Вцепись зубами

В глубине подземелья, на третьем уровне, если быть совсем уж точным, они разбивают лагерь среди влажных прохладных стен и засыпают под уже ставшие привычными самые разнообразные звуки, раздававшиеся в подземелье. Звуки здесь разносятся далеко, однако Лайос, хоть и слышит не больше любого другого долговязого, но умеет отличать обычный стрекот подземелья от реальной приближающейся угрозы. Большинство монстров этого уровня не ищут драки, реагируя только на то, что сочтут вторжением, но все же стоит быть начеку. Оставшись один во время ночного дежурства у костра, Лайос слушает, как дышит подземелье вокруг него. Оно словно единый живой организм, собравшийся из множества малых, а все они – лишь микробы, не осознающие неизмеримость окружающего мира. Ему кажется, будто он слышит в дали шаркающие шаги голема, но Сенши только недавно собрал урожай, слишком мало времени прошло с тех пор, чтобы они успели восстановиться. В моменты, подобные этому, он мечтает о слухе, как у Чилчака. Если бы полурослик сейчас не спал, то он с уверенностью определил бы голем это или нет, подсказал бы кто еще бесшумно бродит по подземелью, оставаясь беззвучными для Лайоса и остальных членов отряда. Еще он может высчитать вес и распознать походку любого приближающегося путешественника лишь по звуку его шагов, эхом отражающихся от стен, будь то беспечная поступь кого-то вроде Сенши, который ходит так, будто живет здесь всю свою жизнь, или же легкие шаги Марсиль, которая отчасти, кажется, все еще боится наступить на нечто отвратительное, будто знает, что вторгается на чуждую территорию и старается ничего не потревожить. Ах, если бы она только была столь щепетильна в отношении всего остального, что касается подземелья. Вот в таких вещах Лайос никогда хорошо не разбирался. Не замечает он всех этих нюансов, которые другим кажутся естественными. В конце концов, в таком особенном месте как подземелье, кому какое дело до того, как ходят твои спутники, пока они не наступают на монстра? Лайос понял, что шаги их всех звучат по-разному, только когда спросил Чилчака, как это он так понимает, кто из них возвращается в лагерь еще до того, как покажется из-за угла. Сенши шагает быстро и уверенно, Марсиль в своих сандалиях могла бы ходить практически бесшумно, если бы только была достаточно осторожна. Тогда Лайос спросил, а как звучит он, когда передвигается, но Чилчак посмотрел на него как-то странно. – Ты носишь доспехи, – ответил он, полируя одну из своих отмычек, похожую на коготь мимика в миниатюре. – Они гремят на каждом шагу. Лайос об этом раньше как-то не задумывался, ведь бряцание его доспехов давно стало привычным звуком, который он уже и не замечал. Интересно, когда монстры слышат их приближение, его ли они слышат в первую очередь? – Вероятнее всего, – ответил ему на это Чилчак. – Если только Марсиль не ноет. Лайосу следовало спросить, как звучат шаги самого Чилчака, но в тот момент он об этом не подумал, и возможность ускользнула, потому как его друг снова стал неразговорчивым. Подземелье на всех сказывается негативно, но полурослику приходится тяжелее всего: одно неверное движение при обезвреживании ловушки – и всему отряду конец. С ними такого не случалось, но до Лайоса доходили слухи. Приходилось ему слышать историю о Чилчаке, мимике и взрыве, положившем конец его сотрудничеству с предыдущей группой приключенцев, но даже он понимает, что об этом лучше не упоминать. У них всех были свои первые позорные смерти. До сих пор Лайос порой видит во сне, как в его направлении устремляется лезвие меча, хоть теперь он и знает насколько вкусными оказались живые доспехи. Да и потом, разве Лайос уже не знает ответа на свой вопрос? Когда он прислушивается к шагам Чилчака, ну или пытается, он почти ничего не слышит. И лишь иногда, когда он находится в лагере, где нет надобности соблюдать осторожность, Лайос слышит легкий стук подошв его сапог по кирпичному полу. А когда он разувается пока ищет ловушки, Лайос зажмуривается и сосредотачивается, но даже так он едва различает звук; ровно столько шума могла бы издать мышь, прошмыгнувшая по шершавому полу. Если на этом уровне и были мыши, то Лайосу на глаза они не попадались. Скорее всего, монстры добирались до них быстрее. Порой Лайос прикладывает ладони к кирпичной стене и гадает, не прорастает ли в ее трещинах тентаклус. Даже прижавшись ухом к небольшому отверстию в кладке, предварительно убедившись, что оттуда ничего не выстрелит, он ничего не слышит. Ему интересно, смог бы Чилчак уловить что-нибудь, но не может придумать ни одного довода, который убедил бы полурослика попытаться прислушаться. Но ему все равно любопытно, смог бы Чилчак услышать мягкий влажный звук, с которым тентаклус давит на кирпич, как его побеги пробираются через трещины в камне. Тихие, влажные чавкающие звуки, практически неразличимые. Неслышные почти для всех. Лайос зевает, глядя на мерцающий огонек свечи, с которой на пол капает расплавленный жир. Скоро настанет очередь Сенши, но Лайос пока не так уж сильно устал, поэтому позволит своим товарищам поспать подольше. В такие моменты, когда вокруг тихо, его разум всегда блуждает. По подземелью, большей частью, перебирая все, что он видел, слышал, с чем сражался и что пробовал на вкус, каталогизируя существ в своей памяти. В последнее время он все чаще думает о Фалин, драконе и о том, что он, Лайос, принудил всех спуститься ниже, невзирая на медленно подтачивавший их голод. И все потому, что прежде им доводилось убить дракона, и он полагал, что они смогут сделать это снова, – и вот его сестра заперта в ловушке на нижних уровнях подземелья, там, где до нее никому не добраться, совсем одна в темноте, и ее медленно переваривают. Тут, внизу, всего одно правило – ешь или будь съеден. И когда он вгрызается в голень василиска или откусывает от куска жареной гигантской летучей мыши, какая-то часть него безустанно напоминает ему, что не так уж он и отличается от дракона. Он отвлекается от этих мыслей, наблюдая за своими друзьями, изучая их так, как изучает любое живое существо. Он всегда был слишком сосредоточен на монстрах, даже, наверное, чересчур сосредоточен, в связи с чем упускал из вида некоторые вещи. Если бы тогда он заметил, как сильно устали его спутники, он был не стал настаивать на спуске. Каждое утро Лайос смотрит, как Марсиль медленно и аккуратно расчесывает волосы, укладывая их в прически, назначение которых он так и не сумел понять. Фалин никогда ничего особенного со своими волосами не делала, оставляя их растрепанными и длиной до плеч; когда они были маленькими, то это на его долю выпадала борьба с расческой против листьев и мелких веточек, которые запутывались в волосах сестры, когда она лазала по кустам в поисках жуков. Практически все, что Лайос знает о Марсиль, существует в контексте Фалин. Он знает, что она хороша в магии, знает, что она бывает рассеянной, но на нее можно положиться в критической ситуации, знает, что ей не нравится есть монстров. Ему известно по большей части то, что она любит Фалин не меньше него; знает он и то мечтательное выражение в глазах сестры, которое возникает, когда та смотрит на эльфийку. Знает, что каждый кусочек монстра, который съедает Марсиль, она съедает ради Фалин. И он любит ее уже только за это. Лайос знаком с Сенши не так уж давно, но дворф его восхищает. Они пока мало что знают о нем, разве что имя и тот факт, что он, кажется, знает подземелье как свои пять пальцев, что он живет тут и торгует с орками. Однако Лайос все равно ему доверяет. Да и сложно не проникнуться к нему, когда наблюдаешь, как Сенши готовит, как умело нарезает овощи, с каким мастерством и заботой обращается с каждым ингредиентом; как уважает подземелье и все, что оно дает. Сенши знает об этом месте такое, чего не знает никто другой, и с радостью пустится в объяснение, если только попросишь. Лайос прежде не встречал никого, кто разделял бы его энтузиазм в отношение монстров, кто мог бы его понять. Весь этот поход стал возможен лишь благодаря дворфу, который предложил свою помощь, не попросив ничего взамен, и Лайос всегда будет у него в долгу за это. Лайос и о Чилчаке знает немного; ему и в голову это не приходило, пока он не задумался на тем, как мало ему на самом деле известно. Они работают вместе уже какое-то время, делят еду и заботятся друг о друге, празднуют успешные рейды в таверне, однако Лайос по пальцам одной руки может пересчитать известные ему факты о полурослике. Чилчак старше него, ему двадцать восемь, и Лайосу все еще трудно это осмыслить. Он знал, конечно, что Чилчак взрослый, что он бывалый исследователь, у которого опыта больше, чем у любого другого полурослика, которого они нанимали, но все же. Какая-то часть Лайоса всегда считала, что из них двоих он все же старше. Чилчак хорош в своем ремесле и к работе относится со всей серьезностью. Он умеет стрелять из лука и метать ножи, а еще – слышать вещи, которые, как думал Лайос, услышать невозможно. Знает Лайос и то, что, когда тот смущается, его уши краснеют с кончиков, постепенно заливаясь краской. Чилчак тоже вернулся в подземелье, хотя никогда не был так же близок с Фалин, как Лайос или Марсиль. Да, он сделал это из-за имеющихся у него обязательств перед отрядом, потому что ему заплатили вперед, но Лайосу хочется думать, что полурослик все равно спустился бы с ними. Не из чувства долга и, может, даже не ради Фалин, но ради Лайоса. Лайос также знает, что Чилчак шустрый и ловкий, у него быстрый ум и еще более проворные пальцы. Ему нравится наблюдать, как Чилчак шьет, как игла снова и снова скользит через ткань, быстро и ловко, оставляя настолько аккуратный шов, что его едва видно. Порой полурослик даже не смотрит на то, что зашивает, пока болтает с Сенши или погружается в собственные мысли, или прислушивается к чему-то, чего не слышат остальные, а игла в его руках все равно движется быстро и уверенно. Ни разу Лайос не видел, чтобы Чилчак укололся или сделал кривой стежок. Или случайно активировал ловушку во время обезвреживания. Или ломал замок при попытке вскрыть его. Ему интересно, каково это – иметь такой контроль над своим телом, полную власть над каждым точным движением. Лайос смотрит на собственные ноги, вышагивающие по подземелью, и задумывается, всегда ли он был таким шумным и неуклюжим. У каждого из них есть свои сильные и слабые стороны, но Лайос – их меч. Изящество никогда не значилось в списке его талантов, да ему и не приходилось об этом переживать. Однако, видя это качество в других, он не может им не восхищаться. У него не получается отвести взгляд от того, как Чилчак поддевает отмычками шестеренки механизма, способного захлопнуться в любой момент от малейшей вибрации и отхватить ему руку целиком. Лайосу известно, что такое опасность, но он имеет дело с другой ее разновидностью. И, наверное, он уже думал об этом и раньше, представлял, каково это будет – обхватить ладонями тонкую талию Чилчака, почувствовать, как под рукой колотится маленькое сердце, словно у кролика, угодившего лапой в капкан. Иногда, в их лагере, когда Чилчак снимает свой шарф, что-то в Лайосе желает впиться зубами в загривок полурослика, просто чтобы узнать какой вкус ощутит. Он всегда хотел того, чего не мог заполучить. * Лайос невыносим. И, что хуже всего, он даже не замечает этого, что делает его еще более невыносимым, от чего Чилчак все меньше хочет находиться в непосредственной близости от него. Он шумный, бестолковый и так одержим монстрами, что это уже граничит с помешательством. Скорее всего, он начал бы есть монстров, даже если бы тот дракон не проглотил Фалин, но ему должно было бы хватить порядочности, чтобы скрывать свое увлечение, стыдиться его и не вовлекать в него других. По крайне мере, Чилчаку нравится так думать. С Лайосом никогда нельзя сказать наверняка. Безусловно, не начни они употреблять монстров в пищу, их пути с Сенши никогда бы не пересеклись, да и стоит признать – большинство монстров очень вкусные, и есть их не так уж плохо, как ему думалось раньше. Но легкомысленность Лайоса все равно его раздражает. Не сказать, что Чилчак его ненавидит. Он даже не испытывает к нему неприязни, не всерьез. В Лайосе Тоудене определенно есть черты, за которые он может нравиться, только Чилчак в этом не признается, даже если приставить нож к его горлу. Он все еще помнит их первую совместную работу, несмотря на то, что с тех пор прошло немало времени. Группа Тоуденов тогда почти полностью состоявшая из других людей, за исключением брата с сестрой и Марсиль, тратила слишком много времени на спусках в подземелье и нуждалась в ком-то, кто открывал бы запертые двери. Под воздействием нескольких крепких напитков и оплаты авансом их предложение показалось возможностью, которую жалко было бы упустить, а Тоудены, несмотря на странную репутацию, - по большому счету безобидными. Веселые попойки с Намари составляли часть досуга их группы, и, в каком-то смысле, послужили причиной того, что он настолько задержался в их компании. Ну и постоянная предоплата, конечно, в совокупности с фактом, что эта работа была безопасней любой другой. К тому времени он уже достаточно долго занимался подобным, чтобы знать потайные ходы, которыми пользовались так редко, что по углам скопилась пыль. Жалко было тратить такие секреты на группу дилетантов. По крайней мере, они казались дилетантами, пока на них впервые не напали монстры, с которыми они, впрочем, расправились с такой сноровкой, какой Чилчак прежде не видел, особенно в группах, где не было взломщика. Среди таких были либо совсем зеленые новички, либо те, кто подыскивал себе дешевую наживку для монстров – о последнем он, к сожалению, знал не понаслышке. А эта группа еще и платила хорошо. На безрыбье и рак рыба, так что если оплата достойная, а наниматель хоть немного заслуживает доверия, то Чилчак не возражал показать некоторые ходы, которыми сам пользовался для работы, особенно группам, которые производили впечатления, что едва ли запомнят этот путь. * Они сделали привал и разбили лагерь в дупле дерева, как большинство приключенцев на втором уровне подземелья. Они продвигались в хорошем темпе и не получили серьезных травм, лишь несколько царапин после неожиданного столкновения с гигантской летучей мышью, посчитавшей полурослика легкой добычей, – само по себе это раздражало, конечно, но лучше уж так, чем быть использованным в качестве наживки, – но быстро порубленной мечом Лайоса на куски. Тогда они ели обычный паек, не монстров, и Чилчак, еще не зная, что совершает ошибку, сел рядом с Лайосом. Тот, в конце концов, был просто человеком, нанявшим его, эксцентричным, но вполне надежным. Да и, в конце концов, он не дал той гигантской летучей мыши утащить его. Они как раз обсуждали план на следующий день, когда Чилчак почувствовал, как его правое ухо погладили пальцами, и едва не подавился черствым хлебом. Лайос даже не понял, в чем была проблема, и, если оглянуться назад, то до конца того похода на месте его удержали только Намари и полная предоплата его работы. Что заставило Чилчака присоединиться и к следующему походу группы Тоуденов до сих пор не ясно даже ему самому, но платили ему хорошо и, хоть Лайос так и не понял, что сделал не так, благодаря вилке в опасной близости от глаза все же усвоил урок и больше так не поступал. Лайос делает много такого, чего Чилчак не понимает. В последнее время он начал наблюдать за ними в лагере. Сенши это могло не волновать, а Марсиль, скорее всего, даже и не замечала, но Чилчак все гадал, действительно ли Лайос думает, что он не видит, как долговязый таращится на него, не чувствует, как его взгляд буравит ему затылок. Чилчак всегда знает, если за ним наблюдают; если ты полурослик, то по-другому быть и не может. Лайос знает и ему просто все равно? Чилчак не может даже предположить, как не может понять, почему тот вообще начал так пристально их рассматривать, почему начал делать это именно сейчас, хотя прежде за ним такой привычки не водилось. Но так обстоит дело со всем, что касается Лайоса. Чилчак его не понимает, да и не сказать, что стремится, ведь чтобы понять безумца надо самому быть малость сумасшедшим. А Чилчак всегда считал себя безукоризненно вменяемым. Тем не менее, Чилчак все равно за ним присматривает. Он всегда так делает. В конце концов, разбираться в людях – это едва не самый важный навык в такой работе, особенно, если ты полурослик. Разбираться, кому можно верить, а кому – нет, кто использует тебя как приманку, а кто кинет с оплатой, просто потому что может. Кто опасен, а кто просто треплется почем зря. Чилчак всегда наблюдал за людьми, и за Лайосом тоже, задолго до того, как сам Лайос начал заниматься тем же. Чилчак смотрит на Лайоса, поглаживая большим пальцем скорлупу яйца василиска, и задается вопросом, что же с ним все-таки не так. Он видит, как Лайос с какой-то странной нежностью прижимает кости монстра к груди, и мучительно пытается понять, как вообще можно так трепетно любить то, что сам же и убил. У Лайоса глаза сверкают при виде окровавленного искромсанного трупа гигантской летучей мыши, и какая часть Чилчака, постыдная и вероломная, возможно, самую малость завидует чудищу. Никто никогда не смотрел на него так, как Лайос смотрит на монстров. * Во сне Лайос снова и снова видит, как погибает Фалин. Его пальцы едва успевают коснуться ее, как челюсти дракона щелкают прямо у него перед лицом. Лайос знает, что на ее месте должен был быть он. Это он должен был остаться гнить в глубине этого подземелья. Иногда он сам становится драконом и как бы со стороны смотрит на ужас в собственных глазах, на собственную маленькую и незначительную фигурку, отчаянно протягивающую руку, и в такие моменты, ему кажется, что этот другой-он на этот раз успеет спасти ее. Но никогда не успевает. Порой ему кажется, что он чувствует, едва-едва, привкус чего-то неизвестного, когда смыкает драконьи зубы. От таких снов он всегда просыпается с урчащим желудком. Лайос подскакивает на спальнике с такой силой, что практически сбрасывает с себя одеяло. Ему требуется несколько минут, чтобы осознать, что он в своем теле. Рядом нет ни Фалин, ни дракона, во рту нет вкуса крови, но сердце колотится как бешеное. Чилчак сидит, подпирая стену, и, скрестив руки на груди, смотрит на него поблескивающими в тусклом свете свечи глазами. Лайос не хочет признаваться, что ему снился кошмар, поэтому бубнит под нос, что голоден. Совершенно ясно, что Чилчак не верит, видел же его дерганное пробуждение, но с вопросами не лезет, не настолько его это заботит. Ну или он просто проявляет вежливость. Лайос разрывает шов на подушке, так, на всякий случай, просто чтобы убедиться, что внутри нет ничего, кроме набивки, и перышки липнут к его влажным ладоням. Значит, кошмары его собственные, не наведенные. Чилчак неловко прочищает горло и спрашивает: – Может попробуешь уснуть еще раз? Лайос понимает, что ему нужно набраться сил, но он понимает и то, что заснуть означает снова видеть сны, и какая-то часть него предпочла бы никогда впредь не делать ни того, ни другого. – Я не устал, – отвечает он, и это даже не вполне ложь. Его тело буквально вибрирует от адреналина, будто бы он только что выскочил из драки. В каком-то смысле так и есть. Чилчак скептически поднимает бровь, а затем снова опирается на стену. – Дело твое. – Можешь лечь, если хочешь, – говорит Лайос, когда Чилчак не предпринимает попыток встать. – Я покараулю. Чилчак пожимает плечами. – Я все равно не сплю. Моя смена почти закончилась, так что досижу. «К тому же, не верю, что ты заметишь опасность, пока ты в таком потрясенном состоянии». Вслух он этого, само собой, не говорит, но думает, наверняка, как-то так. Какой бы ни была причина, Лайос благодарен, что не остался один. Он, конечно, обожает это подземелье, но пугает оно его не меньше, сокрушая понимаем того, как много он о нем не знает. Многое предстоит выяснить и пусть он любит и монстров, и чувство опасности, и острые ощущения, прямо сейчас он вообще не чувствует себя частью всего этого – он просто враждебный организм, которого подземелье пытается уничтожить словно вирус. А Фалин, где-то там внизу, совсем одна, медленно переваривается в желудке дракона. Лайос никогда не понимал призраков так, как его сестра, да и ее объяснения он никогда не понимал, но теперь он волнуется о призраке самой Фалин, бродящему по заброшенному городу в ожидании, когда они придут спасти ее. Она ждет уже слишком долго. Когда он прислушивается к себе, то обнаруживает еще одно чувство, помимо печали и страха, ворочающееся у него в животе. Он и правда голоден. * Ночь прошла без происшествий, скучно даже. В точности как Чилчак и любит. Но, когда в вашей группе есть безумец, любящий полакомиться монстрами, о покое речи быть не может. И хоть Чилчак тоже ест монстров, ему хватает совести этим не гордится. Он хотя бы на ножки ходячего гриба смотрит без блеска в глазах. Что бы ни мешало Лайосу уснуть, Чилчака это не касается. Бодрствование без надобности пустая трата сил, но Лайос это и так знает, поэтому он не начинает спор ночью, пока остальные мирно спят. Так что, это проблема Лайоса. Хотя, это теперь и проблема Чилчака, ведь Лайос принимает отсутствие возражений за приглашение и придвигается к нему поближе, таща за собой одеяло. На нем надета только одежда для сна, босые ступни касаются холодного каменного пола, но это тоже только его проблема. От одной только мысли об этом Чилчак ежится, у него-то подкожного жира недостаточно, чтобы не мерзнуть. Привалившийся к стене Лайос выглядит печальным, но Чилчак надеется, что тот не ждет, что он возьмет его за руку и похлопает по спине, они оба для это ерунды староваты. Он, конечно, успокаивал своих дочерей, когда им снились кошмары, но даже тогда у него не ладилось с тем, чтобы найти подходящие слова. Но делать то же самое для взрослого мужика, тем более – лидера их группы, он не собирается. И не важно, что Лайос походит на побитую собаку, пока устраивается поудобнее. Не важно, что Чилчак слышал, как он звал сестру во сне, видел страх в его глазах сразу после пробуждения, слышал, как колотится его сердце. Не станет Чилчак утешать его, каким бы несчастным он ни выглядел. Он и так ведет себя добродушнее некуда, не отодвигаясь от Лайоса, хотя тот сидит слишком близко. Ну, он хотя бы теплый, а немного тепла от другого человека на этом уровне подземелья лишними не будут, даже если оно исходит от такого несносного типа как Лайос Тоуден. Но сокращать дистанцию Чилчак не позволит, несмотря на холод. Тишина затягивается, и Чилчак жалеет, что не пошел спать, когда была возможность. Даже притворяться спящим было бы лучше, чем сидеть вот так. Но момент упущен, и если он уйдет сейчас, то ситуация станет еще более неловкой. Чилчак делает глоток из бурдюка с водой, мечтая, чтобы это было вино. Сейчас оно было бы кстати. Хотя сейчас он порадовался бы и нападению монстра. Наконец Чилчак не выдерживает молчания и этого нехарактерного угрюмого настроения у Лайоса, уставившегося в пол так, будто старается разгадать высеченное на кирпичах невидимое тайное послание. – Скоро мы доберемся до города-замка, – говорит Чилчак и неловко потирает шею. – Фалин осталось подождать совсем немного. Может, слова он подобрал и не самые удачные, но ничего другого на ум все равно не идет. Лайос поднимает удивленный взгляд, даже слишком удивленный. Зачем же так поражаться, когда кто-то пытается быть милым? Чилчак, конечно, чрезвычайно милый, но теперь раздосадован и уже жалеет, что попытался его утешить. С Пакпатти, которой снился один и тот же кошмар, в котором за ней гонялись говорящие жуки-монеты, было значительно проще. – Взгляни туда, – вдруг говорит Лайос, и Чилчак от неожиданности едва не роняет бурдюк с водой. В кирпичной кладке, там, куда смотрит Лайос, есть небольшая щель, в которую вполне могло что-нибудь пролезть, и расположена она достаточно близко, чтобы представлять потенциальную опасность. Вот только, если бы там что-то пряталось, Чилчак бы уже знал. Лайос наверняка в курсе. – Нам лучше отодвинуться, – кивает Лайос в сторону трещины. – На случай, если там есть монстр. – Что? Да нет там никого, – возражает Чилчак. Неужели Лайос считает его настолько беспечным? – Я бы услышал. Лайос распахивает глаза, а вся угрюмость испаряется без следа. – Услышал бы? – Да, разумеется, – Чилчак, сбитый с толку внезапной переменой настроение, запинается. – Что с тобой такое? – А как они звучат? – спрашивает Лайос едва не заикаясь. – В стенах. Чилчак чувствует, как у него разгоняется пульс вопреки здравому смыслу. Это же Лайос, странноватый, но безобидный. – Не знаю, как это описать. Они просто передвигаются. Он безобидный, напоминает себе Чилчак. Если только ты не монстр. Совершенно внезапно Лайос оказывается рядом с ним, слишком близко, и Чилчак пнул бы его по голени, если бы не это выражение в глазах Лайоса, если бы не его тоже участившийся пульс. На таком расстоянии Чилчак слышит его сердцебиение почти так же отчетливо, как свое. – Расскажи мне, – просит Лайос почти задыхаясь, едва слышно, – о подземелье. Расскажи, что еще ты слышишь? Позже Чилчак толком так и не поймет, почему потакает Лайосу, почему практически без тени сомнения делает то, о чем тот его просит, однако какой бы ни была причина, Чилчак прислушивается и старается идентифицировать звуки, которые интересны Лайосу. Тихое похрапывание Сенши, шаги где-то над ними, слишком медленные, чтобы принадлежать живому человеку. Вечно скрипящие деревянные полки. Капающую с потолка воду полурослик уже давно воспринимает как фоновый шум. Здесь постоянно что-то капает. Постоянно что-то шныряет в темноте. Само собой, он слышит и тяжелое дыхание Лайоса и его быстро колотящееся сердце. Слышит, как кровь пульсирует в его венах, как едва слышно поскрипывают его суставы, когда он слегка наклоняется вперед. Слышит, как клацают зубы, пока он говорит, и влажный звук, с которым движется его язык. – Расскажи, – снова говорит Лайос, но это не то чтобы приказ, да и не просьба даже, и Чилчак так теряется, раздумывая, как ему вообще реагировать на текущую ситуацию, что ответ у него вырывается прежде, чем он успевает разыграть карту профессиональной гордости. – Там, над нами, зомби, – говорит он, – без брони и оружия. – А голем есть? – Голем? – у него тяжелые, неуклюжие и гулкие шаги. Когда идет голем, то стены подземелья содрогаются в такт. – Нет, не думаю. Я бы его услышал. – Что еще? – спрашивает Лайос с лихорадочно блестящими глазами. Не сказать, что Чилчак его побаивается, но отказывать ему совсем не хочется, не сейчас, когда у него такой странный, одержимый взгляд. И хоть Чилчак и не напуган, но сердце начинает частить, и он не понимает по какой такой причине его тело выдает подобную реакцию. Из них двоих это он должен вести себя зрело, чтобы пресечь это – чем бы они ни было, – но, вопреки здравому смыслу, Чилчак закрывает глаза и снова прислушивается. Что-то маленькое тихо и знакомо стрекочет в коридоре, едва слышно перебирая маленькими лапками. – Снаружи жук-монета, – говорит Чилчак, а Лайос глубоко и прерывисто вздыхает. Если бы они выглянули проверить, насекомое уже давно бы скрылось из виду, но Лайос, похоже, даже на секунду не допускал возможность, что его могли разыграть. Большинство долговязых на него не похожи. Почти все из них ненавидят, когда им так или иначе напоминают, что они могут хоть в чем-то уступать другим. А вот Лайос просто восторгается. Его реакция была бы более лестным комплиментом, не говори он с таким же восхищением о своих монстрах. И не должно у Чилчака так замирать сердце от этого факта. – А еще что? – спрашивает Лайос. И Чилчак честно пытается прислушаться, но, когда Лайос так близко и продолжает склоняться все ближе, сосредоточиться он может только на одном звуке, кроме набата собственного пульса. – У тебя сердце из груди выскакивает, – отвечает он и тут же жалеет, что сказал именно это. – Ты слышишь? – округляет глаза Лайос. Чилчак сглатывает и чувствует, как язык словно наливается свинцом. – Д-да. Он слышит и как кровь пульсирует в венах Лайоса. Слышит, как воздух с шумом выходит из его легких. Как он скрипит зубами, стискивая челюсти, словно постоянно пытается что-то жевать.  Будто он уже раздумывает как бы разорвать Чилчака на куски. Всё это он, конечно, не озвучивает. Но решает, наконец, открыть глаза и, увидев лицо Лайоса, застывшее в непосредственной близости от его, спешит снова зажмуриться. Как-то не так все должно было складываться, корабль стремительно уходит с курса. Чилчаку стоило бы положить конец этой неловкой ситуации, уйти спать и постараться сделать вид, что ничего сейчас не произошло, но он ничего не делает. Пусть он старше и более ответственный, но, судя по всему, дошел до крайне точки отчаяния. А потом в какой-то момент рука Лайоса оказывается на талии Чилчака, и тонкая ткань его рубашки оказывается ничтожным барьером. Теперь он слышит только стук собственного сердца. Ладонь у Лайоса теплая, мозолистая и сильная, и Чилчак знает, что все это – ужасная затея, что он не должен допускать подобного, ведь последствия будут катастрофические, не говоря уже о рисках, а еще Сенши иногда просыпается по ночам. Но так много времени прошло с тех пор, как кто-нибудь так смотрел на него, еще больше – с тех пор, как кто-нибудь его касался. Он знает, что Лайоса не волнует ничего, кроме спуска глубже в подземелье, поэтому достаточно будет притвориться. Чилчак, может не настолько жалок, чтобы самому выступить инициатором, но и не так уж и горд, чтобы это прекратить. Нет тут ничего романтического, а значит и за отношения это не считается. Чувства у Лайоса есть только к монстрам в стенах. Так что нет ничего страшного в том, что Чилчак позволит Лайосу посадить себя к нему на колени, позволит своему телу расслабиться, стать податливым в его руках, и привалиться к его широкой груди. Ведь, возможно, завтра ничего из этого не произойдет, а сегодня у Лайоса такие мускулистые, но мягкие бедра, и от него пышет жаром, как от гребаной печи. Лайос с ним осторожен, но без перебора, не трясется над ним, словно боится переломать ему кости, если приложит чуть больше силы. Когда рука Лайоса проскальзывает под край рубашки, поглаживая обнаженную кожу, полурослик задерживает дыхание. Он не всегда такой чувствительный, но прямо сейчас каждое прикосновение кажется ему почти невыносимым. Ладонь на его животе слишком большая, мозолистая от размахивания мечом, с широкими костяшками. Всего на какую-то секунду Чилчак позволяет себе представить, как эти пальцы проникают в него. Или давят на язык. Лайос останавливает ладонь на изгибе его талии, почти полностью обхватывая бок. Кончиками пальцев он гладит спину Чилчака вдоль позвоночника. Если бы Чилчак мог собраться с мыслями, то зарядил бы долговязому локтем в лицо, хотя он и сам не знает зачем. Просто ему не нравится сама мысль о том, что это действие Лайосу, скорее всего, не слишком-то и навредит. – Ты такой маленький, – выдыхает Лайос, и в его словах нет ни осуждения, ни пренебрежения, ни насмешки. Словно для него это что-то завораживающее, а не странное. Необычное в том же ключе, как рост Лайоса для Чилчака, или сила Сенши, или магия Марсиль, или Фалин со своим общением с призраками. Чилчак думает, что справится. Пусть это станет той самой ошибкой, которую он допустит один раз за всю жизнь. Люди вообще часто ошибаются, а Лайос – не самый худший из них. Между ними, представителями короткоживущих рас, есть взаимопонимание, которое исчезает при контакте с долгоживущими. Лайос никогда не обращался с ним, как Марсиль или Сенши до сих пор иногда позволяют себе, в той раздражающей манере, свойственной тем, у кого в запасе еще слишком много лет, и кто по умолчанию считает всех, кто моложе них, недорослями. И то, что они на самом деле действуют из лучших побуждений, не означает что их оскорбления не задевают. Они просто не понимают, каково это. Никто бы никогда даже не подумал бы использовать Сенши как приманку для суккуба. Никто бы не стал щипать Марсиль за щечку. Несмотря на то, что Лайос во многих сферах бестолковый, в этом вопросе он, кажется, все понимает. Лайос никогда не обращался с ним как с ребенком, как с кем-то, с кем можно не считаться. И это не должно значить для него так много, но тем не менее. У Чилчака так полыхает лицо, что отнекиваться бессмысленно, но все это лишь потому, что слишком давно ничего не было. Из них двоих он более опытный. В конце концов, он женат и у него трое детей, а у Лайоса, насколько он знает, никогда не было серьезны отношений. Но если засчитать его помешанность на монстрах, то у него любовный роман с самим подземельем. Да и за измену это не считается, раз уж они с женой разошлись. Если она ушла, даже не попрощавшись, то нет ничего плохого в том, чтобы позволить себе эту малость здесь, в глубине подземелья, где никто никогда об этом не узнает. Свидетелем станет лишь отсыревшая кирпичная кладка, если только не проснется кто-то из их спутников. Но Марсиль всегда спит как убитая, а Сенши перестает храпеть перед пробуждением. Все обойдется. С логической точки зрения, нет ни одной причины, по которой им стоило бы остановиться. Лайос снова склоняется над ним, он так близко, такой он теплый, что полурослик в кои-то веки проклинает свои обостренные чувства, потому что без них все это: дыхание Лайоса, запах Лайоса, его рука, спускающаяся вниз по спине, рассеянно оглаживая выступающие позвонки, – не обладало бы столь сокрушительным эффектом. Насколько ж отчаянно он, оказывается, этого желал, наблюдая за этим долговязым издалека? Да и как он умудрился этого за собой не заметить? Что-то вспыхивает в глазах Лайоса, и Чилчак с опозданием осознает, почему этот взгляд кажется ему до странного знакомым. Именно так Лайос смотрит на монстров, которых ест. И, наверное, Чилчак мог бы это прекратить, мог бы оттолкнуть Лайоса или ткнуть отмычкой в его до смешного красивый нос, или закричать, делая вид, что на них нападает монстр, и тогда чары рассеялись бы, ничего не случилось бы, а они впредь об этом не заговорили, забыли бы как о страшном сне, и все осталось бы по-прежнему. Но тело предает Чилчака, мышцы отказываются двигаться, а мозг работает на пределе возможностей, выдавая ему одну отговорку за другой, лишь оправдаться за то, что не поступил разумно и по-взрослому, что не отстранился. Лицо Лайоса оказывается в каких-то жалких дюймах от его собственного, и на таком расстоянии Чилчак может пересчитать бледные ресницы, почувствовать, как чужое дыхание щекочет кожу, и почуять запах мяса мимика, которого Сенши зажарил им на ужин. Чилчак терпеть не может этих омерзительных тварей, но чувствовать его запах в приготовленном виде в чужом дыхании, как ни странно, ему нравится. И это, сюда по всему, паршивые новости. Хоть рациональная часть его разума и заходится в крике, убеждая остановиться здесь и сейчас, Чилчак снова крепко зажмуривается и ждет, когда Лайос сделает первый шаг. По меньшей мере, он должен позволить ему, молодому и неопытному, взять инициативу в свои руки. И снова стук его сердца заглушает все остальные звуки вокруг. Чилчак ждет, еще сам не зная, чего именно. Может, того, что Лайос сократит расстояние между ними, и он почувствует касание его губ, узнает, какой Лайос на вкус, и насколько это расходится с его представлениями. А может он отчасти надеется на что-то более низменное, что-то одновременно и более непристойное, и менее неловкое. Что-то, от чего легко будет отмахнуться, списав на разочарование, но от чего им невыносимо будет смотреть друг другу в глаза на следующий день. Но на что бы Чилчак ни надеялся, получает он что-то совершенно иное. Лайос касается пальцами его уха и стискивает его, а Чилчак издает лишенный всякого достоинства звук, нечто среднее между заполошным вздохом и писком, и радуется, что, кроме Лайоса, услышать этого никто не мог. Лайос, засранец, что б его, ухмыляется. – Приятно? – спрашивает он, а Чилчак ярко представляет, как откусывает ему пальцы, один за другим. Стоило бы огрызнуться, но он этого не делает, и сам не понимает почему. Почему он вообще кивает в ответ? Тело и разум словно действуют по отдельности. Вероятно, по этой же причине он не ушел спать, когда была такая возможность, подпустил Лайоса так близко, и позволил себе на мгновение насладиться мыслью о поцелуе с ним, или даже о чем-то похуже. Почему он вообще позволяет Лайосу это делать? Это ведь как раз то, что делать вообще не стоит, никогда. Никто не станет просто так трогать полуросликов за уши, это ведь элементарная вежливость и проявление здравого смысла. Но Лайос делал это прежде и продолжает делать сейчас, и Чилчак не хочет, чтобы тот останавливался, как бы ему ни был противен сей факт. Должно быть, это какой-то монстр влияет на их умы. Или это необычный побочный эффект от поедания мимика. Да и вообще, это естественный результат пребывания в глубине подземелья в такой компании. Все это последствия, которые он несет из-за того, что задерживался рядом с местами, которые только что покинул Лайос, на пару секунд дольше необходимого, вдыхал его ускользающий запах; прислушивался к его шагам и бряцанию его брони. Чилчак терпеть не может Лайоса, но, в то же время, и любит его, самую малость, что бесспорно хуже. Лайос медленно и методично мнет между пальцами край ушной раковины, от чего Чилчак ёрзает и утыкается лицом ему в грудь, лишь не дать увидеть свои пунцовые щеки. Но от землистого запаха Лайоса ему становится еще невыносимее. Лайос пахнет глубиной подземелья, самыми тайными его закоулками, заросшими мхом стенами, ржавчиной дверных петель и старым деревом сундуков, в которых таятся ловушки или мимики. Он всего-то прижимается лицом к груди Лайоса, а чувствует себя так, словно сделал первый шаг в подземелье. – Мне остановиться? – спрашивает Лайос тоном таким мягким, будто и не задает сейчас самый безжалостный вопрос в этой ситуации. Лайос Тоуден вынудит тебя умолять, даже если сам того не желает. Чилчак слабо ударяет его кулаком в грудь. Его «нет» звучит слегка придушенно, но достаточно отчетливо. И ни за что на свете он это не произнесет повторно. Как и не сможет отстраниться от его руки. И почему только Лайос такой теплый? И почему Чилчак так изголодался по прикосновениям? И почему он не может положить конец происходящему, пока они еще не перешли черту по-настоящему? Ответ у него есть, но от него на языке кисло. Ему даже думать об этом стыдно, но какая-то часть Чилчака ждала такого поворота событий с тех самых пор, как он впервые увидел, как Лайос взмахивает мечом, разрубая гигантскую летучую мышь надвое, а его глаза сверкают. Когда прикосновение к уху исчезает, Чилчак долго и прерывисто выдыхает, не отрывая головы от груди Лайоса, пытаясь ухватиться за последние ошметки здравого смысла. Он прислушивается, и постепенно биение его сердца замедляется, однако голову от мягкой груди он так и не поднимает. И ему совсем не хочется думать о том, что рано или поздно это сделать все же придется, рано или поздно придется поднять глаза и встретиться с Лайосом взглядом. Стоило его пульсу хоть немного выровняться, стоило Чилчаку только подумать, что он может выйти из ситуации, сохранив хотя бы подобие гордости, как он чувствует тепло возле уха и ему требуется пара горячечных секунд на осознание, еще несколько уходит на принятие. И все же он не отталкивает Лайоса, лишь замирает неподвижно, будто обезвреживает механизм ловушки. Лайос касается зубами кромки уха, но Чилчак не двигается ни на дюйм. А потом Лайос прикусывает, сжимает зубы с той нежностью, на которую Чилчак не знал, что тот способен. И если полурослик до этого о чем-то и думал, то теперь из головы вылетает все. Мозг словно отключается, а тело горит так, словно ему по венам пустили жидкий огонь. Защитный механизм «бей или беги» тоже его подвел. В какой-то момент кажется, что Лайос сейчас и впрямь прокусит кожу, и по какой-то совершенно ужасной непонятной ему причине Чилчак совсем не против этой мысли, хотя в такой ситуации должен бы. Чувство самосохранения покинуло его. Все, что он чувствует – как Лайос слегка покусывает его ухо, касается его языком, и сжимает зубы чуточку сильнее, заставляя полурослика у себя на коленях вздрагивать. Когда Лайос буквально присасывается к уху, Чилчак издает еще один полузадушенный звук и старается убедить себя, что это был вовсе не стон. Довольный Лайос хмыкает, и этот гул просачивается и укореняется где-то в черепе Чилчака, отдаваясь там эхом. Это чувство, которое он не скоро забудет, если забудет вообще. Отчаянно желая быть куда более возмущенным, Чилчак стискивает в кулаках мягкую ткань спальной рубашки Лайоса. Будь у него когти, думает он, разодрал бы эту хрень в клочья, но потом вспоминает, как выглядит обнаженная грудь Лайоса, мягкая масса его мышц, и головокружение только усиливается. Так же приходит понимание, что Лайосу бы понравилось, будь у Чилчака когти. Хоть он и не монстр, но мог бы оправдать затраченные на себя усилия, если бы только Лайос не был собой, если бы не игнорировал границы и не пренебрегал бы здравым смыслом, целясь прямиком в уязвимое место, к которому никто не стал бы приближаться, находясь в своем рассудке. В голове Чилчака возникает мысль, настолько же неприятная, насколько неоспоримая. Лайос также поступает и с монстрами. * Чилчаку до конца не ясно как именно они остановились. В моменте казалось, что есть только Лайос, огромный, занимающий собой все пространство вокруг, будто он и есть само подземелье, а в следующее мгновение он уже отстраняется, улыбается и говорит что-то, на чем Чилчак не может сосредоточиться из-за горящей головы и пульсирующего уха, и опускает полурослика на землю. Чилчак просыпается в своем спальнике, а значит он как-то дополз до него и вырубился, пытаясь забыть все, что произошло. Включая обжигающее ощущение, спускавшееся вдоль спины. К сожалению, то, что случилось после – единственное, чего он не помнит в унизительных подробностях. Само ощущение выжжено у него в мозгу, и Чилчак заливается краской, когда припоминает, как чувствовались зубы Лайоса. Все очень плохо. Ужасно. Он категорически против отношений между членами группы. Из этого не получается ничего хорошего. А значит ему следует оставить случившееся позади и двигаться дальше. Не должно это хоть что-то значить для него. И тот факт, что для Лайоса, судя по всему, это тоже ничего не значит, не должен его расстраивать. На самом деле, так даже лучше. Между ними все осталось по-прежнему, ничего не изменилось. После пробуждения у Чилчака раскалывается голова. Лайос уже не спит, а может еще даже и не ложился. Он ведет себя так естественно, что Чилчак сперва даже сомневается, а не придумал ли он все, не приснился ли ему этот стыдный и детальный сон, пока Марсиль не возвращается после умывания с распущенными по плечам волосами и не вскрикивает так, будто увидела призрака. – Твое ухо! – отчаянно причитает она, указывая на Чилчака. – Оно все красное! Все мгновенно встает на свои места. Значит, все же это был не дурной сон. Чилчаку отчаянно хочется смыть этот стыд выпивкой. – Думаю, тебя что-то укусило, – говорит Сенши, направляясь к нему. – Но не скажу, что именно. Могу взглянуть, если хочешь. – Нет, все в порядке, – отвечает Чилчак, натягивая шарф на уши, прежде чем Сенши успевает сунуться ближе. И воспоминания о зубах, терзающих кожу, проступают острее. – Это просто какой-то монстр.