Последний шанс Аркадии.

Три дня пролетели в напряжённом, почти лихорадочном ритме. Дазай работал с Фёдором в отведённые часы под пристальным взглядом камеры и обязательного присутствия одного из специально назначенных санитаров — молчаливого, непроницаемого мужчину по фамилии Тачикава, бывшего военного, чьё присутствие ощущалось как холодная стальная стена. Сессии были тяжёлыми. Фёдор колебался между попытками цепляться за новую, болезненную ясность и желанием снова ускользнуть в привычный, безэмоциональный мрак небытия. Он подробно, с леденящей детальностью, описывал тот роковой день на озере Око: лица друзей (теперь у него были имена: Джеро, Иоши, Кента), спор о «сверхчеловеке и жертве», блеск инея на тростнике у берега. Каждое слово давалось ему мучительно, но он шёл на это — маленькими, робкими шагами. Дазай видел в этом прогресс, но понимал, насколько хрупок этот процесс. Пациент был как человек, заново отращивающий кожу после страшных ожогов — каждое прикосновение к памяти было агонией. На четвертый день Дазая вызвали на срочную консультацию в другую часть клиники — у пожилого пациента с деменцией случился острый приступ паранойи, и только Осаму умел его успокаивать. Он не хотел уходить, но долг был долгом. Он предупредил Тачикаву, чтобы тот никого не подпускал к Фёдору, кроме него и медперсонала с чётко обозначенными задачами. Санитар кивнул. Именно в этот час, когда Дазай пытался уговорить старика не вынимать из своего живота «вживлённые шпионами жучки», в западном крыле случилось то, чего он боялся больше всего. Доктор Хигути не успокоился. Унижение на совете, потеря лица и леденящий страх, который он испытал от слов Фёдора, превратились в навязчивую идею. Он был уверен, что пациент № 447 — не больной, а некая аномалия, психологическая мина, которую Осаму по глупости или из тщеславия разминировал. И эта мина должна быть обезврежена. Законно или нет. Он знал о вызове Дазая. И он знал, что у палаты дежурит только Тачикава. Хигути был старше по званию. Он мог придумать предлог. Подойдя к палате 447, он принял вид озабоченного профессионала. — Санитар, откройте. Мне нужно провести экспресс-оценку состояния пациента по просьбе администрации. Дазай задерживается. Тачикава, человек долга и инструкций, колебался. В его задачу входило не пускать посторонних, но доктор Хигути не был посторонним. И он ссылался на администрацию. — У меня приказ от доктора Дазая… — Приказ, — перебил Хигути ледяным тоном, — не отменяет распоряжений дирекции. Открывайте. Или я оформлю вам выговор за неподчинение. Угроза подействовала. Тачикава, скрипя зубами, отпёр дверь. — Я войду с вами, доктор. — Не нужно, — отмахнулся Хигути. — Это деликатная оценка. Подождите снаружи. Я недолго. И он вошёл, закрыв дверь у себя за спиной, прежде чем санитар успел что-то возразить. Фёдор сидел в своём кресле, у окна. Он не обернулся на скрип двери, но его поза мгновенно изменилась — из расслабленной стала собранной, как у животного, уловившего запах хищника. — Ну что ж, — произнес Хигути, не скрывая больше презрения и злорадства. — Мы остались наедине. Без твоего защитника. Фёдор медленно повернул голову. Его чёрные глаза, лишённые сейчас привычной мути отчаяния, были чистыми и пугающе острыми. Он молча смотрел на врача. — Не смотри на меня так, ублюдок, — прошипел Хигути, подходя ближе. Страх, который он испытывал, маскировался агрессией. — Я знаю, что ты из себя представляешь. Не пациент. Манипулятор. Почти что психопат. Ты думаешь, твои игры с Дазаем что-то изменят? Через десять дней тебя в любом случае упекут в «Сигму». Где из тебя сделают тихое, послушное растение. Но прежде чем это случится… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — я хочу кое-что прояснить. Для себя. Он достал из кармана халата небольшой диктофон, нажал кнопку записи и положил его на тумбочку. — Видишь? Никаких свидетелей. Только ты и я. И правда. Скажи мне, как ты это сделал? Как ты узнал про воду? Кто тебе сказал? Фёдор смотрел на него без эмоций. — Вы сказали. Вашим страхом. Он висит на вас, как гнилая ткань. Вы пришли сюда, чтобы я подтвердил, что вы правы. Что я — монстр. Зачем вам это? Чтобы заглушить собственный ужас? Ужас того, что вы такой же хрупкий, как все? — Заткнись! — Хигути резко шагнул вперёд, его лицо исказила злоба. — Ты ничего не понимаешь! Я — врач! Я помогаю людям! А ты… ты просто ошибка природы! И я докажу это! Скажи, что это был трюк! Что Осаму тебя научил! Скажи! Он навис над креслом, его дыхание стало частым, неровным. Фёдор не отводил взгляда. В его глазах читался не страх, а… холодное научное любопытство, смешанное с отвращением. — Вы не хотите правды. Вы хотите, чтобы я вас боялся. Как вы боитесь самого себя. Но я не боюсь. Страх — для живых. Я мёртв. А мёртвых запугать нельзя. Можно только… потревожить. — Заткнись, заткнись, заткнись! — Хигути, не выдержав этого ледяного спокойствия, схватил Достоевского за плечи и встряхнул. Это было грубое, силовое действие, абсолютно запрещённое протоколом. — Ты не мёртвый! Ты просто сумасшедший! Притворщик! Признайся! В этот момент что-то в Фёдоре щёлкнуло. Прикосновение, агрессия, вторжение в его личное пространство — всё это прорвало тонкую плотину, которую с таким трудом выстраивал Дазай. Его глаза закатились, оставив лишь белки на секунду, а когда они вернулись, в них не было ни ясности, ни даже привычной пустоты. В них был первобытный, дикий ужас, смешанный с галлюцинаторной яростью. — Не трогай! — его голос сорвался на хриплый, нечеловеческий вопль. — Не трогай гроб! Ты разбудишь их! Они проснутся! Все! Они проснутся и заберут тебя! В воду! В тёмную, холодную воду, где нет дна! Он вырвался из хватки Хигути с неожиданной силой и отшатнулся к стене, прижимаясь к ней спиной, как загнанный зверь. Его руки сцепились в его же волосах. — Они идут! По льду! Они стучат! Слышишь?! Стучат! Хигути отступил, опешив. Он ожидал страха, лести, может быть, даже плача. Но не этого галлюцинаторного психоза такой интенсивности. Пациент полностью оторвался от реальности. И в этом было что-то по-настоящему пугающее. — Успокойся! — попытался приказать он, но его голос дрогнул. — Это просто бред! — Нет бреда! Есть только они! — Фёдор указал дрожащим пальцем в пустой угол комнаты. — Видишь? Иоши. Его пальцы чёрные от холода. Он стучит. Просит выпустить. Но лёд не ломается изнутри! Он прочный! Прочный! Он захохотал — сухим, истерическим, душераздирающим смехом. — Мы все под ним! Все подо льдом! И ты тоже! Ты думаешь, ты снаружи? Нет! Ты здесь! С нами! В темноте! Он бросился вперёд, но не на Хигути, а к кровати, начал рвать простыни, дико озираясь. — Надо выкопать! Надо выпустить! Они задохнутся! Пузыри… уже кончаются! В этот момент дверь с силой распахнулась. Ворвался Тачикава, услышав крики. Увидев сцену — бледного, перекошенного страхом Хигути и мечущегося в явном психотическом приступе Фёдора, — он мгновенно среагировал. Он схватил Фёдора сзади, применяя разрешённый удерживающий приём. Но для Фёдора, погружённого в кошмар, где его, вероятно, хватали утопленники, это было последней каплей. Он издал протяжный, леденящий душу вой — звук чистой агонии — и обмяк в руках санитара, его тело затряслось в беззвучных рыданиях. Из его горла вырывались лишь хрипы. — Что вы наделали?! — рявкнул Тачикава на Хигути, удерживая пациента. — Я… он… у него приступ! — оправдывался Хигути, хватая со стола диктофон и суя его в карман. — Надо срочно седацию! — Без Дазая — ни шага! — отрезал санитар. Он аккуратно уложил Фёдора, который теперь лежал, сжавшись в комок и беззвучно шевеля губами, на кровать. Его глаза были открыты и полыхали ничем, тем самым страшным «ничем», из которого Осаму его так долго вытягивал. В этот момент в дверном проёме появился Дазай. Он замер на пороге, оценив ситуацию одним взглядом: перепуганный Хигути, санитар, склонившийся над кроватью, и его пациент, отброшенный, казалось, на самые глубины ада. Лицо врача стало абсолютно бесстрастным. Это была та самая опасная бесстрастность, за которой скрывался смертельный гнев. — Доктор Хигути, — произнёс он тихо, но так, что мурашки побежали по спине у обоих присутствующих. — Выйдите. Немедленно. И не вздумайте никуда идти. Вы будете ждать меня в моём кабинете. — Осаму, это не то, что ты думаешь! У него просто… — Выйдите. Голос Дазая не повысился ни на децибел, но в нём была такая сила, что Хигути, побледнев ещё больше, поспешно ретировался. Осаму подошёл к кровати, мягко отстранил Тачикаву. — Всё в порядке. Я здесь. Фёдор. Пациент не реагировал. Он смотрел в потолок, и слёзы текли из его глаз ручьями, но сам он, казалось, этого не замечал. — Лёд… — прошептал он. — Такой толстый. Никто не услышит. — Я слышу, — сказал Дазай, беря его холодную руку в свои. — Я здесь. Вы не подо льдом. Вы в палате. Со мной. Он говорил тихо, настойчиво, снова и снова, как заклинание. Минут через десять дрожь в теле Достоевского начала стихать. Его взгляд медленно, с невероятным трудом, сфокусировался на лице Дазая. — Они… пришли… за мной? — спросил он с детской, разбитой надеждой в голосе. — Нет. Это был доктор Хигути. Он навредил вам. Больше он этого не сделает никогда. Обещаю. Фёдор закрыл глаза, и по его лицу снова потекли слёзы, но теперь это были слёзы истощения и, возможно, горького разочарования. — Я… испугался. И… ушёл обратно. В тень. Там… безопаснее. — Я знаю, — сказал врач, и в его голосе прозвучала боль, которую он не мог скрыть. — Но вы вернулись. Хотя бы частично. Это важно. Он провёл у кровати ещё полчаса, пока Фёдор не погрузился в беспокойный, но всё же сон. Затем он вышел, дав указания Тачикаве никого не впускать под любым предлогом, и направился в свой кабинет. Его шаги были быстрыми, резкими. Спокойствие, которое он демонстрировал у постели пациента, испарилось, уступив место холодной, целенаправленной ярости. В кабинете Хигути нервно шагал из угла в угол. Увидев Дазая, он попытался заговорить первым. — Осаму, выслушай! Это был несчастный случай! Я просто хотел… — Отдайте диктофон, — перебил его Дазай, останавливаясь прямо перед ним. — Какой ещё диктофон? Я не… — Диктофон, который вы положили на тумбочку в палате 447. Отдайте. Сейчас. Хигути замялся, но под ледяным взглядом Дазая достал устройство и протянул ему. Психиатр взял его, не глядя, и швырнул на пол, с силой раздавив каблуком дорогого ботинка. Пластик и микросхемы хрустнули. — Вы пересекли черту, Хигути. Вы вошли в палату моего пациента без моего ведома, спровоцировали у него острый психотический приступ с применением физического насилия. Вы свели на недели, если не месяцы, всю нашу работу. Ради чего? Ради своего больного тщеславия и страха? — Ты не смеешь так со мной разговаривать! Я старше по званию! И он опасен! Ты видел! Он мог напасть! — Он защищался от вас! — голос Дазая наконец сорвался, и в нём зазвенела сталь. — Вы — агрессор. Вы — нарушитель. И я это докажу. У санитара Тачикава есть показания. А у меня… — Дазай подошёл к своему столу и нажал кнопку на компьютере. Из колонок раздался чёткий звук — голоса Хигути и Фёдора. Запись начиналась с момента, как Хигути сказал: «Ну что ж, остались наедине…» Хигути побледнел, как полотно. — Как… откуда?.. Я же… — Камера, — холодно пояснил Дазай. — Она записывает не только видео, но и аудио. Администрация поставила её для контроля. И теперь у меня есть полная запись вашей… «экспресс-оценки». Включая то, как вы хватаете пациента за плечи и трясёте его. Лицо Хигути исказил ужас. Его карьера висела на волоске. — Осаму… послушай… мы можем договориться. Я отзову все жалобы. Буду молчать. Только отдай мне запись… — Никаких договорённостей, — отрезал Дазай. — У вас есть два варианта. Первый: вы подаёте заявление об увольнении по собственному желанию. Сегодня. С формулировкой «по семейным обстоятельствам». И навсегда забываете дорогу в «Аркадию» и вообще в психиатрию. Второй: я иду с этой записью и показаниями санитара к директору Мори, а затем в лицензионную комиссию. С учётом ваших предыдущих жалоб, это будет выглядеть как целенаправленная травля пациента и коллеги с применением непрофессиональных методов. Вашу лицензию отберут. Возможно, будут уголовные последствия за причинение вреда здоровью пациента. Выбирайте. Хигути стоял, судорожно сглатывая. Ненависть в его глазах боролась с животным страхом. Страх победил. — Я… подам заявление, — проскрипел он. — Сейчас. За моим компьютером. Я распечатаю бланк. Через десять минут заявление было написано и подписано. Хигути, не глядя на Дазая, побрёл к двери. — Ты думаешь, ты победил? — бросил он на прощание, голос его дрожал. — Ты ничего не победил. Он сломает тебя. Он сломает всех, кто к нему приблизится. Он — проклятие. — Убирайтесь, — тихо сказал Дазай. Когда дверь закрылась, врач опустился в кресло и закрыл лицо руками. Он выиграл ещё одну битву, устранив непосредственную угрозу. Но цена была ужасна. Прогресс, которого они с таким трудом добились, был отброшен назад. Фёдор снова ушёл в свою крепость безумия, и теперь стены её стали, наверное, ещё толще. Он поднял голову и взглянул на монитор, где была сохранена аудиозапись. Он её не стирал. Это была его страховка. И доказательство. Доказательство того, как хрупок мир, который он пытался построить для своего пациента. Мир, который один недоброжелатель мог разрушить за несколько минут. Он встал и снова направился в западное крыло. Ему предстояла долгая ночь у постели Фёдора, попытка снова зацепиться за ту тонкую нить сознания, которая, возможно, всё ещё была там, под толщей нового льда страха. И он знал, что время теперь работало против них. Инцидент с Хигути станет известен администрации. Давление усилится. Битва вступала в самую отчаянную фазу. И противник был уже не только в лице коллег или системы. Главный противник теперь был внутри Фёдора — древний, могучий инстинкт самосохранения, который предпочитал безумие невыносимой боли реальности. И Дазаю предстояло убедить его сдаться.