Вопрос.

Он светлый. Пожалуй, самый светлый человек из всех, кого Джексону доводилось видеть; не яркий и обжигающий, как чёртова Рамирез, а просто ласковый огонёк от свечи или тёплое пламя костра. Жарко станет, если подойдёшь слишком близко. Джексон всегда не удерживается. Всегда обжигается, натыкается на споры, на хмурые глаза и напряжённые желваки. Это не отношения — минное поле. Шаг влево, шаг вправо — бам! взрыв! Потроха гирляндами разлетаются в разные стороны, украшают серые стены их минималистичной квартиры, салон дорогой машины или гоночные боксы. Сердце, вопреки законам физики, не летит никуда — тычется в тёплые руки слепым котёнком и просит ласки. Но нельзя не отметить, что Маккуин старается. Они оба стараются. «Словами, — говорит ему как-то Рэй, — через рот научись говорить. Маккуин мотивирующие речи толкает не только на камеру. Он слова ценит и верит, что одним своим лязганьем языка можно этот мир поменять». Шторм в ответ шипит, что Монтгомери — идиот и пустослов, а потом сам избегает с ним встречи; стыдно, что так назвал. Не пустые слова — обнадёживающие. И сам Молния надёжный, не станет говорить того, в чём не уверен. Он говорит: нам просто нужно время. Говорит: я понимаю, тебе стоит привыкнуть. Первые серьёзные отношения всегда даются со скрипом, я по себе знаю. Скажи спасибо небесам, что я хотя бы не юрист из деревни. Говорит: если тебе дискомфортно, мы можем снизить темп. И от последнего у Джексона скрипят зубы; последнее — удар солнца прямиком в солнечное сплетение, от которого выжигает внутренние органы. Дискомфортно. Снизить темп. Джексон Шторм, достойным соперником которого является одна-единственная персона и та — ученица Монтгомери — боится серьёзных отношений и хочет двигаться помедленнее. Из-за этой фразы они снова ссорятся, но вяло: Джексон рычит и на говно исходится, а Маккуин не подливает масла в огонь, не отвечает, улыбается сочувствующе. Эту улыбку хочется стереть с его симпатичного лица жёсткими ударами кулаков. Выбить зубы, чтобы не торчали очаровательными кроличьими резцами и не сверкали опасными клыками с инкрустированными камушками. Оставить от носа сплошное ничто, чтобы невозможно было даже сделать вдох; только хрипеть, широко открывая рот и пытаясь набрать достаточно кислорода для фразы о том, какой же Джексон ублюдок. Оставить смачный фингал под глазом. Вместо этого Джексон налетает на Монтгомери штормовой бурей. Не бьёт — целуется кусаче, крепкими руками обхватывая за талию и вынуждая прижаться к себе плотнее. Делает поблажку, потому что нравится самому — позволяет узловатым пальцам вплестись в его жёсткие короткие волосы и потянуть назад. Слушается. Запрокидывает голову и получает за это вознаграждение: сухие горячие губы рассыпают поцелуи на его шее. После этой глупой попытки в ссору они почти доходят до постели; шаг влево, шаг вправо — бам! — Джексон, я хочу быть с тобой нежным. Позволишь? — уточняет Монтгомери, влажным языком прочерчивая бессчётную дорожку на загорелых плечах. И Джексон взрывается. Яростная тирада о том, что Молния не должен быть таким размазнёй, что он растерял весь свой пыл и стёрся за последние пять лет так, как стираются комплекты soft у болидов, что мог бы остаться с этой своей адвокаткой или уйти к Рамирез, если ему хочется ласки и нежности, вылетает даже не изо рта. Вся эта злость пробивается мощными ростками откуда-то от сердца — влюблённого и ранимого, привыкшего к какому угодно отношению, кроме бережливого. Этот росток разрушает клетку из рёбер и бьётся о мышцы, и на некоторое время кажется, что всё тело — ебучий оголённый провод. Тронешь — ударит или закоротит. Маккуин трогает. Касается подушечками пальцев скулы, оглаживает её, изрезая пальцы щетиной. Джексон жёсткий и колючий везде, где это возможно. Только ебучий огонь плавит платину и колючую проволоку; нагрей и закручивай её, как хочешь. У Маккуина умелые руки и горячее сердце, пламя в котором не потухает никогда. У него всегда получается это делать — успокаивать Джексона, вынуждать сцепить зубы и спрятать за них острый язык, длинно выдохнуть и зажмуриться, вслушиваясь в пульсирующую в висках боль. — Подыши, — говорит Монтгомери. — Подумай о том, что именно тебя не устраивает. Завтра поговорим. Целует в щёку, как какую-то малолетку-школьницу, попавшую в паддок по чистой случайности — напитки раздавать, как волонтёр, или ещё какой-то бред, — и уходит. Натягивает свою футболку, накидывает куртку и просто. Закрывает. Чёртову. Дверь. Именно тогда, когда бешенство уже сходит на «нет» и Джексону начинает казаться, что он готов на что угодно: на позицию снизу, на ласковые фразы, на нежные и трепетное касания. Jackson: Недотраханность меня, сука, не устраивает. Какого хера, Молния?

Сообщение оказывается непрочитанным. Час, два, три — время тянется резиной, которая скоро порвётся и заедет по рукам тех, кто её держит, а Монтгомери не читает. В мозг забираются коварные тараканы, прогрызающие мозг и откладывающие яйца тревоги и сомнений. Джексон не уверен в том, травит он их или себя, когда в руках оказывается очередная пачка Мальборо, а зажигалка щёлкает, давая по мозгам. К Мальборо его тоже приучил Маккуин; непроизвольно и играючи подкидывал ему целые блоки от спонсоров или оставлял свой портсигар открытым. Звал на балкон. Шикал на Спирита в руках Джексона и сам пихал ему в рот свою, как он называл, классику — Шторм на сопротивлялся. Когда Молния бросил курить и морщился на запах табака, исходящий от Джексона, Джексон тоже не сопротивлялся: носил с собой мешочки лаванды и кофе, регулярно мыл руки и проветривал помещение, курил меньше. В вопросах, касающихся Монтгомери «Молнии» Маккуина, ему всегда было сложно сопротивляться. Когда тот вернулся под утро — ровно в шесть часов утра, вот это пунктуальность! — с охапкой глупых цветов и пропахший дамскими духами, Джексон тоже не сопротивлялся. Не устраивал скандал, не пытался выяснить, что же это за красотка приютила его на ночь, не напоминал о вчерашнем инциденте — открыл дверь и впустил внутрь: у Монтгомери была привычка забывать ключи. — Салли передавала тебе привет, — выдыхает Маккуин, устраивая букет в вазу на кухне. Может взглядом по омлету на сковородке. Половине омлета. Джексон всегда готовит на двоих, даже если сомневается в том, что Монтгомери вернётся; Джексон ждёт верной собакой, но не машет хвостом и не кидается облизывать руки, стоит ему переступить порог. Не даёт себя погладить и не ластится к рукам, даже если соскучился. Гордый. Пугливый. Беспокойный. — Передай ей, что прошлые духи были приятнее, — сухо отвечает Шторм, огибая Монтгомери по широкой дуге, чтобы пройти к кофемашине. Варит кофе на двоих — опять, блять, на двоих; иначе уже не получается, руки не слушаются, а мозг отказывается считать ингредиенты только на себя. Он пытался, пытается и будет пытаться убежать. Отстраниться, выпутаться из надёжных рук и не стать совсем беззащитным и открытым; страх наступает ему на пятки и дышит в затылок холодом, лепечет на самое ухо, что все уходят — Молния не станет исключением. И проще сбежать первым, нежели оказаться выброшенным из жизни Маккуина на скорости в двести ударов сердца в минуту. Только сбежать от профессионального гонщика и человека с надёжным типом привязанности не так уж и просто. — Ты не спал? — шёпотом на ухо спрашивает у него Монтгомери. Шторм ведёт плечом, сбрасывая подбородок со своего плеча, и резко разворачивается, чтобы смерить Маккуина презрительным взглядом. Из-за кругов под глазами получается жалко. — Извини, мне стоило последовать твоему примеру и съебаться сладко дрыхнуть к бывшей? — Ты мог и позвонить, если не получалось заснуть. Или поставить медитацию. — Ты не прочитал моё сообщение. Не просто не ответил, а даже не соизволил прочитать. Монтгомери кивает. Опускает взгляд, всем видом признаёт свою неправоту, сдаётся и безмолвно предлагает перемирие; руки обвивают талию, щека ложится на плечо, а губы пересчитывают мелкие родинки на шее. Сопротивляться снова не получается. Они стоят так до тех пор, пока сердца не начинают биться в унисон, а мышцы Джексона не расслабляются. — Пойдём в гостиную? Я же обещал обсудить то, что тебя не устраивает. — Позавтракай сначала. Монтгомери смотрит на него уставшими глазами, в которых плещется жалость и сочувствие. Они оба понимают, что Джексон бежит и пытается оттянуть время.

***

— Ты действительно считаешь, что вопросы, найденные в интернете, помогут развитию отношений? Нет, серьёзно, Маккуин, ты съебался на ночь к бывшей, которая позиционирует себя максимально взрослой и умной тёткой, и она посоветовала тебе это? — ершится, но не злится. Ночь выдалась тяжёлой и длинной. Да, это всё больно. Маленькая швейная игла вышивает каждый напряжённый момент швом на сердце без обезболивающего. Возможно, им не стоит продолжать; проще ли сбежать, поджав хвост, списать все на недосып? Но нет. Они оба так не умеют. Маккуин — точно; зато умеет только смотреть насмешливым взглядом. Смотреть, как пытается извернуться от него Шторм, делая очередные попытки оттолкнуть и отвергнуть. Не сработает. Он словно в азарт входит, наклоняется вперёд, и шальной взгляд его темнеет. Рука накрывает запястье Джексона, не давая взять бычок — сигареты уже закончились — из пепельницы. — Что ты потеряешь, если мы просто пройдём этот глупый опросник? Нам нужно хотя бы попробовать понять друг друга лучше, — Монтгомери делает короткий вдох и усмехается, склоняя голову. — Или что, боишься быть со мной откровенным? Уёбок. Провоцирует и берёт на слабо. — Задавай. Маккуин смеётся и склоняет голову. Сухие губы касаются ободранных костяшек слабой похвалой за храбрость и азартность — исчезают слишком быстро, оставляя чувство неудовлетворения. — Хорошо. Вопрос первый: если бы ты мог поцеловать меня только в одно место, то что ты бы выбрал? — читает он с телефона и тут же поднимает голову. Щурит глаза. — Я начну. Кожа под коленной чашечкой. Сказал бы про уши: видел бы ты себя... Ладно-ладно, молчу, а то ещё загоришься! Загоришься. Джексон горит всегда — у него вечный огонь в груди, способный вспыхнуть ещё ярче от одного слова или движения, сжечь его самого и перекинуться на окружающих, спалить к чертям и машину, и команду, и весь мир. Он несёт за собой разрушения, беды, ссоры и пожар. Несёт в себе этот огонь, сгорает — восстаёт из пепла, как чёртов феникс, сверкает злыми глазами и снова, снова, сновасновасновасноваснова проходит весь цикл. Не умеет по-другому. Не умеет не гореть. — Но? — уточняет Джексон, напрягая желваки. Бесит. Бесит всё: яркий свет в окне, недосып, собственное состояние, грёбаный Монтгомери Маккуин. — Но мне нравится находиться у тебя в ногах, Джексон. Может быть, у меня совсем небольшой кинк на унижения, работающий только с тобой, — легко и просто отвечает Маккуин, мягко улыбаясь. Огня так много, что слепит глаза. Жар ползёт по лицу, покрывая его ярко-красными пятнами, пускает дрожь по рукам. Сложно дышать — фантомнй дым забивается в ноздри. У Джексона были все: девушки, парни, небинарные персоны, взрослые дяди с большими кошельками и совсем юные девочки-фанатки. Близняшки. Но никогда не было кого-то вроде Монтгомери. Джексон никогда не трахался с тем, кого любил. Никогда ни с кем не встречался. И поэтому ответ получается каким-то до ужаса простым и глупым: — Я бы поцеловал тебя в губы, — отвечает он, отводя взгляд. Маккуин смеётся. Наклоняется снова и легко целует его в губы. Широкая ладонь спускается ниже и оглаживает нежную кожу под коленом: Джексон шипит рассерженной кошкой и поднимает ногу, уходя от ласки. — Так... Следующий вопрос, — переключается Монтгомери, вновь взяв в руки телефон. Замирает, глядя на буквы на экране, и тихо смеётся. С этим смехом рассеивается напряжение в груди. Оно просто сдаётся под напором этого звука. Огонь стихает, но Джексон ему затухать не позволяет никогда. — Что там? Маккуин не отвечает. Вместо этого — придвигается, целует смуглый висок и наклоняется к уху. Горячее дыхание опаляет чувствительную мочку. — Ты лучше меня, — выдыхает Монтгомери и отстраняется. — Или... какая фраза на ухо заставила бы тебя задрожать? Джексон коротко смеётся. Ему требуется пара минут, чтобы придумать ответ. Ещё одна — чтобы решиться и резким движением притянуть к себе мужчину за воротник домашней футболки. Не нежничает. Не целует в висок, не выдыхает тепло, позволяя подготовиться, просто шепчет на ухо: — Я люблю тебя. Я рад, что ты тогда притащил грёбаную Рамирез на трек, — признаётся он и кусает, оттягивая мочку за серёжку вниз. Монтгомери дёргается, шипит, стонет — всего пара секунд, а он успевает из своего горла выдать целый коктейль из разных звуков. Последний из них — тихий смех. — Видишь? Ты уже втягиваешься. Надо было одну фразу, а ты сказал целых две. Джексон цокает языком и закатывает глаза. Плечи расслаблены, дыхание ровное, губы то и дело дёргаются улыбнуться. Может, и не такой дурацкой была эта идея с опросником из интернета. По крайней мере, сидеть рядом с Монтгомери и лениво переговариваться, обмениваясь провокациями, ему точно нравилось. — Какую ночь со мной ты бы хотел повторить? — спрашивает Маккуин, уложив голову на крепкое плечо. Рука обвивает его плечи сама. Сама вплетает пальцы в светлые волосы, испортив — ха, наверняка Салли постаралась... — укладку. — Ночь после победы Рамирез. Монтгомери удивлённо хмыкает: — Мы тогда не занимались сексом. — Я похож на сексоголика? — фырчит Шторм и тянет за прядь сильнее, до боли. — Мы тогда разговаривали на крыше, пили брют и впервые поцеловались. Это ценнее. Монтгомери кивает. Сонно щурит глаза: — Я бы тоже её повторил. Ты был очень красивый, знаешь? Разбитый, уставший и униженный, но красивый. Ты горишь только сильнее, если у тебя что-то не получается с первого раза. На несколько минут в гостиной становится тихо. Не слышно ничего, кроме ровного дыхания в унисон. Джексон скашивает глаза на макушку на своём плече и осторожно ведёт плечом, проверяя, спит ли Молния. — Много там ещё вопросов осталось? Монтгомери открывает глаза, бездумным взглядом смотрит в телефон. — Шестьдесят шесть... В пизду эти вопросы, давай спать.