male moans and whimpers

Жизнь до него была не жизнью. Это было существование в бесконечном, сером коридоре без окон, где воздух прокис от запаха животного страха и едкой хлорки. Ты не жила. Ты гнила заживо, продолжая дышать. Твое тело, которое когда-то принадлежало тебе, после того случая перестало быть твоим. Оно стало куском мяса, чужим, оскверненным объектом, который ты вынуждена была таскать на себе, как тяжелый, смердящий мешок. Ты мылась по три раза в день, стирала кожу жесткой мочалкой до красных полос, сдирала верхний слой эпидермиса до сукровицы, пытаясь смыть фантомное ощущение чужих потных рук, запаха перегара и чужой слюны. Но грязь была не снаружи. Она въелась в мясо, просочилась в костный мозг, отравляя кровь. Ты чувствовала себя ходячим заражением. Ты стала тенью. Тихой, удобной девочкой, которая всегда садится в углу, сжимается, стараясь занимать меньше места в пространстве. Ты никогда не смотрела в глаза мужчинам на улице - взгляд в пол был твоим щитом. Ты носила бесформенные мешки, скрывая очертания фигуры, чтобы, не дай бог, никто не посчитал это приглашением. Ты научилась быть доброй, потому что доброта была жалкой попыткой откупа: если ты будешь хорошей, если ты будешь полезной, может быть, тебя больше не сломают. Может быть, тебя простят за то, что ты теперь порченая. Каждую ночь ты превращалась в параноика. Ты запирала дверь на два оборота. Потом проверяла. Потом дергала ручку. Потом ставила стул под ручку, баррикадируясь в собственной квартире. И все равно просыпалась в холодном, липком поту от любого шороха. Ты привыкла к мысли, что счастье - это роскошь для чистых. Для тебя - только выживание и попытка не сойти с ума окончательно. Леви появился в твоей жизни как черная грозовая туча. Он пугал тебя. Честно, до тошноты, до дрожи в коленях. Мрачный, резкий, с этим своим тяжелым, пронизывающим взглядом стальных глаз, который, казалось, видел все твои шрамы. От него хотелось спрятаться под плинтус, исчезнуть. Он говорил мало, редко улыбался, и вокруг него всегда висела тяжелая аура опасности. Но именно он почему-то выцепил тебя взглядом из толпы. Ему нравилась твоя тишина. Ему нравилось, что ты не лезешь с глупыми разговорами, что ты аккуратная, что ты умеешь слушать. Он думал, это спокойствие. Он не знал, что это тишина кладбища. Ты тянулась к нему, как замерзшее, больное животное к огню, но боялась, что он сожжет тебя. В голове билась одна мысль: «Он увидит. Он поймет, что я использованная. Он узнает, что со мной сделали, и ему станет противно, как от грязной тряпки». Ты ждала момента, когда он, как и все мужчины, захочет тела, а ты не сможешь. Ты просто сломаешься, и он выкинет тебя. Этот момент настал через три месяца. Обычный вечер. Вы сидели с ним у тебя на диване. Леви просто положил руку тебе на колено. Обычный жест. Но его ладонь была горячей, мужской, тяжелой и властной. В твоей голове что-то с хрустом сломалось. Реальность исчезла. Тебя швырнуло назад. В тот день. В ту темноту. В ту грязь. Ты почувствовала не руку Леви, а те руки, раздирающие одежду. Ты услышала не тишину квартиры, а то тяжелое, смрадное дыхание над ухом. Ты дернулась так резко, словно тебя ударило током в тысячи вольт. Ты вскочила, сбив журнальный столик. Чашка с чаем полетела на пол, разбиваясь вдребезги, горячая жидкость брызнула на ноги, но ты даже не заметила боли. Ты забилась в самый дальний, темный угол комнаты, сползла по стене на пол и закрыла голову руками, начиная раскачиваться из стороны в сторону. Тебя трясло так сильно, что зубы стучали, а челюсть сводило судорогой. Ты не могла дышать. Горло сдавил спазм животного ужаса. — Не надо... пожалуйста... — шептала ты, захлебываясь соплями и слезами, теряя человеческий облик от страха. — Я не хочу... пожалуйста, не надо... Леви замер. Его рука так и осталась висеть в воздухе. Брови поползли вверх. Он медленно убрал руки, показывая пустые ладони - жест, обозначающий, что он неопасен. Его лицо побледнело, став похожим на маску. Он видел страх. Не кокетливый испуг, а животный, первобытный ужас в глазах женщины, которая ему нравилась. — Эй, — его голос был тихим, ровным, без единой ноты угрозы, хотя внутри у него все обледенело. — Что за... Но ты не слышала. Ты была там, в прошлом, под чужим телом. Ты ждала, что сейчас он разозлится. Что он назовет тебя истеричкой, фригидной дурой, что он применит силу, чтобы взять свое. Леви медленно, очень медленно опустился на пол. Он не посмел подойти к тебе вплотную, инстинктивно чувствуя, что любое приближение сейчас - это насилие. Он сел на расстоянии метра на корточки, чтобы быть ниже тебя. Чтобы не нависать, не доминировать. — Что происходит? — произнес он настороженно, сканируя тебя взглядом. — Что я сделал? Прошло минут десять, прежде чем твоя истерика сменилась глухими, рвущими грудь рыданиями. Ты подняла на него красные, опухшие, полные беспросветного отчаяния глаза. Ты решила, что это конец. Сейчас ты все скажешь, он увидит твою грязь и уйдет. — Я... я не могу, — выдавила ты, заикаясь, глотая воздух. — Со мной... меня... Слова застревали в горле, грязные, липкие, как комья земли. — Говори, — спокойно сказал он. В голосе не было приказа, скорее разрешение. Ты закрыла лицо ладонями, плача навзрыд, и, наконец, выдавила из себя правду. Ты назвала вещи своими именами. Ты сказала слово «изнасилование». Твои легкие горели, а в горле стояла такая тяжесть, будто туда залили раскаленный свинец. Было больно. Невыносимо, всепоглощающе больно. Это чувство было таким постыдным, грязным, уродливым, что хотелось забиться в угол и исчезнуть, стереть себя из этого мира. Ты впервые в жизни, кроме показаний в полиции, произнесла это вслух живому человеку. И ты сжалась, готовясь услышать либо смех, либо брезгливое презрение. Ничего другого ты не заслуживала. Но этого не было. Была мертвая тишина. А потом ты услышала, как он тяжело, с хрипом выдохнул, словно его ударили под дых. Ты открыла глаза. Леви, на удивление, сидел там же. Но его взгляд изменился. В нем не было отвращения, которого ты так боялась. В нем не было жалости, которая унизила бы тебя окончательно. В его глазах бушевала темная, страшная, ледяная ярость. У Леви задрожали руки от первобытного желания убивать. Он хотел найти того, кто это сделал, и уничтожить его, разобрать на куски голыми руками. Перед ним стояла маленькая, сломленная девушка, чью гордость и тело растоптали настолько безжалостно, что в груди у нее осталось только пепелище. — Мне жаль, — отчеканил он. Каждое слово падало как могильный камень, придавливая тебя к полу. — Ты хочешь, чтобы я ушел? — Н-нет... — проскулила ты. — Нет, — повторил он, будто фиксируя факт. — Хорошо. Леви замешкался. Он не знал, что делать с плачущей женщиной. Он быстро окинул взглядом комнату: осколки чашки, лужа чая, впитывающаяся в ковер, ты - дрожащая, уничтоженная куча нервов. Его челюсти сжались так сильно, что заходили желваки. Сейчас его ярость была бесполезна. Сейчас она могла только навредить. Леви заставил себя разжать кулаки. Он перевел взгляд на тебя. — Эй, — позвал он, чуть громче, чтобы пробиться сквозь пелену твоего ужаса. — Леви, я... — Это ничего не меняет, — произнес он с той прямолинейностью, которая резала. Он не собирался ходить вокруг да около. — То, что сделал какой-то кусок дерьма, не делает дерьмом тебя. Ты не виновата. Ты никогда не была виновата. Это просто факт, с которым нам теперь жить. Нам. Он сказал «нам», разделив этот груз на двоих, и это короткое слово заставило тебя громко, болезненно всхлипнуть. Леви медленно поднялся на ноги. Ты инстинктивно вжалась в стену, ожидая угрозы, но он лишь сделал шаг назад, увеличивая дистанцию. — Вставай, — сказал он. — Я не могу, — прошептала ты. Ноги не слушались, они были ватными. Леви цокнул языком, но в этом звуке не было раздражения, только усталость. — Я не притронусь к тебе, обещаю. Пальцем не трону, пока ты не скажешь, — заверил он, и ты головой понимала, что можешь доверять его словам. — Но я хочу поговорить. А я не буду говорить с тобой, пока ты сидишь на полу, как жертва. Ты не жертва. Имей к себе хоть каплю уважения. Вставай. Его грубость действовала отрезвляюще. Ты, шатаясь, поднялась, опираясь о стену, и на негнущихся ногах дошла до другого края дивана. Села, поджав ноги, обхватив себя руками, стараясь занимать как можно меньше места, стать невидимой. Леви сидел на другом конце. Между вами было полтора метра пустоты, но воздух был наэлектризован болью. — Тебе не... противно? — ты задала этот вопрос, умирая от стыда. Это было то, что ты чувствовала по отношению к себе каждый день, стоя под душем. — Противно? — он изогнул бровь. — Мне противно от того, что у меня нет возможности убить того, кто это сделал. К тебе у меня претензий нет. Он замолчал, глядя на твои тонкие, дрожащие пальцы, вцепившиеся в рукава кофты. — Слушай меня внимательно, — его голос стал низким и вибрирующим. — Я не этот ублюдок. И никогда им не буду. Я не коснусь тебя, если ты этого не захочешь. Если тебе нужно, чтобы я спал в другой комнате - я буду спать там. Если тебе нужно, чтобы я вообще не подходил - я буду держаться на расстоянии. — Зачем? — выдохнула ты с недоверием. — Зачем тебе возиться... со мной? — Тц, — он раздраженно дернул головой. — Дура. Ты всхлипнула, затравленно глянув на него исподлобья. Леви не умел быть нежным. Он не умел утешать. — Ты задаешь тупые вопросы, — грубовато пояснил он, видя, как ты сжалась от его резкого тона. Он шумно выдохнул через нос, пытаясь обуздать собственный темперамент. Ему было сложно подбирать мягкие слова. Но сейчас перед ним был человек, с которого заживо сняли кожу. — Ты думаешь, я здесь из жалости сижу? Или потому что мне заняться больше нечем? Он подался вперед, уперев локти в колени, и посмотрел на тебя тем самым тяжелым, бескомпромиссным взглядом. — Ты мне нужна, — выдавил он коротко, словно выплюнул признание, которое далось ему с трудом. — Все остальное - это просто обстоятельства. Тяжелые, дерьмовые, но обстоятельства. Ты слушала его, затаив дыхание. Его слова были лишены красивых эпитетов, они были сухими и жесткими, как он сам, но именно поэтому в них хотелось верить. Леви не умел лгать. Если он говорил, что ты ему нужна - значит, он готов был идти за тобой в ад. С той ночи все изменилось. Но это не стало сказкой. Это стало тяжелой, ежедневной работой. Леви сдержал слово, хоть это и давалось ему нелегко. Он никогда не давил. Он был наблюдательным, но молчаливым. Он избавлялся от всего, что могло тебя напугать, даже не спрашивая. Он заметил, как ты вздрагиваешь от резкого звука захлопывающейся двери - на следующий день он стал закрывать ее медленно, придерживая ручку. Он увидел, как ты каменеешь, когда он стоит у тебя за спиной, и перестал так делать. Теперь, входя в комнату, он всегда нарочито громко шаркал ногами или негромко кашлял, обозначая свое присутствие, чтобы ты не думала, что к тебе кто-то подкрадывается. Ночи были адом. Твои демоны возвращались, когда разум засыпал. Ты просыпалась в липком поту, с немым криком, застрявшем в горле, не понимая, где находишься, молотя руками воздух. В такие моменты Леви либо еще не спал, либо уже не спал, либо моментально просыпался. Казалось, он вообще перестал спать нормально. Он вздрагивал мгновенно, от первого твоего судорожного вздоха. Он щелкал тусклым ночником и садился рядом, опираясь спиной о спинку кровати. Иногда он читал книгу, иногда просто смотрел в темноту тяжелым взглядом, пока ты не успокоишься, но его рука всегда лежала поверх одеяла, рядом с твоей, не касаясь. Оставляя спасительную дистанцию. Путь к физической близости был похож на хождение по минному полю. Вы шли к этому почти два года. Когда вы наконец дошли до секса, это было не столько удовольствие, сколько преодоление страха. Леви отдал тебе тотальный, абсолютный контроль. В тот первый раз он лежал на спине, убрав руки за голову, вжимая их в подушку, полностью открытый перед тобой. Его мышцы были напряжены до предела, до каменной твердости, но не от страсти, а от чудовищного усилия сдерживать себя. Он боялся напугать тебя своей силой и напором. Он боялся, что ты увидишь в нем насильника. — Если захочешь остановиться, сразу говори мне, — предупредил он, глядя тебе в глаза темным, предельно серьезным взглядом. — Не тяни. Просто скажи. Поняла? Он позволял тебе вести. Он останавливался по первому твоему судорожному вдоху, замирая, давая тебе время справиться с паникой. Он никогда не делал резких движений. Каждое его прикосновение было выверенным, осторожным, почти невесомым, что так странно и больно контрастировало с его грубой натурой. Его мрачность, которая раньше пугала, стала твоей броней. Ты знала: этот страшный, опасный мужчина порвет глотку любому, кто косо на тебя посмотрит. Но с тобой, в этой постели, он был аккуратен, как с треснувшим хрусталем, который боялся разбить. И это лечение тихой, суровой любовью дало свои плоды, прорастая сквозь боль. Однажды утром, спустя два года, ты проснулась от того, что солнце нагло било в глаза. Ты лежала на боку, чувствуя тяжелую руку Леви на своей талии. Раньше это вызвало бы истерику. Сейчас ты почувствовала лишь тепло и заземляющую тяжесть. Ты пошевелилась, и он во сне, не просыпаясь, инстинктивно притянул тебя ближе, уткнувшись носом тебе в затылок, собственнически закинув ногу на твои ноги. Ты вдруг поняла, что вчера вечером забыла проверить замок на входной двери. И не поставила стул под ручку. Ты просто легла спать. И тебе не было страшно.