Redemption's Price / Цена искупления

Тишина ризницы была гуще церковной тьмы. Она давила, наполненная только бешеным стуком двух сердец и прерывистыми вдохами. Фрэнк судорожно шарил руками по карманам джинсов – пусто. Плеер... там. На алтаре. Улика. Холодный ужас сжал желудок. "Он... там..." – выдохнул он, голос – надтреснутый шепот. Пальцы наткнулись на скомканную бумажку с летучей мышью. Хоть что-то осталось. Джерард не ответил. Он прильнул к щели под дверью, глаза – узкие щелки адаптации к темноте. Снаружи, у алтаря, слышалось тяжелое, астматичное дыхание и ворчание: "Господи помилуй... Кто ж так... Плеер? Чей?... Шайтан, шайтан попутал..." Шаги зашаркали по плитам, свет фонарика метнулся в сторону, осветив на миг низкий потолок ризницы изнутри через щель. "Брайан," – прошептал Джерард, узнав голос ночного сторожа. Старый пьяница. Слабое звено. Но свидетеля. Обладателя улики. Его рука сжала руку Фрэнка. "Не двигайся." Свет фонарика задержался на двери ризницы. Ручка дрогнула! Брайан пробовал ее! Фрэнк замер, сердце прыгнуло в горло. Джерард вжался в стену, готовясь к прыжку. Но дверь не открылась. Старик пробормотал: "Замок... всегда заперто..." Свет отплыл, шаги зашаркали прочь, в сторону выхода. Он уходил. С плеером! Облегчение было мимолетным, ядовитым. "Он унес его!" – Фрэнк рванулся к двери. "Надо догнать! Он покажет всем! Тебя сожгут заживо!" Джерард резко перегородил ему путь, прижал ладонью к груди. "Нет!" – шипение было звериным. "Он не покажет. Он... продаст." В глазах Джерарда вспыхнуло горькое знание. "Брайан ворует вино из погребов. Он продаст плеер первому ломбардщику, чтобы купить выпивку. И забудет. Или сопьётся." Джерард резко перегородил ему путь, прижал ладонью к груди. "Нет!" – шипение было звериным. "Он не покажет. Он... продаст." В глазах Джерарда вспыхнуло горькое знание. "Брайан ворует вино из погребов. Он продаст плеер первому ломбардщику, чтобы купить выпивку. И забудет. Или спится." "Но... он видел... алтарь..." – пробормотал Фрэнк. "Он видел бардак," – отрезал Джерард, голос вдруг обрел ледяную твердость. "И плеер. Без лица, без имени. Просто вещь. Он не полезет в дебри. Ему страшно." Он отстранился, начал лихорадочно натягивать рваный свитер. "Одевайся. Быстро." Они одевались в темноте, спотыкаясь о церковные сундуки, натыкаясь на рясы, висящие как призраки. Каждый шорох казался громом. Когда последняя пуговица была кое-как застегнута, Джерард подошел не к выходу в церковь, а к старому, массивному шкафу в глубине. Отодвинул его со скрежетом. За ним – низкая, зарешеченная дверца, словно в средневековую темницу. "Сюда," – приказал он. Ход был узким, сырым, пахло плесенью и землей. Они проползли несколько метров, пока Джерард не наткнулся на ржавую железную лестницу, ведущую вниз. "В катакомбы старого монастыря," – пояснил он, спускаясь первым. "Знаю путь." Подземелье. Полная темнота. Только фонарик в дрожащей руке Джерарда вырывал из мрака: мокрые кирпичные своды, коридоры, разбегающиеся в черноту, забитые решетками проходы. Воздух – тяжелый, спертый, тысячелетний. Они шли быстро, спотыкаясь, эхо шагов пугающе гулкое. Фрэнк чувствовал, как страх сменяется странным, почти мистическим ощущением. Они шли под церковью. Под тем самым алтарем. Где только что... "Куда?" – выдохнул Фрэнк, голос эхом отозвался в гробовой тиши. "Прочь," – коротко бросил Джерард. "Есть выход... к реке." Он замолчал, концентрируясь на пути. Его фигура во мраке казалась призраком проводника. Бывшим священником, ведущим в ад? Или из ада? Они вышли внезапно. Решетка, поросшая плющом снаружи, поддалась ржавым петлям после сильного толчка Джерарда. Свежий, влажный ночной воздух ударил в лицо. Шум реки Саммит-Крик. Они стояли на крутом, заросшем берегу, в тени церковной ограды. Город светился вдалеке. Были ли они свободны? Джерард обернулся, посмотрел на черный силуэт церкви, возвышающейся над ними. Его лицо в лунном свете было искажено невыносимой болью и пустотой. "Я не могу вернуться туда," – произнес он тихо, но слова прозвучали как гром. "Никогда." Фрэнк молчал. Что он мог сказать? "Прости"? "Что теперь"? Он протянул руку, не к Джерарду, а к карману, достал скомканную бумажку. Развернул. Крошечная летучая мышь блеснула в лунном свете. Он протянул ее Джерарду. Без слов. Джерард взглянул на рисунок, потом в глаза Фрэнка. Что-то дрогнуло в его застывшем лице. Он взял бумажку, крепко сжал в кулаке, будто ловя ускользающую суть себя. "Гараж..." – прохрипел он. "Он еще открыт?" "Ключ... на площадке," – напомнил Фрэнк. Правда, горькая как полынь. Они бросили прошлое. На алтаре осталось настоящее. А будущее... Джерард кивнул, сжав челюсти. Он посмотрел в сторону промзоны, туда, где знал, стоял гараж. Потом обратно на церковь. Выбор. Между проклятым прошлым и пустотой. Он сделал шаг. Не к реке. Не к городу. Вдоль ограды, в тени, по направлению к промзоне. Без оглядки. Фрэнк шагнул следом. Он не поднял ключ тогда. Не поднимет и сейчас. Но он поднял себя. И пошел за этим сломленным, отчаявшимся призраком их любви. В ночь. К гаражу. К финалу, который, возможно, только начался... А где-то в городе, в дешевом ломбарде на углу, старик Брайан торговался за потрепанный плеер. "Да с музыкой он! Scorpions! Пять баксов, и ладно!" Его не волновали капли на алтаре. Его волновала бутылка. Призраки прошлой ночи растворялись в утреннем тумане Саммита. Но для Фрэнка и Джерарда ночь только начиналась. Их ночь. Их чистилище. Их гараж.

***

Ржавые ворота гаража скрипнули на ветру, как стон призрака. Они стояли на пороге. Внутри – царство пыли и теней. Лунный свет, пробиваясь через разбитое окно под потолком, выхватывал контуры: старый диван, провалившийся в середине, стены, исписанные граффити их юности – кричащие символы панк-рок бунта, стилизованные летучие мыши, тексты песен, перечеркнутые жизнью. В углу – заброшенные усилители, бас-гитара Фрэнка без струн, покрытая толстым слоем серого пепла времени. Воздух пах затхлостью, маслом и... воспоминаниями. Джерард замер на пороге, словно вяз в невидимом поле. Его взгляд скользнул по знакомым стенам, по символам их бунтарского прошлого, и что-то в нем сжалось. Не ностальгия. Страх. Страх перед тем, что они символизировали: отказ от правил, от Бога, от спасения. Годы в сутане наложили отпечаток глубже, чем он думал. "Входи," – Фрэнк коснулся его локтя, легко, осторожно. Он чувствовал напряжение, видимую дрожь в спине Джерарда даже сквозь свитер. Джерард сделал шаг. Еще один. Потом остановился у старого верстака, заваленного хламом. Его пальцы механически потянулись к карману, ища четки... которых больше не было. Он сжал пустой кулак, лицо исказила гримаса боли. "Я... не могу дышать," – выдавил он, глаза дико метались по углам, будто ища спасения, исповедальни, купели... чего угодно. "Здесь только мы," – тихо сказал Фрэнк, не приближаясь. "И пыль." Он понял. Это не страх разоблачения. Это паника верующего, отвернувшегося от иконы и ощутившего пустоту космоса. "Я осквернил Его Дом!" – голос Джерарда сорвался на крик, эхом отразившийся в пустом гараже. Он схватился за голову, пальцы впились в волосы. "На алтаре! Фрэнк! На алтаре! Я... я... – Он задохнулся, лицо побелело. "Вечное проклятие... Огонь... Я обрек нас обоих!" Фрэнк подошел медленно, как к раненому зверю. Он не стал отрицать Бога или успокаивать. Он знал – это его реальность. "Ты выбрал," – сказал он ровно, останавливаясь в шаге. "Там. На качелях. Когда поцеловал. Когда повел меня туда. Когда... вошел." Он сделал паузу, взгляд – сталь. "Это был твой выбор, Джерард. Не Бога. Не судьбы. Твой. Свободный. И ужасный. Как и мой – пойти с тобой." "Свободный?" – Джерард захохотал, горько, истерично. "Какая свобода? Я в аду! Внутри! – Он ударил кулаком в грудь. – Он здесь! Его гнев! Его молчание! Я чувствую пустоту там, где была вера, и она жжет хуже ада!" Он повалился на старый диван, подняв облако пыли. "Я не могу... Я не знаю, кто я теперь... Ни священник... Ни тот парень... Ничто..." Фрэнк сел рядом, не касаясь. "Ты Джерард," – произнес он просто. "Тот, кто нарисовал летучую мышь. – Он достал скомканную бумажку, положил ее на колени Джерарду. – Тот, кто играл на гитаре, пока пальцы не кровоточили. Тот, кто испугался тогда... и сбежал сюда. – Он кивнул на стены гаража. – И тот, кто вернулся сейчас. Вот кто ты. Все остальное... – Фрэнк махнул рукой в сторону города, где возвышалась церковь, – ...это одежда. Которую ты сжег сегодня." Джерард взял бумажку, сжал ее. "Но вера... Она была не просто одеждой, Фрэнк. Она была... воздухом. Смыслом. Как ты был смыслом. А потом... только она. А теперь..." Он замолчал, смотря на пыльные усилители. "Пустота." "Значит, дыши другим воздухом," – резко сказал Фрэнк. Он встал, подошел к своему старому басу. Смахнул пыль ладонью. "Пока смысл не придет. Или не придет никогда. Но дыши. Здесь. Сейчас. Со мной." Он повернулся, взгляд встретился с Джерардом. "Это тоже выбор." Тишина. Только пыль кружилась в лунном луче. Джерард смотрел на Фрэнка, на бас, на летучую мышь в руке. Грандиозных озарений не было. Был изможденный человек на развалинах двух своих жизней. Он поднялся. Шатаясь. Подошел к стене, к старому граффити – стилизованному ангелу с обрезанными крыльями и гитарой вместо арфы. Его пальцы коснулись краски, потрескавшейся за годы. "Я чувствую... только боль," – прошептал он. "Пустоту. И... тебя. Рядом. Это... реально. Аллея... она не реальна сейчас. Только боль, пустота... и ты." Его взгляд упал на Фрэнка. "Это... начало? Или конец?" Фрэнк пожал плечами, едва заметная усталая улыбка тронула его губы. "Да какая разница, Джерард? Мы здесь. Мы живы. Мы сожгли мосты. Дышим. – Он сделал шаг к нему. – Может, начнем с этого? С дыхания? А там... посмотрим, вырастут ли крылья у этого дерьмового ангела снова. Или... мы просто сдохнем тут." Джерард посмотрел на граффити, потом на Фрэнка. В его глазах все еще бушевала буря – страх, вина, потеря. Но где-то в глубине, под грудой обломков веры и идентичности, мелькнул крошечный огонек. Не веры в Бога. Веры в возможность. Просто дышать. Просто быть. Здесь. Сейчас. С ним. Он не ответил. Он просто шагнул к Фрэнку и уронил голову ему на плечо. Тяжелую, как камень отринутого алтаря. Молча. Дрожа. Дыша. Его рука сжала бумажку с летучей мышью так крепко, что края впились в ладонь. Якорь. Единственный. Пока. Фрэнк не отстранился. Он обнял его, крепко, прижимая к себе. Они стояли посреди руин их прошлого, подпирая друг друга, как две сломанных штормом мачты корабля, пытаясь удержаться на плаву в море боли, пустоты и немыслимой, запретной близости. Рассвет был еще далеко. Но они дышали. Вместе. Первое неуверенное биение нового, страшного, неизвестного "мы".