День Матери

«И породили слезы Матери свет...»

Холод—это отсутствие тепла. Темнота—это отсутствие света. Здесь—просто отсутствие.       Бессмысленные и неразличимые образы, обломки понятий места, материи и времени, струились, текли, сливались в единое целое, больше не выпускавшее их из себя. Мягкие горизонты окутывали и обволакивали их, делая неразличимыми. В этом теплом, состоящем из света сгустке, дрейфовало оно. Приятная бесконечность, спокойствие вместе с абсолютным безразличием погружали в себя все его безграничное существо. Безмолвствие. Бездействие. Бессознательность.        И оно, разлившееся в этом просторе, было как космосом, небом, морем, так и просто лишь сгустком элементарных частиц в пустоте. Без конца и начала, без определения, чувства и формы, потому что их просто не было во всем этом мире, или потому, что они были им. Сочетая прошедшее и будущее в леденящем настоящем, были им,—всем и ничем одновременно.       Тусклым, еле уловимым образом возникло вдали маленькое инородное пятнышко.       Вслед за движением возникло время, до того не существовавшее из-за отсутствия точки отсчета. Прошло мгновение. Прошла вечность. Был дан толчок. Как от камня, брошенного в тихую водную гладь, по нему пошли круги. И странное дрожащее чувство пробежало по всему его существу, как мурашки. Небытие стремительно распадалось.       Не было перемене ни места, ни причины, она не могла появиться извне, ведь этого «вне» тоже просто-напросто не было. Отчего возник тогда внутренний импульс, расшатавший абсолютную точку покоя?       Очнулось оно, все также не сознавая ни себя, ни окружающего. Проблема была не в этом. Самое главное и страшное—теперь было чему и где очнуться. Хоть оно и не понимало этого, оно начало существовать. От этого неполноценного пробуждения задрожало по его поверхности дурное предчувствие. Только что оно парило и возносилось в чем-то, что нельзя окрестить словом, потому что слово это что-то ограничит. Но оно было там, великое, непостижимое, обладающее всеми возможными качествами, слитое из миллионов черт, плывущее и бесформенное. Теперь же оно медленно оседало и проваливалось в бездонную тьму, в могильный мутный мрак.       Оно не видело. Не слышало. Не говорило. Не чувствовало. Однако сам факт наличия времени, отныне сделал, что бесконечно так оставаться не могло. Все постепенно появлялось; резко, прерывисто и спонтанно, ошеломляюще сверкая, вспыхивая, будто бы порывами волн накатывая на зародыш сознания. Ограниченность и конечность пространства теснила, но в ядре все еще оставалось свободное неопределяемое нечто. Предел ему очертил холод, прорезавший плоскость сзади.       И оно почувствовало, что эта плоскость его часть. Иначе говоря, спина.       Холод прорезался сильнее. Вдруг из него выделилось другое ощущение—тонкая, режущая боль. Маленький укол острого края стекла. Оно заставило дернуться, и тут же ужаснуло наличие тела, возможность движения и целенаправленного перемещения. Все еще пока не полноценная форма, просто что-то, но оно было где-то, в чем-то, оно было кем-то. И это было невыносимо больно.       Плотная темнота опять прильнула к плоти. Кости заломило. Оно попыталось вернуться обратно, в свою наполненную негой абстрактность, окунуться в сонные грезы, или хотя бы какое-нибудь сносное, терпимое небытие,— но прилипло к реальности и все вокруг прояснялось ярче, сильнее. Тело жгло жаром изнутри, словно по венам текло раскаленное железо. А снаружи наоборот бил озноб, то и дело сводящий все дрожью. Оно рефлекторно сжалось. Прорезей от осколков стало больше. Стекло впивалось глубже, хрустело на холодной рыхлости под телом. Неясные контуры его коченели, твердели, но не достигали той трупной жесткости, которая сулила бы,—не совсем возврат туда, откуда оно появилось,—но хотя бы смерть, тоже пустоту, казавшуюся прекрасным созданием посреди его агонии. Не двигаться было больно, но пытаться сменить положение, выбраться, сбежать еще больнее.       На миг оно снова заснуло. Тут же одернулось быстрой судорогой, давшей теперь точное представление физической оболочки и того, что ее касалось. В припадке неестественно выгнулись костлявые конечности, с треском выворачивающиеся изнутри неведомой силой. Связки звучно натягивались и рвались. Что-то хлюпнуло на склизкой мякоти мертвенно бледной кожи и потекло. Вязкая алая струя вздымалась, пенилась на впалой груди, извергалась бурлящим потоком, переходя в черный грязно-болотистый цвет. Ее становилось лишь больше. Оно раскрывало сухие губы в безудержном немом крике и стоне. Щиплет. Мучительно жжет. Оно, хрипя, пыталось наполнить легкие воздухом, но по пустоте пронесся лишь единственный сиплый вздох. Легкие будто слиплись, срослись и разрывались с каждой попыткой вдохнуть. Но какая-то предательская часть тела того не понимала. Ей не хватало кислорода и она пыталась его получить, что никак не выходило от боли. Так вдыхают впервые младенцы, рожденные лишь чтобы умереть в тот же час или день.        Выл холодный ветер среди пустоши. Жесткая трава, до того не заметная за стеклом и снегом, колола ноги. Мелкие теплые овалы тонкой мягкости коснулись кожи. Ощущались только их границы, границы чужого тела, еще одно резкое потрясение, что не ощущались они изнутри. А значит их нутро различалось. И снова, оно не одно. Оно кто-то. Они кто-то. Разные. Пальцы, жмущие к себе. От пальцев—руки. От рук другое тело, и твердые колени, и объятие, и свисающие пряди волос. И оно пело не то для себя, не то для того, чтобы успокоить его или кого-то рядом: тихо, убаюкивающе и бессмысленно.       Тело пыталось освободиться из чужих рук как пойманное неразумное животное, не понимая почему, но чувствуя опасность и тревогу еще большую, от того что не может вырваться. Хотелось сбежать, но боль не исчезла, а слабость не позволяла. Оно оказалось на деле таким мелким и хрупким. Между бездвижностью и рывком лежала бездна, паралич, как в кошмарном сне. И руки сжимали лишь крепче.       Теперь уже вдруг невольно возникла потребность стать самостоятельной единицей. Избавившись от примесей, инородных частей, проникнувших в сознание и тело, отвергнуть чужое хоть так. Бесполезно, как пытаться вычерпать растворенное в себе вещество. Оно отторгало и выталкивало, все что не его, все что не оно, не позволяя быть внутри границ тела. Вытаскивая чужеродности, болело сильнее уже внутри. Добавлялось то, что не чувствовалось раньше глазами, кожей...       Вернулось понимание, своего «Я», которое расплывалось, вместе с кровавыми потоками. Вернулось и пришло в норму ощущение времени, и «я», точнее уж сказать—она—поняла, что с момента витания в небытии до того, где она теперь, не прошло и минуты. И с каждой секундой боль уходила вместе с сознанием. Снова перед глазами, раскрывшимися как у слепого котенка, возникала темнота. Того, кто обладал чужеродными пальцами, кто был и не был матерью, вдруг оказалось двое. Одна половина нервно исчезла из вида. А вторая продолжала сжимать тело и петь. Как теперь стало ясно—колыбельную. Полный провал. Действительно, это конец? Ощущение чужих рук и голос удалялись. Мелодия становилась все тише и где-то на периферии угасающего разума растворилась совсем. Тело дернулось в последний раз и больше не двигалось. Оно дрейфовало в теплом сгустке, наполненном светом...

***

      Весна пришла нечаянно, как прежде, первым ясным и теплым днем.       Ночь тихо скатывалась под горизонт, питая и раскрашивая нежные голубые тени. Голые ветви сетью сплетались под небом и пропускали сквозь свои пальцы зарю. Разбухшие комья тумана наполнили все овраги. Земля окуталась белесой дымкой. Сверкали повсюду росинки.       Младенцем заползало ввысь солнце.       Оно медленно взбиралось, лучами цепляя облака. На пути у него висела крохотная черная точка, будто небо в том месте проткнули швейной иглой. Приблизившись, солнце эту дырочку проглотило своим светом. На минуту она исчезла, а потом вдруг увеличилась как под гигантской лупой, и прилипла так, что ни в полдень, ни под вечер не отпускала светила. Из-за той точки, теперь оно напоминало огромный глаз.        Глаз смотрел на нее. Щурясь, она смотрела на глаз.       Сочетание морфем и фонем стало понятно не сразу. Он с подобием терпеливой улыбки, маскировавшей раздражение всё хуже и хуже, втолковывал: —Д-и-е-с, понимаешь?       На лице перед ней безмолвный упрек. Не то что бы он куда-то торопился, но девочка продолжала смотреть на него широко открытыми глазами без единого слова, только непонимающе моргая. Она сидела и пыталась в его глазах разглядеть солнце, а ему это начинало досаждать. Лицо со вздохом склонилось и медленно разъясняя, повторило: —Ты—Диес. Я—Эшли.—Он указал на себя пальцем,—Ясно тебе наконец или нет? Слова превратились в понятия только потому, что голос был слишком близко. Слишком громкий. Слишком...       Она, та, что была «Диес», поняла их значения по отдельности, но связываясь, они перепутались, как плохо выученные к уроку термины. Странные мутные пятна понятий,—эти слова в пустой голове неприятно завертелись, закопошились как насекомые. Это копошение зачесалось, вышло из горла и перешло на язык, с него же сорвавшись. —Диес?—тихо и неуверенно слепила она буквы, повторяя за ним своим детским голосом. —Да-да!—Эшли живо поднялся,—Давай, вставай. Новые слова вызвали еще большее недоумение, но он не дожидаясь их осмысления со стороны девочки, грубо потянул ее за руку и поднял на ноги. Диес слегка зашаталась, пытаясь удержать равновесие. По коже пробежали мурашки, то ли от холодного ветра, то ли от страха.        Эшли развернувшись, порылся в большой серой сумке, достал из нее белое платье, встряхнул, и с трудом надел на девочку как на неподатливую куклу. Платье было простое, из плотной ткани, приятно прижимавшейся к телу, однако довольно мятое. Диес подернула носом. Платье будто давно лежало в шкафу.  Теперь она стояла в нем—маленькая, босая, голубоглазая девочка с пушистыми и лохматыми светло-каштановыми волосами. Диес осматривалась, водя взглядом по незнакомым вещам, так же, как любопытные младенцы смотрят на комнату, если их возьмут на руки. Только под ноги старалась она не смотреть. Ростом ее не очень велик, но все же высота с непривычки пугает. В воздухе пахло едва уловимым сладким и ласковым запахом. Свежо. Прохладно. Под ногами пробивались тонкие, молодые зеленые полосочки. И они же были на темных корявых столбиках с отростками, только пошире, такие округлые! Диес они приводили в восторг. Эти высокие столбы качались, и зеленые штучки на них шуршали и трепетались. Внизу, чуть дальше пятнышками желтели корзиночки и белели непонятные пушистые шарики. Такие же шарики, но другой формы, плыли высоко-высоко наверху по голубой глади. Диес потянулась рукой к ним, хотела схватить и сжать в кулачок мягкую бесформенность, но Эшли одернул ее. —Пошли, нечего больше здесь торчать.       Она отвлеклась и посмотрела на него с удивлением, будто только что впервые увидела. Впервые обратила внимание, сравнивая. Он был немного выше нее и на вид самую малость старше. Рыжий, в старом серо-зеленом пальто. В классическом, но тоже потасканном и небрежном костюме. Рубашка пожелтела, а красный свободный галстук вылинял и выцвел. Эшли сам не дожидаясь удалялся с сторону. Диес окликнула его. Имя просто вырвалось раз и вдруг, когда он почти скрылся из виду за деревьями. —Ну?—он недовольно обернулся.       Девочка, не понимая, что от нее хотят, робко склонила голову. С места она не двигалась. Эшли подошел и взяв ее за руку потащил к чаще. Ноги заплелись. Потеряв равновесие, Диес упала, почувствовав что-то.. что ей не нравилось и не хотелось чувствовать точно. Земля толкнулась в выставленные ладони. Острые камешки и какая-то ветка больно прошлись по коже. —Тебя что ли еще и ходить надо учить, а? Подъем.—он снова поставил ее на ноги.—Давай, медленно. В глазах ее был испуг. Ей не хотелось снова падать. Коленки были в грязи, как и платье, слегка позеленевшее от травы. —Ну-ка, вперед,—скомандовал Эшли, потянув ее за руку, но не так сильно как в прошлый раз.—А то здесь одну оставлю. Диес напряженно смотря под ноги, сделала резкий короткий шажок к нему и перевела взгляд, молча спрашивая, достаточно ли этого. —Дальше. Давай, вот так. Да.       Через несколько минут она дошла до дерева. Стало получаться лучше, она почти даже не спотыкалась. Босяком Диес чувствовала холодную землю и капли росы на траве. Эшли шел впереди достаточно быстро, стараясь компенсировать эти ужасно скучные пару лишних минут.       Диес теперь увлеченно смотрела под ноги. Трава. Опавшие листья: сначала немного, но когда они поднялись в рощицу, их стало больше. Прошлогодние, они необычно ощущались. Иногда попадались выпуклые ветки и корни. Иногда что-то острое, от чего она шагала в сторону. Веяло сыростью. Внизу дрожали тени. Над головой звонко пели птицы, но они не могли отвлечь Диес от того, что бы посмотреть вверх. Листья закончились, снова появилась трава и редкие цветы. Потом вдруг—серая твердая полоса, будто из маленьких-маленьких камешков. Немного пыльная. Девочке она не понравилась, она сделала пару быстрых шагов, чтобы скорее пересечь полосу. —Дура! Куда ты на дорогу лезешь!?       Она растерянно вздрогнув, подняла голову. Эта длинная полоса-лента, «дорога», тянулась далеко-далеко из одного конца к другому. Диес даже не видела, где она начинается, а где кончается. Она просто хотела ее перейти напрямик, поперек, как и рощу. Впереди открывалось небо и не было леса. Только совсем далеко виднелись какие-то странные каменные кубы, ленточки и столбы.