... Или нет?

Новый день — новые тренировки. Экзорцисты занимают поле, оттачивая мастерство на манекенах и устраивая между собой небольшие стычки. Иногда Лют даёт им волю самостоятельно выбрать активности, а с нынешними порядками это было ещё и вынужденной мерой — без присутствия Адама она почти что потеряла часть себя. Авель наблюдал за всем вместе с ней, можно сказать, сидя на коротком поводке. Прежде чем он самостоятельно приступит к спаррингу, стоило последить за остальными. Удар за ударом, блеск орудий, почти полностью молчаливые бойцы. Их статичность напоминала нечто искусственное — роботизированное, безвольное: они чётко следуют указам и выполняют каждую порученную мелочь. — Эй, подойди сюда! — лейтенант окликает одну из них. Та подходит без единой нотки сопротивления. Её рога выгнуты, словно оленьи, но это лишь на первый взгляд. — Смотрите внимательно, Сэр. — под серым шлемом голос Лют предельно серьёзен, — Такой должна быть стойка бойца — прямой и уверенной. Оружие лежит как надо. Никаких изъянов. Она обходит экзорцистку со всех сторон, пока Авель молчаливо наблюдает в попытках что-нибудь для себя выяснить. Его каждый раз удивляло это безумное сочетание грации, силы и животной харизмы, с самого начала заложенной в ангельских бойцах, которой ему можно было только позавидовать. Его тело — лишь кучка жалкой мягкой плоти на их фоне, а сила — не более, чем у среднестатистического юноши, никогда не ходившего в спортзал. — Можешь идти дальше, молодец. — Так точно, лейтенант! И они снова остаются вдвоём. Он ненадолго задумывается, но в конце концов приходит к очевидной мысли: — Возможно, мне может пригодиться месяц или два, если не год. — Ты издеваешься? — Нет-нет! Но... Ты ведь понимаешь? — неуверенность. Она не понимала, почти искренне. Никогда ещё ей не приходилось быть чьей-либо нянькой, в особенности для вполне себе взрослого человека, как ей казалось. Все её "старания" были для него бесполезны. Чёртов хиппи. — Он хотя бы немного научил тебя чему-нибудь?... — Ну-у... Конечно. — неловкость, — Учил играть на гитаре, пианино, органе... — То есть ты все эти годы просто сидел у себя в коморке и пел тупые песенки? Она посмотрела на него неясным взглядом — тот занервничал, кивая в повиновении. Это было более чем прямое попадание: ни разу не было момента, когда отец решился дать ему хотя бы нож где-либо, кроме готовки или чисто "посмеяться". Это могло произойти в будущем при желании обоих, но увы — его уже нет. Раздается неприкрытый раздражённый вздох. — Упси, кое-кто очень сильно проебался. — призрак высмеивал сам себя, прикрывая рукой зубастую пасть. Сможет ли она вытерпеть это? Неизвестно. Только одна вещь могла ей помочь. — Бери. — она с неохотой протянула ему клинок, что достала из ножен заранее, — Живо. — Но Лют... Она настаивала. Авель принял его, после чего лейтенант соскальзывает по облачным ступеням, выбирая кандидата. Её взгляд цепляется за позавчерашнюю фигуру. Идеально. — Снова здравствуй, сегодня ты пригодишься. — она подхватывает ту за руку, направляя к командиру, — Вы, двое... Сейчас мы отойдём подальше и ты покажешь этому сопляку свои приёмы. Никаких имён, только приказы. — Так точно! — сегодня её голос не дрогнул. Она ведь не могла ему навредить, верно? В глазах мелькала недавняя картина, где Авель благородно защитил ту от колкой руки и это благодарство считывалось даже через шлем. Наверное, Авелю тоже стоило надевать свой, но Адамовы привычки были ему не по нраву. — Здесь. Начинайте. Они с послушанием разбились по углам. Рука в перчатке неуверенно сжала орудие, готовясь к бою, в то время как экзорцистка даже не шелохнулась, удерживая когтистыми пальцами свое копье. Один миг — и она уже стоит впритык. Он защищается, но каждое чужое движение полно резкости и безумства: она укалывает раз за разом, задевая его драгоценный наряд. Авель отступает вопреки всему, но когда-нибудь это маленькое поле должно закончиться, оставив его один на один с незнакомкой, что по итогу и происходит. — Стоп! Оба замирают. Лют незамедлительно подходит к Авелю, а экзорцисту жестом подаёт сигнал к отступлению, возвращая к остальным. Пощёчина. Пульсирующая боль. Теперь его румяные щёки украшало красное пятно от её лапы. — Ай! Это боль- — Позорище. Резко, холодно. Он виновато потирает больное место, пока она снимает шлем, отбрасывая к ногам. Её взгляд, как обычно, сочетание злобы с разочарованием. Руки вновь тянут на себя воротник, а чёрные уста впиваются в другие. — Ты чёртов везунчик, понимаешь это? — Лют усмехается в шёпоте, говоря прямо в губы, — Я должна вспороть тебе брюхо, а не страдать всей этой хуйнёй! Авель нервно сглотнул, стараясь хотя бы немного сделать взгляд серьёзным, но претерпевает поражение. Её поведение слишком изменчиво и он не понимал, значило ли это что-нибудь на самом деле. — И если ты попробуешь сейчас извиниться... Я так и поступлю. Обещаю. Она шипит, словно змея у его уха. Та же самая кисть, что и при ударе, опускается преступно низко, узнав одну простую истину. — Лют, я... — Извращенец. Попытки откреститься бессмысленны. Она трогает его бесстыдно и властолюбиво, надавливая с лёгкой жадностью. Он молчит, но лицо уже давно окрашено в красный. Практически беспомощен перед ней. — Перепихнёмся после тренировки. И только попробуй проебаться ещё раз. — Хорошо, Лют... Взгляд был строгим, но вместе с тем и мягким, словно не она ударила его по лицу парой мгновений ранее — чужая покорность заводит и раздражает одновременно. Лейтенант отступает, возвращая себе меч, после надевая шлем. Перья на шее легенько взъерошиваются и теперь она готова продолжать. — Можешь валить, только не слишком далеко. — На сегодня всё?... Лют фыркнула, вероятнее всего, закатив глаза. — Мне некогда возиться с тобой. — Но экзорцисты ведь и так всё умеют, не ты ли говорила? Авель позволил себе слегка усмехнуться, к его же удивлению, не получив по лицу. — Какой сообразительный... Просто жалко смотреть на тебя. Лют парировала, источая уверенность, складывая руки на груди. Упрекать подобную личность невозможно — только если задавить авторитетом, который пока что не успел закрепиться. — Я тебе не нянька, Авель, и если хочешь добиться чего-то большего — прекращай вести себя как сраный девственник. Уяснил? — Уяснил, сучка. Теперь глаза закатывал он — она усмехнулась. — Я же говорила грубее, придурок. Лют разворачивается, возвращаясь на положенное место. Сера говорила почаще проводить время с экзорцистами, но кто он такой, чтобы спорить с местной альфа-сучкой? Всего лишь названый, явно не ею, командир. Авель стоял в ступоре и был готов продолжать это вплоть до самого вечера. Неприятный сюрприз, оставленный после её касаний, заставил вяло выдохнуть, поправляя штаны. Если бы он носил отцовскую робу, проблем было бы гораздо меньше, но кто он такой? Всего лишь мальчишка, любящий играть в марширующего солдатика, которому было далеко не в радость пародировать священников, словно подобный обряд посчитался бы самым настоящим осквернением их сущности; но это никак не мешало Адаму расхаживать в рясе, параллельно матерясь и шутя про члены. Он постарался игнорировать лишние мысли и медленно вспорхнул в воздух, наблюдая за чудным процветающим городом, которому, по невероятно счастливым обстоятельствам, удалось потерять не более парочки кварталов, почти незаметных на фоне его громадной территории. Стоило развеяться.

***

Потрёпанные недавними обстоятельствами врата открыты, новых посетителей ещё нет. Апостол Пётр, как всегда, на своём месте, лениво перечисляющий имена пришедших недавно гостей. Утомительное пребывание заставляет его спину сгорбиться над массивным томом, перелистывая страницы с позолоченным шрифтом одну за другой. Авель решает навестить его, перелетая через величественное препятствие, вставая золотистыми подошвами на белоснежный пол, окутанный мелкими облачками. — Привет! Как дела, Пётр? — Оу, привет. Сойдёт. Пётр сразу же пытается натянуть улыбку, отвлекаясь от чтения. Крылатый ключик тихо позвякивает на его полуобнажённой шее, пока голова в приветствии наклоняется ниже. — Сера дала перерыв? — он тут же пытается сделать заинтересованный вид, подпирая ладонью одну щёку. — Скорее просто ничего не говорила. Экзорцистами сейчас занимается Лют, поэтому-у-у... Сейчас мне толком нечего делать. Авель говорил с толикой неуверенности в голосе, испытывая лёгкую неловкость от своей "свободы действий". Всё таки перед ним находился человек, сидящий на одном месте больше, чем неделями. — Важные шишки всё ещё отходят от согласований с Преисподней, пока что им нет до нас никакого дела. Какой бардак, но оно и неудивительно — за последнее время на Рай пришлось слишком много событий. — Это же замечательно! Можете потусоваться с Эмили, а хотя... — голос приобрёл более игривый тон, — Ты решил выбрать именно меня. Почему так? — Думал обсудить одну вещь... — Какую же? — Лют. Ты мой самый близкий друг, так почему бы и нет? Может дашь какой-нибудь дельный совет, как в старые добрые. Пётр медленно выровнялся на месте, навострив уши. Он слишком не любил эту, как он думал, "надменную сучку", что так охотно лебезила перед Адамом, пока его смертный час не наступил. Его совсем не удивит, что после гибели оного, она доберётся и до Авеля, доводя бедняжку до нервного срыва. — Дружище, я стою за этими воротами кру-у-углые сутки 365 дней в году! И очень сомневаюсь, что совладание с этой пернатой стервой намного труднее. — Ты явно ошибаешься. — Авель ехидно подначил, начиная играть в игру. Это сработало — Пётр уставился на него хмурым взглядом из-под тонких бровей. Усталость его подчеркнули синие впадины под глазами и тусклые морщины. — Ну, валяй. Рассказывай, что начудила. — Я просто... Не знаю, что делать: она хочет, чтобы я выучил всю базу боевых искусств за два дня. Это физически невозможно. — Ох, и правда. Учить пацифиста войне это отстой. Но я до сих пор помню тот милый муляжный мечик из прошлогоднего выступления! — На то он и муляжный, хотя, не сомневаюсь, что даже таким можно травмировать кого-то. Апостол задумался, но не сказать, что бы у него находился какой-нибудь совет, кроме привычных банальностей. — Просто почаще крой её матом. — Это бред. — Ну или можешь просто стать её послушным пёсиком, чтобы до конца жалеть о своём выборе, поминая мои слова! — он усмехнулся, но затем начал более серьёзно, — Просто обсуди с ней это. Может она и... — Сука? — Кхем... Да. Верно. Может она и такая, но не думаю, что настолько тупая. Боже, не верю, что говорю это! Лют бы ни за что не послушала ни одного из них. — Она привыкла к твоему задорному батьку, так что ты для неё не более глупого ребёнка. Тебе надо взять волю в кулак и показать, кто здесь главный! — Ну, примерно это она мне и говорила. Пётр скорчил недовольную мину. — Дорогой мой друг, — он временно покидает пост, чтобы подойти ближе, — Если тебе хотелось проверить одного из нас на мудрость, то поздравляю! Поверь, мы все очень ценим тебя таким, какой есть: милейшая булочка, которая никогда никого не тронет, — его ладонь ложится на чужое плечо, задевая золотистый эполет, — Но чтобы не получать душевных терзаний от потерянной женщины, тебе придётся послушать её мольбу. Каждый раз, когда Пётр входил в эту "роль", по телу Авеля проходили мурашки: он чувствовал себя слишком запутанным и глупым, но его никогда не винили за это. Единственное — добродушный взгляд усталых голубых глаз и тёплая улыбка. — Вы оба правы... — начинал тот неуверенно, — Но это так... — Мерзко? Неприятно? Некомфортно? — Вроде того. — вздох, — Я должен стать человеком, который не снимал маску даже при беседе с собственным сыном, всё время язвил и находил повод посмеяться над каждым без сожалений, если ты не Сера... Эмоции смешались в кучу, и рука нервно зарылась в светлые волосы. Апостол учтиво прикрыл веки, совсем легонько приобнимая рукой. — Ты не должен им становиться — достаточно просто переступить через себя. Мне, вон, недавно чуть крыло не оторвало после всех этих адских разборок, фу! Но я держусь бодрячком! — он гладит его по спине медленно, слегка задевая золотистые пёрышки, — Мы с Серой и Эмили верим в тебя, иначе о каком статусе "капитана" может идти речь?! Оба начинают хихикать. Всё таки Пётр тот ещё кудесник, могущий найти светлое даже в отношении неприятных себе созданий — именно этому учил Бог, не так ли? — Снова спасибо тебе. Я, наверное, слишком часто это повторяю, но- — Не беспокойся. Можешь говорить это, сколько душа пожелает. Мы же друзья. Верно. — Ну-с... Ты только за этим пришёл? Обсудить злых женщин? — Конечно же нет! Узнать, как дела на работе, ну, или в целом, как всё обстоит. Прерывая объятия, на него посмотрели с ехидной улыбкой, словно догадываясь, что это было лишь наивной вежливостью. — Как я и говорил — сойдёт. Ни один грешник пока не искупился, но зато пришло с десяток "победителей". Весёлые ребята, хоть и не скажешь, что умирать — это круто. — Зато есть бесплатные коктейли. — И бассейны. — И пончики. — Ты слишком много думаешь о еде, дружище, но я тебя не виню! К слову... Может подаришь той стерве что-нибудь съестное? Если она, конечно, не предпочитает больше кровь невинных младенцев. Авель смутился, удивляясь, как точно Пётр сформулировал его же мысль. — Думаю, было бы не плохим стартом. Твой отец любил наж... Наесться! Так может быть и у неё есть подобная привычка. — Немного сомневаюсь, но идея неплохая. Он улыбнулся, сверкая передними зубами с глупым зазором. Жители рая такие разнообразные при всей своей святости, хотя экзорцисты, пожалуй, были чем-то между. Райское происхождение никак не отменяло их, порой сомнительных, поступков. — Тогда можешь ступать. Не хочу, чтобы ты совсем приуныл здесь, Эйб. — Эйб? — Неважно! Мы с Эмили на днях придумывали забавные прозвища, ну и... — Мило, Пит. Пётр легко залился красками, теперь уже вставая Авелю за спину, шуточно толкая. — Ну, всё, пора совершать подвиги, сын Адама! — Хорошо-хорошо! Уже иду. Пока, Пётр. — До скорых встреч, приятель. Они в последний раз переглянулись, прежде чем Авель взмыл в небо, по чужому совету решившись поискать что-нибудь съестное; глаза мелькали по всем небесам, ища среди активных улиц знакомые магазинчики. Всякого рода сладости, коктейли, соки — но всё не то; текли слюнки, но нутро нашёптывало упёртое "нет". Он взял себе несколько пончиков, которые тут же начинал есть, пока ноги вели его дальше, в сторону чего-то... Необычного. Красно-розовые цвета, мягкая плоть, грубые кости, рыба самых разных мастей, крытая золотисто-серебряными чешуями; мясо берётся здесь буквально из ниоткуда — просто по воле высших чинов — ни одно животное не страдает от жестокого обращения и не сдаётся на убой. Их души свободны, бродят по лугам и растворяются в воздухе. Авель берёт несколько рёбер, отрывая красные кости силой воли. Никаких хлюпающих звуков натурального мяса — только неестественная тишина, звуки волшебства. Он достаёт пакет с золотистой каймой и складывает в него добытое, уже не с таким аппетитом доедая оставшийся пончик. Если не просьба Адама, подобные прилавки никогда бы не явились на этот свет божий, но его жажда мяса доставала даже на небесах, провоцируя серафима раскрыть новые "кровавые" отделы. День потихоньку близился к завершению. Авель сидел на просторной полянке, наблюдая за плавным течением небесных китов: движения розовато-синих тел неторопливые и расслабляющие, словно в красивом сне; маленькие воздушные рыбки бороздят просторы вместе с ними, окунаясь в облака и играясь с кусочками шероховатой небесной ваты. Он поглядел на одну из райских часовень, у которой, на удивление, наблюдались часы, и решил — пора идти. Тренировочное поле встретило его через десять минут спокойного полёта, абсолютно пустое. Где-то в казармах копошились девочки, обсуждая невесть что, но Лют... У неё было своё личное место. — Я уж думала свалить отсюда. — Снова здравствуй, Лют. — он растерянно прячет пакет за спиной. — Здравствуйте, Сэр. Её глаз-голограмма вместе с прошитым ртом сияет среди вечерней красно-фиолетовой тьмы. Она подходит к нему, совсем такая же, какой и была утром, но одна небольшая деталь — совершенно спокойная, без резкостей. — Чем занимался? Почему ей это было важно?... — Прохлаждался, конечно же. Она усмехнулась, снимая шлем; серебристые локоны особенно красиво развеялись по ветру, а золотистая радужка хищно светилась. — Что прячешь? — Подарок. — он отвечает со всей возможной стойкостью, протягивая любопытному лейтенанту пакет, — Это тебе... Она смотрит сначала на рёбра, а затем на него с лёгким презрением, но всё же принимает. — Думаешь, Адам пичкал меня этим дерьмом?.. — она сжимает пакет, — Что ж, ты прав. Сначала он виновато склонил голову, но потом взглянул на неё с надеждой, складывая руки перед грудью. Она никак не реагирует. — Ну... К тебе пойдём или ко мне? — излучаемая им неловкость заставляла её нахмурить длинные брови. — Что бы я хоть раз увидела твою тушу у моей двери... — шипение, — К тебе. Он кивнул, почти единовременно с ней расправив крылья. Они оба прекрасно помнили о месторасположении Адамовых хором, поэтому вести за собой никого не пришлось. Их полёт был тихим, но Авелю очень хотелось прервать это, однако вовремя останавливал внутренний страх, сковывая горло сталью. Уже у двери они посадились. Лют входит в помещение как своя, отпирая дверь и игнорируя всё ещё висящие кругом портреты улыбающегося мертвеца, которые освещаются тотчас загоревшимися лампами. Призрак идёт за ней, охотно надавливая ещё больше, пока оголённые ноги её следуют по коврам. В какой-то момент приходится остановиться и оглянуться по сторонам. — Здесь есть кто-нибудь? — Больше нет. Сера посчитала, что я достаточно самостоятелен, но могу призвать помощников, если слишком сильно пригодится. — он поднял указательный палец вверх, совсем едва хвастая, шуточно. — То есть первый человек нуждался в слугах, а его маленький трясущийся сопляк нет? Опять эти слова. У него и до этого почти при каждом негативном комментарии сердце сжималось в груди, но теперь... Он почувствовал себя немножко другим; подумал, что стал к ней ближе. — Неважно. Пошли уже. Снова приказывает. В его же доме. Дверка в комнату отпирается и теперь Лют могла лицезреть всё полностью своими глазами: "скромная" комнатка, где смешались розовый с бежевым, а резные полки украшали растения; на стене тоже висят пластинки и старые фотографии, а где-то в дальнем углу сверкает подобие арфы с мелкими декоративными крылышками; мягкие игрушки окружали достаточно большую кровать, доводя до оцепенения. — Понятно теперь, почему Святой Пётр так клеится к тебе... Тц. Очевидно, она была разочарована его вкусом. Отдать свой единственный лучик святости подобному человеку звучало как чёртова насмешка. Она уселась на кровать, пристроив пакет с рёбрышками у себя на коленях. Человеческие конечности вновь обрастают перьями, пока она пристраивается поудобнее. Авель смотрит то на неё, то на пол, медленно снимая обувь, чтобы не нарушать благодать тишины. Она отрывает пальцами кости, вылизывая мясо и скребя острыми клычками. Их искусственность очевидна, но вкус... Вкус был самым настоящим, как говорил Адам. Приятный запах, напоминающий о насилии. И о нём. — П-приятного аппетита, мисс... — Спасибо, идиот. Но теперь она не злилась, скорее игралась. — Садись. Сложно было не заметить, как он мешкался, проходя мимо неё и присаживаясь на другой край кровати. На практике прислушиваться советам Петра было очень непросто. Случайно это или нет, но именно сейчас ела она так, как никогда не позволял себе Адам, за исключением очень редких моментов, посасывая мясные края косточек, почти не касаясь зубами; губы искусно скользили по бежевой поверхности, забирая себе всё без остатка. Авель никогда не был испорченным, но этот момент сам напрашивался, чтобы ногти посильнее впились в колени даже через слой перчаток. Она замечает это, возвращая последнюю голую кость в пакет, который через секунду оказывается на полу. — Зачем ты это делаешь? — Потому что хочу. И потому что ты ничего не сделаешь с этим. Мурчание, наглая ухмылка. Теперь она сидела правее от него, сложив ладони на одеяле промеж согнутых лапок; дышит ему в шею, затем облизывает ухо, помечая мясным ароматом. Он тихо вздрагивает, прикрывая веки и она пристраивает одну из ладоней на его дальней щеке, не оставляя между ними и сантиметра. — Если что-то не нравится — не терпи. Мне не в удовольствие ебаться с бездушным бревном. — Х-хорошо! — он почти вскрикивает, в ответ на что она прикрывает пальцами его рот. Он неуверенно облизывает маленькую щель между ними, заставив чёрные перья встрепенуться. — Ты нарочно выбрал рёбра, а не какие-нибудь дебильные пряники? — горячий шёпот. — Н-нет. Просто... Я не думал, что тебе понравится что-то сладкое, поэтому... Она уже опустилась ниже, играясь с ремешком — он подавляет удивлённый вздох. Не проходит и тридцати секунд, как её лапа седлает его член сквозь бельё; влага предэякулята чувствовалась даже так, марая микроскопическими пятнами хищную ладонь. Лют соскальзывает с кровати, усаживаясь прямо напротив чужого таза, раздвигая собственные бёдра. Авель лишь молча наблюдает, уже весь в красноте. Без решительности Лют — не Лют, поэтому она быстро спускает его штаны и нижнее бельё, посматривая на мягкие складки у смущённого живота. Она берёт его член здоровой рукой и притягивает к горячему рту; язык начинает обрабатывать головку, заставляя беднягу выше скорчиться от противоречивых ощущений: было трудно смотреть вниз, а наверху... Наверху были их фотографии с отцом. Как ужасно. Лизания постепенно прекращаются, давая волю глотке. Её пасть — сочетание чёрного с фиолетовым и Авель очень редко видел, чтобы она раскрывала рот шире, за исключением случаев, когда кричала на кого-то. Теперь он был полностью в её владении: грязном, мокром и настойчивом. Это ощущалось немного лучше их первого секса, но Авель затруднялся ответить, почему: из-за её рта или томных глаз, полуприкрытых длинными ресницами, которые лицезрели на него, словно в мольбе. Он послушался, положил дрожащую ладонь на место, где волосы превращались в миловидный хохолок, взял горсть и наклонил к себе. Лют зажмурилась, секунду сомневаясь от нехватки кислорода; её ноздри шпарили пушистый пах, а зубы едва опустились к коже. Слышать его стоны было для неё своего рода забавой: голос у него был певчий и когда подобное пение превращалось в хаотичные "охи", ей хотелось впиться прямо в нежную плоть, чтобы заставить кричать, но она этого не делала. Нельзя. Заместо этого она протянула обе руки к упитанным бёдрам, пошире разводя в стороны и легонько впиваясь когтями. — Б-блять, это больно! — он вскрикнул, сильнее сжав пряди, что отдалось ей смесью дискомфорта и больного удовольствия. Лют приглушённо промычала. Мелкие струйки золотистой крови растекались по ляшкам и она небрежно размазала их, вызывая трением ещё больше дискомфорта. В ответ на это Авель старательно толкнулся в неё, издав высокий стон, когда резкий оргазм с головой захлестнул его. Рот партнёрши охотно принял семя, а язык слизал остатки, когда она с не приятным хлюпаньем высунула член изо рта. Измождённый, Авель рухнул на спину и шляпа его укатилась в середину кровати, сминая пышное перо. Лют до сих пор сидела перед ним, проверяя дыхание и переводя дух: волосы растрёпаны, лицо розовое, а губы в каплях прозрачной слюны. Она поднялась на ноги и посмотрела на него сверху вниз, но тот лежал, как труп, разве что грудь вздымалась. Воспользовавшись моментом, птичьи лапки взбираются на ткань, которая в "человеческом" мире, должно быть, обошлась бы в сотни долларов, и позволяют воссесть на пухлый живот. Он глупо кряхтит, но никак не сопротивляется, позволяя ей раздеть себя. Прохладный воздух касается голой кожи и тот вздрагивает, найдя себя наполовину обнажённым. Авель не до конца понимает чужой ход мыслей, не в силах смотреть, как её доспехи спадают на пол, демонстрируя сильные плечи и торс. — Хватит быть паинькой, Авель. Лучше сисек ты в жизни не увидишь. Звучит как цитата, которую мог выплюнуть его дурашливый отец. Усталые веки приоткрывают глаза, пытаясь запечатлеть каждую деталь: мелкие шрамы, перистую шею, воинственное, но при этом женственное телосложение и черноватые соски, набухшие от холодка. Она ничего не стеснялась, но заставляла мысленно забиться в панцирь. Она — прекрасна, а он... Да кто он вообще? Она поцеловала его в губы, соприкасаясь телами, а потом тот резко одёрнулся. — Чёрт... — Боишься попробовать себя на вкус? Он вздохнул, как обиженный подросток, но Лют быстро укротила его, потираясь лбом о шею. — Почему ты делаешь это, Лют? — Делаю что? Её вопрос прозвучал слишком глупо, словно она теряла хватку: никогда ещё лейтенант не показывала себя, как настолько нежное существо. — С-спишь со мной... — Трахаюсь? — Чёрт, да. Она серьёзно задумалась, но ситуация была слишком идиотской для подобных откровений. — Потому что я озабоченная сука, которой так и не получилось выебать твоего отца? Взгляд Авеля в этот момент был неописуем, но он и сам не был уверен в своих чувствах: для него секс имел слишком сакральное значение, каким бы мерзким он ни был при согласии двух сторон. — От тебя нет никакого толку. Ты просто мешался мне с самого начала, но... С этим можно поработать. Щека с мелкими пёрышками трётся о его грудь, лишённую какого-либо намёка на густую растительность; здоровая рука выводит круги на животе. В ответ её волосы нежно оглаживают, прижимая к себе. Она не любила повторять, но в эту минуту позволила такую слабость. Если раньше он был для неё лишь клоуном, то теперь это клоун ранга повыше, с привилегиями. — Но не думай, что я не убью тебя, если правда того захочу. Чёрные крылья сложились на спине, в кои то веки испытав покой. — Хватит угрожать мне, Лют. Он возмущался на неё — этого она и добивалась. Её тело тёрлось о его в тихой нужде и она настойчиво выхватила одно из запястий протезом, снимая перчатку и прикладывая к своей груди. Авелю становилось неловко, но он обхватил её, мягкую и тёплую, приятную на ощупь. Пальцы массировали вставший сосок и Лют еле слышно вздыхала, приоткрыв рот. Ему понравилось — улыбка смешалась со смущением. Авель охотнее трогал Лют, пока та выгибалась навстречу, расставив руки по обе стороны от него, терзая ткань. Яркий нимб на ангельском золоте мерцал, слабо освещая их лица. После некоторой передышки орган снова затвердел, почти что упираясь в подтянутый зад. Из чёрных уст вырывается удивлённый полустон, ягодицы прижимаются к члену, пока тело пытается найти баланс между ласками на груди и сзади. Влагалище уже прилично долго покрыто влагой, готовое принять гостя с распростёртыми объятиями. Лют привстаёт, отрывая Авеля от ласок и усаживается на него, позволяя обоим простонать. Движения набирают обороты с самого начала: она скачет на нём, превозмогая всевозможную боль, пока груди приподнимаются в лишённой изыска манере. Он терял голову, смотря на это безумство и ощущая фрикции на собственной шкуре; член торжествовал при каждом спуске и поднятии, растягивая влажные стенки поохотнее прошлого раза. Спина согнулась, чтобы запечатать глубокий поцелуй, и на этот раз Авель не сопротивлялся, наконец-то в силах вновь ощупать легковозбудимые соски, ущипнуть их и погладить подушечками пухлых пальцев. Ей хотелось выкрикнуть одно единственное имя, но она сдержалась, погружаясь полностью, до самого основания; из глаз спадали слезинки, которые тут же стирал кулак. Кажется, Лют кончила немного раньше, в последний раз простонав, как тут же её нутро вновь залило спермой, а крик Авеля приглушился её собственным. Теперь точно можно было отдыхать. Она приподняла таз, а потом легла вновь в старое положение, обнимаемая обеими руками. — Тебе больно? — Нет. Но он слишком хорошо ощущал мокрые следы на месте её щёк. Заслуживала ли она такое отношение к себе? Наверное, не совсем. В конце концов все "её" решения привели именно к этому. — Ещё я немного соврала. — она выдыхает, легонько прижимаясь к чужой груди, — Адам никогда не был таким растяпой, как ты. Может, совсем немного неуклюжим, но сложно винить в этом человека, который ни разу не сталкивался с подобным мне. Слова искренни, поражающие своей откровенностью, но в то же время болезненные. Лют думала мотивировать его, но по итогу лишь сильнее укореняла его неуверенность. — Но я всё равно не понимаю, почему за столько тысячелетий ты ни разу не брал оружие. — В этом не было необходимости. — Даже ради разнообразия? Это место слишком уныло и сказочно. Он не отвечал. Чешуйчатые пальцы обхватывают того за подбородок, обращая внимание к чужому лицу. — Завтра постарайся как следует. У тебя должок. Лёгкий поцелуй в шею и она поднимается, уже собирая одежду. Оставаться здесь надолго будет ошибкой, поэтому совсем скоро Лют приводит себя в порядок, игнорируя желание умыться. Авель уже перешёл в сидячую позу, не совсем готовый к прощанию, подавляющий порывы сентиментальности. — Ещё увидимся, принц. — Пока, Лют... Она уходит, бросая улыбку в пустоту. Тишина коридоров давит, портреты растворяются во мраке, пластинки прекращают блестеть. — Удивляешь меня с каждым днём, но это даже славно. — призрак провожал вплоть до самого выхода, — Отец всегда любил своего сына, ты-то знаешь. Но никогда не признаёшь, ревнивая сука. Теперь это её забота.