби. — Генри оставил ключ. Там, где чернила помнят свет… — Он сделал шаг НАВСТРЕЧУ Демону. — Я открою вам путь. Всего на минуту. Сделайте то, что должен был сделать я. Демон, почуяв движение, протянул руку. Не для удара. Для объятия И тогда из тени, где корчился Эдвард, вырвался последний, яростный рёв — НЕТ! ОН МОЙ! МОЯ ЖЕРТВА! Эдвард, превозмогая боль от символа, рванулся Не к героям. К Грейсу, Он впился в него, как бешеная собака, пытаясь оттащить от Демона. Джоуи Грейс даже не сопротивлялся. Он обернулся и посмотрел Эдварду прямо в глаза, Взгляд его был пуст и безразличен. — Прощай, мразота ебанная Из тени Демона вытянулось щупальце, Оно обвило лодыжку Эдварда. Хватка была леденящей. Не холодной — отсутствующей, Первой сломалась кость. Звук — глухой, внутренний, Эдвард ахнул. Щупальце дёрнулось. Эдварда притянуло, и швырнуло к ногам Демона, как тряпичную куклу. Потом из тени спустилась рука — длинная, тощая, с острыми когтями. Она охватила голову Эдварда В этот миг Эдвард, казалось, понял, В его жёлтых глазах мелькнуло не безумие, а чистый, неразбавленный животный ужас того, кто осознал, что стал ненужным расходным материалом. Рука сжалась Звук был тупым, мокрым, объёмным, Череп не разлетелся — он продавился внутрь под нечеловеческим давлением, Правый глаз перестал существовать, Левый дико замер, уставившись в пустоту. Давление ослабло. Тело Эдварда чернильная рука подняла и понесла к краю чёрной бездны у основания машины. На секунду оно замерло — последний трофей, Затем его отпустили,Чернила приняли его без звука, обволокли с жуткой ласковостью. На поверхности на миг возник пузырь, в нём мелькнула искажённая улыбка,Пузырь лопнул. Тишина. Инструмент был утилизирован. Демон, закончив с одним, снова обратил внимание на Джоуи Грейса. Его рука потянулась теперь к нему. Грейс не отпрянул. Он выпрямился. Он посмотрел на Эбби и Лану в последний раз и кивнул к тому месту, куда упал кадр. Потом он закрыл глаза. Щупальце обвило его ногу. Рука охватила его голову. И в последний миг, когда когти впились в череп, Джоуи Грейс увидел...её, Элеонору. Такой, какой она была до подвала. Она качала головой. Её губы сложились в слова: «Я же просила…» — Прости… — выдохнул он. Рука сжалась,Правый глаз был вдавлен в темноту, Левый остался открыт. И в нём, в последнюю секунду, отразился Эбби, стоящий с кадром в руках. Юный художник, смотревший с леденящим пониманием. Тело Грейса подняли и понесли к бездне. Затянули. На поверхности пузырь — и в нём отражение повреждённого лица,Исчезновение. От Грейса не осталось ничего. Только медленно затягивающаяся рябь и золотые подпалины от чернил Ланы на полу, похожие на памятные свечи на этой ужасной могиле. Чернильный Демон, освободившись, развернулся к ним. К двум последним живым душам в своём новом мире. Он был цел. Неповреждён. Силён как никогда. Он сделал шаг. И Эбби, наконец, взглянул на кадр в своих руках. На обороте, рядом с подписью Генри, был нарисован крошечный, изящный символ, Тот же, что выжгла Лана. А под ним — карандашная пометка: *«Для перезаписи. Только на Источник. Только с Чистым Намерением.» Источник. Машина. Чистое намерение… Эбби поднял глаза на Лану. Она смотрела на Демона, её тело напряжено, золотые нити на руке почти погасли. — Лана, — сказал он тихо. — У меня есть безумная идея. — Уже позно для sane идей, — она попыталась улыбнуться, но получилась гримаса. — Он хочет всё поглотить. Стать единственной реальностью. А что… — Эбби посмотрел на кадр, потом на её золотые чернила. — Что если мы дадим ему другую реальность? Не нашу. Ту, которая должна была быть? Она поняла. Её глаза расширились. — Мы не сможем… его перезаписать… Он слишком силён. — Не его. Его основу. Машину. Источник его силы. Мы… изменим... СЦЕНАРИЙ Демон был уже в десяти шагах. Его присутствие выжигало воздух — Ты знаешь, что для этого нужно? — спросила Лана, и её голос был спокоен. — Да, — ответил Эбби. Он взял её за руку. Ту, что с золотыми чернилами. — Мне нужен твой свет. И доступ к самой машине. На минуту Лана посмотрела на приближающегося Демона. Потом на Эбби. И кивнула — Я открою тебе путь. — Она вырвала руку и бросилась вперёд Не к Демону. К машине К её пылающему, шипящему жерлу. — ЛАНА! — закричал Эбби. Но она уже была там. Она прижала ладони, обвитые последними золотыми нитями, к раскалённому металлу. И закричала, Крик не боли, а освобождения Из её груди, из чернильной дыры,хлынул поток чистого золотого света, Он ударил в машину, и та взревела от непривычного, чужеродного воздействия. На мгновение чёрные потоки в её жилах остановились, замещенные золотыми всполохами. Демон, почувствовав угрозу своему сердцу, зарычал и ринулся к ней. Это была та самая минута.,Их минута Эбби сжал плёночный кадр в руке и побежал, Не от Демона. К машине, К Лане, которая держала проход, вся сотрясаясь от напряжения, её глаза закатились, из носа и ушей пошли струйки крови, смешанные с золотом. Он подбежал, поднял кадр с символом к самой горячей точке, куда бил свет Ланы. Он не знал, что делать. Он просто захотел,Захотел, чтобы эта история, эта последняя бобина, была другой. Чтобы она рассказывала о свете, а не о тьме. О творчестве, а не о поглощении. И его собственный, давно забытый талант, та самая чистота намерения, на которую он не решался надеяться, ответил Золотой свет от Ланы и его воля слились. Кадр в его руках загорелся. Не сгорел — превратился в чистую энергию, которая вплелась в луч. И этот объединённый поток ворвался в сердце машины... Наступила тишина, Грохот прекратился. Демон, уже почти настигший Лану, замер, как статуя. Его форма начала мерцать, терять чёткость. Машина вздрогнула последний раз. И из всех её клапанов, труб, жерла — ринулся наружу не чёрный, а ослепительно золотой свет Свет, который будто бы смывал чернильные пятна со стен, который заставлял отступать тени, который заливал собой всю комнату, всю студию, весь мир. Эбби упал на колени, ослеплённый. Он чувствовал, как что-то ломается, Не физически. Метафизически, Фундаментально. Когда свет погас, он увидел: Чернильная Машина стояла холодной и мёртвой Над ней не было тумана. А там, где секунду назад был Чернильный Демон, теперь парил в воздухе старый плёночный кадр, тот самый, с милым, нарисованным Бенди. Он медленно вращался. И затем, беззвучно, растворился в воздухе. Не в чернилах. В ничто, В забвение. Он был заперт,Не уничтожен. Его сила, его ядро были переписаны, запечатаны, в новом, чистом «кадре» и усыплены. Возможно, навсегда. Возможно, до следующего безумца. Эбби отполз к Лане. Она лежала на полу у основания машины. Живая. Дышащая. Чернильная дыра на её груди не исчезла, Но теперь она не была чёрной. Она была… золотой. Тихо мерцающим, тёплым шрамом-талисманом. Её связь с этой силой осталась, но была преобразована, Очищена. Он обнял её. Она открыла глаза. — Получилось? — прошептала она. — Не знаю, — честно ответил Эбби, оглядывая тихую, мёртвую, но чистую комнату. — Но… он ушёл. Студия… свободна. Они сидели так, среди руин кошмара, в странной тишине, которая была уже не давящей, а пустой Как чистый лист после того, как с него стёрли ужасный рисунок. Последняя бобина прокрутилась до конца. Экран погас --- Прошла неделя. Студия «MISTER GRACE STUDIO» была опечатана. История о «трагической аварии» и «самоубийстве владельца» облетела газеты. Никто не искал двух пропавших сотрудников сотрудников. Эбби и Лана стояли на окраине города, у старого, заброшенного моста. Вдали виднелись огни, но здесь было темно и тихо. В руках у Эбби был тот самый, теперь пустой флакон из-под золотых чернил. — Что будем делать? — спросила Лана. Её голос был спокоен. — Жить, — сказал Эбби. — Пытаться. Рисовать. — Он посмотрел на флакон. — И… искать, Генри писал про «Исток». Настоящий. Может, чтобы понять, что с нами теперь, нужно найти начало всей этой истории. Лана кивнула. Она положила руку на грудь, на тёплый, золотой шрам. — Я чувствую… что он не исчез. Спрятался. Заснул. И часть его… теперь здесь. Со мной. — Тогда мы вдвойне должны быть осторожны, — сказал Эбби. Он взял её за руку,— Вдвоём Они повернулись и пошли прочь от моста. Прочь от старой жизни. Навстречу новой, непонятной, полной вопросов А в кармане Эбби, рядом с пустым флаконом, лежал новый, чистый кадр плёнки, Он был пуст. На нём не было ни улыбок, ни чернил. Только потенциал Потенциал для новой истории. Возможно, их собственной. Они шли, и их тени под уличным фонарём сливались в одну, Не чёрную. Обычную, человеческую КОНЕЦ ПЕРВОЙ ИСТОРИИ!