Они не могут сделать потише

Гран-при Шанхая. Стартовая решетка. Макс, сидевший почти неподвижно, пальцами сжал руль крепче, смотря вперед, предчувствуя, что сегодня вряд ли произойдет чудо и машина стартует без проблем. Слева, через ряд, пустовало место, на котором еще десять минут назад стояла машина Оскара. Макс нажал кнопку на руле, стараясь сконцентрироваться на старте. — Эм… просто хочу уточнить… McLaren не на старте? В наушниках, сквозь треск и далекий фон чужих переговоров, послышался ровный голос инженера. — Да, Макс, — ДжиПи знал, что Макса вряд ли интересовали проблемы McLaren, — Пиастри откатили со стартовой решетки примерно две-три минуты назад. Макс дернул подбородком, будто кивнув самому себе, и больше ничего не сказал. В боксе Red Bull об этом знали уже почти все: ДжиПи, уговаривавший всех дождаться, пока Макс сам обо всём расскажет; механики, вовремя опускавшие глаза и делавшие вид, что ничего не замечают; двое стратегов, ни разу не позволявшие себе лишних вопросов. Команда McLaren же не придавала визитам Макса особого значения. Для них он был просто соперником, слишком часто задерживающимся у соседнего моторхоума, слишком легко находящим поводы для случайных разговоров, слишком внимательно следящим за чужим сектором на экранах. Что, безусловно, раздражало, но было вполне объяснимо желанием найти у McLaren слабые места, чтобы затем использовать это в гонке. Над трассой погасла последняя желтая лампа. Пять красных огней вспыхнули разом. Мотор взвыл, уткнувшись в ограничитель. Огни погасли. Старт вышел рваным. Машина, сорвавшаяся с места, сначала будто схватила зацеп, потом, дернувшись под Максом, отдала в руки неприятной дрожью. Уже к первому повороту руль стал тяжелее, чем должен был быть; на выходе задняя ось коротко сорвалась; по прямой, разгоняясь, машина неохотно набирала скорость, каждый следующий километр в час приходилось выжимать силой. — Скорость набирается странно, — бросил Макс, проходя второй сектор. — И баланс уходит. Машина плавает. — Принято. Пытаемся исправить. Он проехал еще круг, потом еще один, каждый раз ловя машину чуть раньше, чем она окончательно выскальзывала из рук. Макс чувствовал все: мелкую вибрацию, идущую через карбон, запаздывающий отклик. Машина вредничала, подставлялась. Казалось, что вот-вот станет лучше, но вместо того, чтобы войти в ритм, что-то снова шло не так. На трибунах, размытых скоростью, мелькали флаги. — Макс, попробуй переключиться между режимами. — Уже. — Еще раз проверь переключения. — Я не идиот, — отрезал он и тут же, выдохнув, добавил: — Проверял уже. Ничего не меняется. Несколько кругов машина еще тянула, но темп падал. Соперники, раньше державшиеся на расстоянии, теперь проходили слишком легко, уезжая вперед без борьбы. Под шлемом, в узком жарком пространстве кокпита, раздражение накапливалось быстро, слоями: к машине, к трассе, к сезону, начавшемуся криво, к этим новым машинам, к FIA. — Ладно, Макс, — голос инженера стал мягче, но от этой мягкости стало только хуже, — давай снимем машину с гонки, пожалуйста Макс промолчал, стиснул зубы, еще полкруга держа темп, будто надеясь, что машину можно заставить ехать одной злостью. Он провел болид через связку, сдерживая его на срыве, и выехал на прямую, где заряд батареи дополнительной энергии просто обнулился. Не сказав ни слова, он нырнул в пит-лейн. Ограничитель скорости отсек рев мотора, превратив его в ровное, унизительно спокойное жужжание. По обеим сторонам мелькали боксы, люди, мониторы, шланги, стеллажи с шинами. Все было слишком ярким, слишком торжественным для такого неудачного заезда. Машина остановилась точно по меткам. Механики обступили ее сразу. Кто-то уже тянулся к охлаждающему шлангу, кто-то — к ремням, кто-то, наклонившись, смотрел в воздухозаборник. Инженеры, стоявшие чуть дальше, переглянулись так, будто готовились к ударной волне. Макс, откинув руль, выбрался из кокпита резким, отточенным движением, выпрямился, снял перчатки и швырнул их на сиденье. Никто не успел ничего сказать. Не замедлившись ни на секунду, не глянув ни на одного из них, он пошел прочь, все еще в комбинезоне, расстегнутом у горла, со шлемом в руке. За его спиной стояла тишина, непривычная для только что принятого схода. Все ждали вспышки, агрессии, хотя бы какого-то резкого жеста. Но вместо этого увидели только молчаливую спину: Макс оставил шлем на столе и быстро скрылся за углом гаража. По коридору моторхоума он шел так агрессивно, что люди сами расступались. Двери, помеченные фамилиями, мелькали одна за другой. У комнаты Оскара он даже не притормозил — просто нажал ручку и вошел без стука. Оскар сидел на диване, уже переодевшись из комбинезона в черные спортивные штаны и футболку команды, вытянув вперед ноги и держа в руках бутылку воды. Рядом, на стуле у стены, развалился Ландо. Он что-то говорил, лениво жестикулируя. Оба подняли головы, когда дверь резко открылась. Макс остановился на пороге, тяжело дыша, с лицом, еще наполовину скрытым балаклавой, с глазами, потемневшими от злости и адреналина. Ландо тут же замолчал. Макс перевел на него взгляд — короткий, прямой, настолько недружелюбный, что тот тут же выпрямился. — Эм, — сказал он, глянув на Оскара. — Я, наверное, потом зайду. Оскар, прикусив щеку изнутри, только кивнул. Дверь закрылась быстро, с сухим щелчком. Шаги за ней стихли, и в комнате сразу стало тише — только телевизор, бормочущий комментариями, да приглушенный рев трассы, доходящий сквозь стены. — Что случилось? — спросил Оскар, приподняв брови и все еще удерживая ровное, почти невинное выражение лица. Макс стоял у двери еще секунду, глядя на него тяжело, зло, с сорванным после схода дыханием. Потом злость, державшаяся на одном упрямстве, осела так же резко, как и поднялась. Он стянул балаклаву и бросил её туда, где только что сидел Ландо, провел ладонью по лицу, будто стирая с него остатки трассы, и подошел ближе. Оскар не двинулся. Только проследил за ним взглядом — внимательно, не торопясь, снизу вверх, задержавшись на расстегнутом вороте комбинезона, на влажной от пота шее, на губах, сжатых слишком упрямо. Макс подошел вплотную, уткнулся коленом в край дивана и просто опустился на Оскара сверху, всем весом придавливая того и пряча лицо у него в плече. — Мне не нравятся эти новые машины, — глухо проговорил он, цепляясь пальцами за край футболки Оскара. — И вообще все не так. И я хочу уйти. — Мм, — отозвался Оскар и, положив ладонь Максу на спину, медленно, снизу вверх, начал водить ею по позвоночнику. — Какое громкое заявление. Макс только недовольно дернул плечом, не поднимая головы. Оскар продолжал гладить его неторопливо, перебирая пальцами ткань комбинезона, останавливаясь у шеи, там, где под воротом кожа еще была горячей после кокпита. — Это только начало сезона, — продолжил Оскар уже мягче, другой рукой взяв со стола пульт и убавив звук на телевизоре. — Инженеры найдут, что у тебя там разваливается, и починят. Не в первый раз же такое. — Не с этой машиной. — И с этой разберутся. Макс поднял голову. Лицо у него было уставшее, злое и по-детски обиженное. Оскар, посмотрев на него, не удержался — большим пальцем провел у него под глазом, стирая небольшие капельки пота, потом пригладил выбившуюся прядь, липнувшую ко лбу. — Не смотри на меня так, — пробормотал Макс. — Как именно? — Будто тебе меня жалко. — Мне тебя не жалко, — улыбнулся Оскар. — Ты просто красивый, когда дуешься. Макс уставился на него еще мрачнее. Оскар, явно довольный произведенным эффектом, перевел взгляд на экран, где машины проходили главную прямую, и с нарочитым интересом кивнул куда-то в телевизор. — О, смотри. Неплохая борьба. — Оскар. — Что? — Хочешь сказать, тебе интересно это смотреть? — Возможно… Оскар сказал это слишком спокойно, уже заранее представляя реакцию Макса. Тот, прищурившись, перехватил Оскара за подбородок и повернул обратно к себе. Оскар поднял руку и, запустив пальцы в волосы Макса, медленно зачесал их набок, перебирая пряди, слегка задевая ногтями кожу. Движение вышло настолько привычным, что Макс на секунду прикрыл глаза. Оскар, пользуясь этим, чуть приподнялся и коротко поцеловал Макса в висок. Затем чуть ближе к линии волос. Потом, едва касаясь, в щеку, уже зная, что Макс сейчас опять откроет глаза и посмотрит этим своим упрямым, раздраженным взглядом. Так и вышло. Макс молча смотрел на него, не двигаясь. Потом, опустив голову, ткнулся носом ему в скулу, провел им ниже, к щеке, задержался у угла губ, будто не решаясь сразу на большее. Оскар почувствовал его дыхание и, не переставая чуть заметно улыбаться, снова повернул голову к экрану. — Подожди, я вообще-то смотрю гонку, — сказал он не слишком убедительно. Макс отстранился на пару сантиметров, не веря ни одному слову. — Да? — Да. — Очень интересно? — Безумно. Макс, уже начиная злиться по-настоящему, взял его за шею сзади, большим пальцем погладив под ухом. Оскар, не выдержав, все-таки выдал себя — ресницы дрогнули, плечи едва заметно расслабились. Наклонившись, Макс поцеловал его в кончик носа, коротко, почти сердито, потом — в переносицу, потом, задержавшись, в уголок губ. — Так интереснее? — спросил он шепотом. — Мм… даже не знаю… вообще экран не очень хорошо видно. — Ты издеваешься? — Немного?.. Оскар все еще делал вид, будто разрывается между трансляцией и человеком, прижавшим его к дивану, но ладонь, лежавшая у Макса на затылке, не давала тому отстраниться. Пальцы медленно скользили по волосам, перебирая пряди, массируя кожу, иногда чуть сжимаясь у основания шеи. Макс, таявший от этого против воли, злился еще сильнее, но вся эта злость была уже другой — живой, тянущей, смешанной с нежностью. — Тебе же можно меня подначивать, да? — тихо спросил Оскар, глядя на губы Макса. — А мне тебя нельзя? Макс вместо ответа прижался губами к щеке Оскара еще раз, уже дольше, потом к линии челюсти. На последнем касании он чуть прикусил кожу у подбородка, несильно, только чтобы Оскар перестал пытаться уделить внимание чему-либо ещё кроме него в этой комнате. Тот выдохнул, тихо, сквозь улыбку, и наконец перестал время от времени поглядывать на экран. — Тебе нельзя, — безапелляционно ответил Макс. — Очень аргументированно. — Какие аргументы тебе нужны? — Макс сказал это почти в губы. Оскар поднял руку, провел костяшками пальцев по его щеке, потом большим пальцем по нижней губе, рассматривая его с такой внимательностью, что у Макса в груди все стянуло еще сильнее. Макс перехватил запястья Оскара, вжал их в диван по обе стороны от головы и навис над ним, уже не злой, а до смешного обиженный и жадный до утешения. Оскар не вырывался — только смотрел снизу вверх, приподняв подбородок, заранее принимая и его раздражение, и его нежность, и все это слишком хорошо ему знакомое упрямство. — Тебе нельзя, — повторил Макс тише. — Почему? — Потому что нельзя. — Тиран. — Прости. Макс поцеловал Оскара — сначала коротко, сдержанно, будто пробуя на вкус. Затем снова, глубже. Оскар ответил сразу, мягко разомкнув губы, одной рукой выбравшись из-под хватки Макса и снова запустив пальцы ему в волосы. Он целовал его неторопливо, успокаивая и одновременно поддразнивая, временами отстраняясь на какую-то жалкую долю секунды, чтобы коснуться губами щеки, уголка рта, носа, а потом вернуться обратно. Макс недовольно ловил его, сердито выдыхая ему в губы. На одной из таких попыток прервать поцелуй он недовольно прикусил нижнюю губу Оскара. — Всё ещё хочешь посмотреть гонку? — пробормотал Макс. — Ммм, хочу, — отозвался Оскар, едва заметно улыбаясь ему в губы. — Не переоценивай себя. Макс тут же посмотрел на него возмущенно, еще чуть сбивчиво дыша, все еще удерживая одно запястье у диванной подушки. Оскар, явно любуясь этим выражением — обиженным, упрямым и таким открытым, — медленно поднял свободную руку и, не спеша, провел пальцами по виску, по скуле, задержался на щеке, уже разгоряченной не от злости, а от поцелуев. Макс, не выдержав, снова потянулся к нему сам, жадно, будто стараясь получить все то, чего ему не досталось на трассе. Он целовал его дольше, глубже, потом соскальзывал ниже — к щеке, к линии челюсти, к нежной коже под ухом. Оскар, откинув голову чуть назад, позволял ему это с какой-то ленивой, ласковой покорностью. Только его пальцы, скользящие у Макса под воротом комбинезона, все время оставались в движении: поглаживали шею, касались затылка, снова путались в волосах, разделяя пряди и перебирая их так медленно, что у Макса каждый раз сбивалось дыхание. На экране за их плечами комментатор повысил голос, трибуны взревели, кто-то пошел в атаку в конце прямой. Оскар, чуть повернув голову, краем глаза взглянул на телевизор. — О, смотри, — сказал он нарочно спокойно. — Какая напряженная борьба. Макс отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на Оскара с немым обвинением. — Ты невыносимый. — Я всегда был таким. — Нет, не был. — Нет, был. Надо было лучше смотреть, кого выбираешь, до того, как всё так далеко зашло.  Макс, нахмурившись, снова склонился к нему, но теперь уже не к губам — к носу. Коснулся его легким поцелуем, почти невесомым, потом еще одним в переносицу, заставив Оскара широко улыбаться. Не остановившись, провел губами по его щеке и, уже явно назло, прикусил мочку уха — осторожно, но достаточно ощутимо, чтобы добиться тихого выдоха. — Это тебе за то, что отвлекаешься, — буркнул он. Оскар рассмеялся совсем негромко, закинув руку ему на шею и подтянув ближе. — Ревнуешь к трансляции? Макс ничего не ответил. Только уткнулся лбом ему под подбородок и замер, прижимаясь так тесно, будто хотел провалиться под кожу, спрятаться там от всего — от боксов, от радио, от этих машин, от начала сезона, пошедшего наперекосяк с первой же гонки. Оскар почувствовал, как в Максе, еще пару минут назад сердитом и взвинченном, что-то окончательно оседает, отпуская мышцы, смягчая линию плеч. Он сразу перестал дразнить, ладонью накрыв его затылок, большим пальцем медленно поглаживая основание шеи. — Я больше не буду, — сказал он почти шепотом. — Сегодня. Макс шумно выдохнул ему в футболку. — Мне эти новые машины вообще не нравятся… — Я помню. — И команда мне сейчас скажет, что надо спокойно смотреть данные, и что «это только первые гонки», и что «мы все исправим». — Ужас какой. — Да. — Тогда тебе точно срочно нужно пожаловаться еще немного. Макс поднял голову, посмотрел на Оскара исподлобья. — Ты же сказал, что сегодня больше не будешь. — Ну я совсем чуть-чуть. — Я серьезно, Оскар. — Хорошо, — ответил тот, уже не улыбаясь, только мягко касаясь губами его виска. Потом — брови. Потом снова виска, задержавшись на секунду дольше. — Это действительно только начало. Они найдут, что идёт не так. Починят. Настроят. Ты же знаешь, как это бывает. Дай им время. Макс молчал, глядя на него очень близко, слишком внимательно, будто проверяя, можно ли этому верить просто потому, что это сказал именно он. Оскар выдержал этот взгляд, не отводя глаз, только продолжая гладить Макса по волосам — размеренно, успокаивающе, пропуская пряди между пальцев. Потом, чуть приподняв голову, коснулся губами кончика его носа. Макс дернулся едва заметно, будто от неожиданности, и тут же нахмурился сильнее прежнего. — Не делай так. — Почему? — Потому что… Он запнулся, явно не имея подходящего ответа, и Оскар, тут же воспользовавшись этим, поцеловал его еще раз — коротко и совершенно невинно. — Потому что что? — Потому что я тогда не могу нормально злиться. — Значит, ничего страшного, если я продолжу. Оскар чмокнул его ещё раз. Макс возмущенно выдохнул и, перехватив Оскара за талию, перевернул их чуть удобнее, чтобы лежать вместе. Оскар, не сопротивляясь, только подался ближе сам, свободной рукой обнимая Макса за плечи. Их лбы столкнулись легко, привычно; дыхание смешалось, и на секунду оба замолчали, слушая только трассу за стеной и шорох ткани под собственными руками. Потом Макс, уже совсем тихо, почти сердито от собственной откровенности, сказал: — Было так странно видеть, что тебя нет на старте. Оскар посмотрел на Макса, старающегося усиленно сделать вид, что ему интересно наблюдать за гонкой. — Я знаю. — Я хотел, чтобы ты был там. — Я знаю, — повторил Оскар, и в этот раз, пододвинувшись чуть ближе, сам поцеловал Макса — медленно, мягко, без всякой игры. — Но кто бы тебя сейчас здесь успокаивал, если бы меня не сняли с гонки? Макс не ответил. Сначала только прижался крепче, пальцами сжав ткань футболки на боку Оскара, потом провел носом по его щеке и снова поцеловал — нежно, почти благодарно. Оскар погладил его по спине сверху вниз, чувствуя, как тот окончательно перестает держаться за своё упрямство и просто устало льнет к нему всем телом. На экране снова взревела трибуна. Кими пересек финишную черту. Оскар потянулся к пледу, свисавшему с подлокотника, и, не переставая одной рукой обнимать Макса, другой вытянул его и набросил сверху на них обоих. — Вот, — сказал он. — Теперь можно официально удобно страдать. Макс фыркнул ему в шею. — Я не страдаю. — Конечно. Ты просто драматично лежишь на мне, ворвался без стука, выгнал Ландо и покусал меня. — Мало покусал. Оскар тихо засмеялся, устраиваясь еще удобнее, подтягивая плед выше к плечам, потом на секунду повернул голову к экрану, где один за другим финишировали болиды. Макс, уже почти распластавшийся на Оскаре и явно не собирающийся никуда двигаться, медленно обнял его обеими руками, сцепив пальцы у него за спиной. Щекой прижался к груди, прислушиваясь к спокойному, ровному биению сердца, и долго ничего не говорил. Потом, шевельнувшись совсем немного, так, чтобы можно было посмотреть на Оскара снизу вверх, спросил уже без прежней колкости, совсем тихо: — Можно мы так полежим пока не позовут на интервью? Оскар посмотрел на него — на растрепанные волосы, на упрямо сжатые, все еще припухшие от поцелуев губы, на этот взгляд, в котором усталости сейчас было куда больше, чем злости. Он провел пальцами по щеке Макса и поцеловал в висок. — Можно, — сказал он. — Только с одним условием. Макс тут же насторожился. — Каким? — Ты перестанешь делать вид, что собираешься уходить из спорта. — Я не делал вид. — Делал. — Не делал. Я правда собираюсь. — Конечно. Макс недовольно что-то пробормотал, но спорить уже не стал. Только снова уткнулся Оскару в плечо, устраиваясь еще ближе, переплетаясь с ним ногами под пледом. Оскар обнял его крепче, ладонью лениво поглаживая спину в медленном, однообразном успокаивающем ритме.