𝙩𝙞𝙢𝙚 𝙩𝙤 𝙨𝙖𝙫𝙚 𝙮𝙤𝙪

...Ты рискуешь своей жизнью, я не могу этого видеть!..

Вспоминаю я по вечерам.

...Хватит геройствовать, прошу, ну пожалуйста! Если ты пойдёшь туда, ты погибнешь, я не позволю, я не дам тебе погибнуть!..

Кричит его дрожащий и до жути напуганный голос в моей голове. В голосе страх. Страх за меня.

...Я не хочу пережить это ещё раз... Я не хочу, чтобы это повторилось, не хочу...

Каждый раз, вспоминая тот день, или ночь – ведь в изнанке всегда ночь, я мысленно благодарю его за то, что, вероятнее всего спас мою жизнь. Если бы не он, я бы в слепом героизме попёрся за Нэнси и Джонатаном, и тогда лаборатория уж точно погребла бы меня в своих стенах. И думая о том, что я мог действительно склеить ласты в грёбанной изнанке, меня не покидает неповадный мне страх. А затем я раз за разом кручу в голове как заевшую пластинку:

Прости меня!

Да за что «простить» тебя, Хендерсон? За то, что я придурком тогда был? Нет, это я должен был извиниться. Это я должен был понять твою скорбь по Эдди и поддержать, я должен был сознаться в своём тупом лицемерии и я должен был повести в тот день себя адекватно, а не как кусок конченного идиота. Очень не люблю вспоминать свои прошлые косяки – просто ненавижу себя за них. Но мой мозг будто специально заставляет навязчивые воспоминания лезть мне в голову, и я всё думаю и думаю об одном и том же. Голова гудит от этого, а душа и поёт, и разрывается, мне и хорошо как никогда, и паршиво одновременно. С того момента прошло уже три с половиной года, а эти слова по-прежнему вертятся в голове, роятся и зудят. И я не могу не думать об этом, ведь всё в этом мире заставляет это вспоминать: каждая травинка, каждый солнечный луч, каждый чей-то вздох. Мысли, они преследуют. Это не какие-то мысли психбольного, не мысли об убийствах, о чём-то вульгарном или неприемлемом – нет. Совсем, на первый взгляд, обычные воспоминания. Но мне от них больно. Больно прощаться. Больно расставаться. Целых три с половиной года, чёрт возьми. Мы уже и Векну одолели, и кто куда поразъехался, и Джойс с Хоппером мутить начали, и... и Хендерсон в колледж свой уехал. Далеко – аж в Калифорнию. От нашего захолустного городка Хоукинса это ой как далеко. Мне без Дастина даже как-то тоскливо. Безусловно – Нэнси, Уилл, Лукас, Майк и даже Джонатан, с которым мы поначалу собачились – крутые ребята, но мой кучерявый друг знает обо мне гораздо больше, мы с ним ближе: наверное, главным отличием Дастина от остальных было то, как много мы с ним пережили вместе – именно вдвоём – и драки до крови, и тёплые объятия, и споры с каянием, и слёзы его я тоже видел, а он – мои. И мы с ним были такие разные, наверное, это нас и объединяло, в этом и была наша дружба, глядя друг на друга мы поражались тому, сколько в нас обоих... прекрасного? Да, я просто охреневал от того, какой он умный, как он выстраивает свои эти теории по поводу иного мира и прочей мистической ерунды, что уже, благо, далеко позади нас. Мозги у него что надо. А ему всегда нравилась моя причёска. Я действительно скучаю. От него и не слышно ничего – не звонит, не пишет, даже как он там не узнать. Забыл, что-ли, про меня?

Прости меня, прости меня, прости...

Не унимаясь всё крутятся и крутятся на повторе эти два несчастных слова. А я всё думаю о прошлом, сидя на кухне и перекладывая чашку кофе то в одну руку, то в другую. И чашка эта так бы и вывалилась из моей пропотевшей ладони. Мысли сегодня особенно громкие, даже соечий гомон за окном не был так громок, как мои мысли в это субботнее утро. Этой ночью я не спал – трепал пережитки прошлого, ковырял свою память, даже мелкие и незначимые воспоминания, я помню всё. Мне от этого и тепло, и грустно на душе. Я скучаю по тем, кто уехал, например Робин – с ней мы были почти так же близки, как с Дастином, но она – девчонка, это немного другое. А часы на кухне всё тикают и тикают, иногда меня этот звук начинает раздражать, и в такие моменты я решаю чем-то заглушить его: в этот раз я решил включить радио. Теперь в «WSQK», с которым у меня в памяти плотно закреплено лишь время с Рок-н-Робин, ну и, разумеется, наша общая суета по поводу сокрушения Векны, работают совсем другие ребята, что вроде как и не местные вовсе. —Хэй, доброе утро, Хоукинс! На связи как всегда я – ваша любимая и неотразимая радиоведущая Лола Одли, а также мой ассистент, напарник и просто отличный парень – Бьюфорд! — начала девушка из радио, она говорила ровно так же энергично и бодро, как Робин в своё время —Большинству, конечно же, ехать на работу сегодня не надо, — она хихикнула между строк —а тех, кому всё-таки приходится, могу поздравить, ведь на дорогах пробки всего лишь два балла. Итак, 7:30 утра, двадцать шестого мая в Хоукинсе стоит облачность с туманом с шести утра до двенадцати, после полудня переменная облачность без осадков, температура от +18 до +22 днём, а ночью от +16 до +17, слабый южный ветер и... сегодня, как передают синоптики, — она начала говорить в полтона —ожидается дождь из бумажных самолётиков, вот чёрт, ведь сегодня день бумажных самолётиков! Хах! Также сегодня отмечается день черничного чизкейка и день всех рыжих, так что, рыженькие, сегодня ваш день! — это мне напомнило Макс, она ведь тоже рыжая, надо бы её поздравить. —Ну а теперь самое время послушать музыку, чтобы взбодриться и, так сказать, войти в ресурс на весь новый день. — сказала ведущая и включила музыку. Весь мой день в целом прошёл как обычно. Ничего нового и особо важного – попил с утра кофе, днём смотрел телевизор, к вечеру решил приготовить себе макарон с тушёнкой, чтоб не скучать, ну и чтоб было что поесть. Поздно вечером я сидел на кухне, из неё краем глаза поглядывая в телевизор, где по обычаю показывали какое-то дурацкое вечернее шоу. Мои глаза переметнулись на висящий над столешницей календарь: листок на нём был со вчерашним числом – двадцать пятым мая. Видно, с утра я забыл его вырвать. —Так-то лучше. — одобрительно прошептал я самому себе, вырвав один листок. Теперь на календаре зияет крупное «1990 26 МАЯ СУББОТА». Двадцать шестое мая... постой-ка, а когда там у Дастина день рождения?