Медвежонок

“Oh, there is something I see in you

It might kill me, but I want it to be true”

Paramore – Decode

1.

      Что из себя представляет жизнь сломленного, разбитого, истерзанного в клочья человека? На что похожи его дни? Может, каждодневное употребление медицинских седативных препаратов или валяющиеся по полу шприцы, наполненные различными интригующими жидкостями? Ночная пена изо рта, красные от вечных слёз глаза, или может синяки и шрамы от порезов на руках? Да, этими неприятными и отталкивающими характеристиками вполне можно описать потерянного человека, однако размышляли ли вы о том, что сломленный человек может вовсе ничем не отличаться от прохожих на улицах шумного, вечно загруженного города; что он может также, как и все здоровые, с медицинской точки зрения, люди, беспричинно озарять знакомых и друзей своей миловидной улыбкой, белоснежными зубами и красивыми, сверкающими от удовольствия глазами, ухоженным и приятным внешним видом, вежливым и приветливым тоном? Думали ли, вы что люди в округе могут души не чаять в этом разбитом, подавленном, пустом изнутри человеке? Никто и не заподозрит, с какими ураганами и цунами сталкивается этот человек, когда возвращается в комнаты своей маленькой уродливой квартиры, находящейся в самом ужасном районе престижного города; с какими демонами ему приходиться бороться, ступая за порог своего личного, крошечного, неизбежного ада. Боль, что он испытывает ночами, слезы, что он безостановочно льет и страх, который испытывает каждый раз, когда ничем не повинное ему солнце поспешно пропадает за горизонтом. Одиночество, которое за двадцать два года его жизни успело стать единственным другом, товарищем, который регулярно приходит в его сознание каждый вечер, не оставляя без присмотра и не пропадая надолго. Он настолько привык к этому чувству, душевному и физическому состоянию, что перестал воспринимать его в штыки. Наоборот, он погружался в это чувство с каждым приходящим днем все больше и больше, создавая вокруг своего физического тела некого рода барьер, щит, который защищал его от воздействия внешнего мира на его внутренний, личный и собственный ад, под названием жизнь.       И это могло бы продолжаться до конца его дней. Он бы не сдался, ибо сдаются лишь слабаки. Это рассуждение делало из него неимоверно сильного духом человека, бесспорно достойного существовать и, в последствии, оставить свои следы на нетленной земле, увековечивая свои достижения, мечты и цели. Но даже эти принципы не избавляли его от гнусных, жалких мыслях о смерти. Как и любой другой несчастный смертный он не забывал сомневаться в себе, колебаться в принятых решениях, тонуть в нерешительности и тревоге. Как и любой другой мазохист, не забывал отставлять на запястьях небольшие шрамы, впоследствии придумывая способы как бы их спрятать от глаз окружающих, чтобы позже не придумывать очередные выдумки на подобии его неприязни и враждебности к котам. Людей это забавляло, а Бомгю забавляло то, как они невинно делают вид, что верят в эти сказки и никогда не пытаются ему помочь. А зачем помогать? Зачем втягивать себя в проблемы чужого человека? Никто не считает себя героем, способным спасти чью-то жизнь, потому что быть героем — значит брать на себя огромную ответственность. Невозможно не согласиться с тем, что у всех и так хватает своих личных проблем и забот, чтобы тратить время и силы на подобные, к великому всеобщему сожалению, не такие уж и редкие случаи. Зато такие люди профессионалы, истинные гуру в раздаче различных, бессмысленных и очевидных советах. К примеру: «Слушай, а ты не пробовал обратиться к психологу? Не думал заняться йогой?». Или же фаворит Бомгю: «Пей по вечерам ромашковый чай». Разумеется, что все подобного рода советы исходят из уст людей исключительно из-за вежливости, и в конце, как правило, подытоживаются словами: «Но ты же знаешь, что я не врач и не могу знать точно, лучше обратись к профессионалу». Бомгю так часто слышал эти слова, что невпопад начал задумываться, что даже профессионалы врачи могут ответить что-то подобное. Это не могло не забавлять: человеческая суть, природа, солидарность и полное отсутствие искренности и сопереживания к малознакомым людям. Общество словно комический замкнутый поток, иногда разбавляющийся темными красками забвения и опустошения.       Сегодня был очередной день ленивого понедельника. Бомгю как всегда проснулся точно по расписанию, не проспав ни одной лишней минуты, и побрел в свою крошечную и уродливую ванную комнату. Над заполненной разными принадлежностями для ухода за лицом раковиной висело старое, запачканное прошлыми жильцами и наполовину разбитое зеркало. Бомгю знал, что установленные в обществе суеверные принципы запрещают смотреть в разбитое зеркало, ибо, как люди верили, это несет за собой сплошные неудачи и беды, но что-то скептическое и иррелигиозное внутри паренька просто не могло заставить его поверить во всю эту чушь. «Разбитая вещь смотрит в разбитую вещь, как иронично», — думал про себя парень, глупо и ужасно нелепо улыбаясь в душу этого зеркала.       Каждое утро уродливое зеркало лицезрело одну и ту же картину: уставшие, но по-медвежьи большие и красивые карие глаза, аккуратные черты идеально пропорционального лица, пухлые, нежно алые губы, небольшие ямочки на щеках, выделяющиеся очертания симпатичных скул, красиво уложенные черные волосы, что еле касались плеч, и подтянутая, однако немного худощавая для мужского тела, фигура. Было бы это зеркало человеком, оно без каких-либо сомнений признало бы этого паренька красивым. И не просто красивым, а притягательным, миловидным, хорошеньким. Бомгю знал, что лицом удался: люди часто делали ему комплименты, будь то старшая школа или университет. Девчонки никогда не лишали его своего внимания, однако всегда получали отказ. Бомгю не мог заставить себя что-либо почувствовать хоть к одной из них, как бы не пытался. Мысли об отношениях отталкивали его, вызывали отвращение. Он не любил себя, так как же он мог полюбить кого-то другого?       Смотря в это бездушное зеркало, парень видел лишь простую оболочку какого-то человека. Пустую, прозрачную, бессмысленную оболочку. Он не смотрел ему в глаза, а смотрел сквозь них, потому что смотреть было абсолютно не на что. Человек напротив не имел ни счастливого детства, ни приятных детских воспоминаний, ни безбашенного юношества, ни озорного пубертата и ни увлекательного, насыщенного взросления. Его воспоминания наполняли лишь кадры горя, страданий и трагедий; кадры всего того ужаса, которое пришлось испытать на себе совсем ещё юному на то время мальчику. Глядя в свои глаза, он будто смотрел на повторяющиеся раз за разом кадры старой кинопленки, которая показывала все те ужасающие, пробирающие до дрожи в теле моменты из жизни. Он видел маму, видел папу, лежавших без сознания в своей собственной спальной комнате, испачканные алой кровью, с открытыми пустыми глазами, смотрящими в никуда. Этот взгляд мёртвых глаз он запомнил навсегда. Какими бы препаратами он не пытался избавить себя от этих образов — ничего не удавалось: всё возвращалось бумерангом, будто бы тот день стал его пожизненным проклятьем. И теперь, глядя в своё пустое отражение в разбитом зеркале, он видел глаза родителей в своих собственных глазах — такие же пустые, без целей, мечты, планов. Пустые. Мертвые.       Бомгю не был ни в чём виноват. По жизни его родители занимались нелегальными вещами и однажды обманули, ввели в заблуждение одного влиятельного мафиози, что по итогу привело к неизбежной для обоих родителей расплате. Иногда Бомгю задумывается в своих навязчивых мыслях: что было бы, если бы те самые наемные убийцы узнали, что в шкафу той самой спальной комнаты прятался восьмилетний мальчик, такой маленький, ничего не осознающий, но почему-то трепетно пытающийся скрыть своё присутствие, стараясь не издавать ни звука. Они бы пощадили его родителей или убили бы того мальчика вместе с ними? Бомгю всем сердцем надеялся на второй исход событий, надеялся, что однажды, уснувши, он проснется в тот роковой день, проснется в том самом шкафу и изменит ход событий: перестанет быть заплаканным трусливым псом, вылезет из шкафа и заступиться за своих любимых родителей, а после получит такую же стальную пулю в лоб, что и они. И тогда всё было бы проще: всё бы закончилось не успевши начаться; вся та боль последующего будущего, все страдания и желания умереть — ничего из этого не имело бы место быть в жалкой жизни жалкого, разбитого в клочья человека.       После жестокого убийства родителей Бомгю забрали в детский дом. Там он провел десять лет своей одинокой жизни, параллельно обучаясь в школе и посещая различные кружки по интересам, такие как, к примеру, игра на гитаре. Данное увлечение было его единственным спасением от обыденных скучных детдомовских деньков: он поистине наслаждался вырисовывать на металлических струнах своей подаренной на шестнадцатое день рождение акустической гитарой непревзойдённые, трогательные и чарующие мелодии. По вечерам в детдоме парень устраивал уютные посиделки у камина в огромной гостевой комнате, где с легкостью помещались все дети и воспитатели, и играл своим коллегам по несчастью самые грустные и прекрасные аккорды, что только могли сыграть его длинные и ловкие пальцы. Только в эти моменты черноволосый парень чувствовал себя не одиноким, в моменты, когда десятки глаз были устремлены на него, десятки ушей внимательно прислушивались к его каждой запинке, рты, которые иногда тихонечко подсмеиваясь и вздыхали, и аплодисменты, которые одаривали большую и мрачную комнату детдома своим мимолётным шумом. Однако даже это внимание не делало парня счастливым, не делано любимым, не делало нужным.       Как только парень достиг совершеннолетнего возраста, государство вышвырнуло его из детдома и щедро наделило скромной, но абсолютно бесплатной квартирой. После окончания школы парень благополучно поступил в университет, потому что, даже несмотря на свое положение и душевное состояние, ума ему было не занимать. Он с легкостью прошёл на бесплатное обучение на факультете дизайна, хоть и не в самом престижном университете Сеула. Дизайн парень выбрал только потому, что еще с девства у него всегда получалось красиво рисовать и ловко импровизировать на белом листке бумаги, что, несомненно, не каждому было дано. Но больше всего Бомгю любил рисовать портреты людей. Знакомых, незнакомых — кого угодно. Именно это занятие приносило ему удовольствие, ведь он мог изображать всё, что только вздумается: горе, слёзы, злость, или же счастье, радость, любовь, страсть. Изображать любые эмоции людей взмахом одного лишь стержня карандаша — то, что парень так отчаянно пытался присвоить себе как свой главный и отличительный талант. И у него это бесспорно получалось.       

***

      Все началось в старшей школе, когда в самую обычную, ничем не примечательную пятницу, влюбленная соседка по парте подарила Бомгю набор простых карандашей со скетчбуком. Парень был безусловно благодарен ей, однако взаимностью на этот жест привязанности ответить никак не мог, ибо абсолютно ничего не чувствовал ни к ней, ни к другой любой красотке, что отчаянно пытались добиться внимания симпатичного и вечно молчаливого парня. В тот день, по окончанию занятий, Бомгю решил подняться на крышу своего учебного учреждения, чтобы испытать тот самый элитный набор карандашей, что подарила ему одноклассница. На улице стоял теплый и приятный майский вечер, когда темнело уже достаточно поздно и можно было подолгу наблюдать за пейзажами холмистого Сеула и вырисовывать его на лоскутках белоснежной, тонкой бумаги. Так как время занятий подошло к концу и всеми учениками беспощадно двигало желание как можно скорее вернуться домой, Бомгю совсем не рассчитывал пересечься с кем-либо на крыше.       В своём небольшом и уединённом, однако, в то же время, открытом и обнажённом, казалось бы, пространстве, он хотел насладиться свежим, весенним воздухом, нацепив на уши свои любимые наушники Marshall, как вдруг вдали крыши заметил чью-то незнакомую, тёмную фигуру. Немного разглядевши незнакомый силуэт и поразмыслив, кто же это мог быть, он осознал, что вдалеке, между прочим прямо около его любимого личного закуточка, куда планировал на некоторое время поселиться Бомгю, стоял парень из выпускного класса, Чхве Ёнджун, кажется, его звали. Они не были лично знакомы, никогда даже словом не обменивались, но Бомгю многое знал про него. Ещё бы: этот Чхве Ёнджун был самым популярным парнем в школе. Даже если он не хотел этого, Бомгю всё равно иногда приходилось ловить на слуху сплетни о, цитируем, сорванце и неистово симпатичном хулигане Ёнджуне. В принципе, это и было то многое, о чём знал Бомгю по отношению к Ёнджуну. Ну ещё знал, что у его достаточно богатые и влиятельные родители и что у них одна фамилия на двоих.       Увидев, что парень в черной бейсболке и школьном спортивном костюме не услышал вошедшего на крышу человека, Бомгю не стал тревожить его. Хотя парень был повернут к нему спиной, было совершенно понятно по исходящему от него потоку белого дыма, что он курил запрещённую для школьников его возраста сигарету. Бомгю присел на противоположном краю крыши подперевши спину каменном стеной, которая хоть и не была высокой, но вполне обеспечивала защиту для школьников, чтобы никто случайно, или же специально, не свалился оттуда. Длинноволосый парень вовсе не пытался как-то спрятаться, чтобы парень напротив его не заметил, наоборот, он хотел, чтобы его присутствие здесь было приметным и впоследствии замеченным, однако парень в бейсболке, судя по его медленным и спокойным движениям, уходить вовсе не собирался, как и оборачиваться на противоположную сторону крыши. Смирившись с таким исходом событий, Бомгю достал альбом с карандашами и принялся вырисовывать смутную картину, что красовалась перед ним. Парень напротив, словно специальная модель для будущего творения Бомгю, повернулся на сорок пять градусов, обнажая неизвестному художнику профиль своего аккуратного и очень даже, как подметил для себя Бомгю, притягательного лица. Тот, словно зная, что за ним наблюдают и нагло срисовывают силуэт его фигуры, аккуратно снимает с себя нелепую бейсболку и заглаживает назад темно красные, подобно человеческой крови, волосы, раскрывая свой профиль, будто бы это была какая-то великая государственная тайна для подсознания Бомгю. Парень очередной раз неспешно втягивает в свои лёгкие вредный дым сигареты и также монотонно выдыхает его. Бомгю поспешно ловит себя на том, что бессовестно пялиться, поэтому резко зарывает лицо в листы своего новенького альбома. Незаметно подглядывая на фигуру напротив, Бомгю вырисовывает профиль красноволосого парня. Он рисует его медленно, не спеша, уделяя пристальное внимание каждой мелкой детали. Сидя на достаточно приличном для художника расстоянии от своей модели, что естественно затрудняло вырисовывать её профиль более чётко и точно, ему все же удавалось уверенно и тождественно вырисовывать черты незнакомого парня, будто бы он всегда знал на что похожи черты этого молодого человека, будто этот образ уже давно обитал где-то в тёмных и потаённых чертогах его мыслей, о существовании которых не знал даже их владелец.       — Знаешь, я ведь не работаю за бесплатно, — неожиданно для погрязшего в своих раздумьях Бомгю, вставил красноволосый парень напротив. — Чем отплатишь за мою усердную работу твоей моделью? — усмехнулся Ёнджун.       Признаться, Бомгю было ужасно неловко вот так вот просто и резко быть пойманным с поличным, из-за чего тот уже собирался шустро взять ноги в руки и дать дёру, как очередное обращение к своей неловкой особе заставило его остановиться:       — Что, убегаешь с места преступления? Вот же негодник... — произносит парень и осторожно, будто боится спугнуть хрупкое создание, подходит ближе и протягивает ладонь, в которой красуется одинокая неиспользованная сигарета. — На, тебе сейчас она явно нужней. Трясёшься, словно лист на ветру, — вновь усмехается красноволосый парень.       Бомгю не произносит ни слова, лишь молчаливо махает головой из стороны в сторону, намекая на то, что тот не курит.       — Не куришь? Как скучно… — фырчит парень, отводя взгляд в сторону. — Тогда действуем так: это будет твоя оплата мне за нелёгкую работу моделью. Ага?       По выражению лица длинноволосого Чхве не трудно было догадаться, что тот всячески недоволен таким предложением, но и отказать не мог, потому что уже и сам давно хотел попробовать закурить хоть одну сигаретку. Бомгю, хоть и пытаясь бороться со внутренними демонами, все же протягивает руку и выхватывает у парня напротив эту злосчастную сигарету.       — Вот это уже другое дело, — вставляет красноволосый и делиться своей фамильярной зажигалкой.       Бомгю неумело вдыхает отягощающий и сладкий дым сигареты, всячески стараясь не подавиться от первого раза перед своим новым знакомым.       — Ты ведь Бомгю, да? — внезапно спрашивает красноволосый. Этот вопрос отчасти застал того врасплох, ведь откуда самому популярному парню школы знать о таком тихоне и недотроге, как Бомгю?       — Ага, — пытаясь не показывать удивление, ответил длинноволосый Чхве. — Из первого класса.       — Я в курсе, — протяжно отвечал парень. — Ты достаточно популярен. Здешние девки только и шепчутся о тебе. Знаешь, даже как-то завидно… — с ноткой пренебрежения в голосе говорил старший Чхве, направляя лисий взгляд в противоположную сторону.       — Мне нет дела до них, — делая ещё одну затяжку, отвечал Бомгю.       — Любопытно, — будто бы смакуя и пробуя на вкус каждую букву произносил красноволосый парень, и хитро, словно настоящая лиса, пронзал своим томным взглядом.       — Надеюсь, ты закончишь рисунок, — спустя некоторое время неловкого молчания, вставил парень.       — Я постараюсь, — еле слышно, чуть ли не шёпотом, ответил младший Чхве.       — Если тебе ещё понадобятся мои услуги модели — обращайся, — напоследок сказал красноволосый парень и испарился, будто бы его тут никогда и не было.       Бомгю стоял посреди крыши учебного учреждения и пристально вглядывался в эскизы своего собственного рисунка. Его удивляло то, как детально и точно ему удалось передать черты лица этого Ёнджуна, которого еще совсем недавно пытался изобразить на прилично далёком расстоянии. Он не знал этого лица, но ему удалось предельно досконально и ювелирно изобразить его чересчур лисье глаза, пухлые губы, и немного, совсем чуть-чуть утиный, но такой привлекательный и милый нос. Черты его лица очень уж подходили к его общепринятой вызывающей, хулиганской и немного бесбашенной роли в школьном обществе. Бомгю хотелось как можно скорее закончить свой рисунок, поэтому долго не задумываясь, он выбросил недокуренную сигарету в ближайшую урну и принялся за незаконченную работу.       Он рисовал утончённо, осторожно, будто это не обычный профиль какого-то симпатичного парня из выпускного класса, а заготовка целого произведения искусства, непризнанного шедевра, творения, что так сильно нуждался в заслуженном триумфе. Он никогда не рисовал с такой страстью, никогда не посвящал рисованию свой целый свободный вечер, никогда не засиживался в школе допоздна, лишь бы закончить начатую работу. Он вновь и вновь ловил себя том, что слишком долго заглядывается на красноволосого парня, черты лица которого с каждым взмахом карандаша становились все отчётливее и красивее. За их быстрое знакомство и пару пристальных взглядов Бомгю удалось запомнить каждую мельчайшую деталь на лице красноволосого, начиная от проколотых ушей, заканчивая еле заметной родинкой под правым глазом. Он наслаждался процессом, надеясь как можно скорее закончить свою работу.       Время близилось к позднему вечеру и даже долгие светлые майские деньки не спасли солнце от скоропостижного ухода за горизонт. По дороге домой Бомгю думал о Ёнджуне: о его красных, растрепанных волосах, лисьих, хитрых глазах, пухлых, словно у первоклассной модели, губах и даже о его крошечной родинке под глазом. Все эти важные детали складывали его образ, описанный и запечатлённый на листке белой бумаге, которую парень бережно нёс в школьном рюкзаке. Он и сам не понимал, к чему такое бережное и особенное отношение к этому рисунку. Может потому, что он давно не рисовал? И в самом деле, прошло приличное количество времени с его последнего произведения, к слову, оно было создано на той самой крыше, в то самое время, вот только никакого Енджуна там и подавно не было. Зато был чарующий закат, который Бомгю искусно и ужасно детально, прям до мурашек на руках, удалось запечатлеть взмахом одного лишь карандаша. По правде говоря, он и сам не понимал, как ему это удаётся. Рисование – то, что никогда не приносило Бомгю истинного удовольствия. Он рисовал, потому что мог, потому что получалось, и потому что был талант. Однако, он не чувствовал ничего особенного внутри себя: бабочек в животе, учащённое, или же наоборот, расслабленное до неузнаваемости дыхание, наслаждения, некой прострации во времени. Ничего этого не было. И всё бы ничего, всё бы так и осталось как прежде, вот только он почувствовал — ощутил, насколько приятно проходиться рукой по листу бумаги, делать взмах карандашом, вырисовывать линии, зигзаги, делать штрихи. Узнал, какое же это приносит удовольствие, когда все эти движения суммируются, примыкают к одному целому и на свет рождается прекрасный образ. Такой уникальный, индивидуальный, совершенный. То, что никто и никогда бы не нарисовал раньше, потому что оригинал картины мог лицезреть только один человек — Бомгю. Только он видел Ёнджуна в тот момент, чувствовал запах его вишнёвых сигарет и одеколона, только он говорил с ним о бессмысленных вещах — он и никто другой. Этот момент навсегда останется в памяти лишь двух человек — совершенно незнакомых, но уже бессовестно жаждущих узнать друг о друге всё.       На следующий день Бомгю проснулся в ошеломляющем состоянии: в неизвестной ему до этого радости и воодушевлении. Хотелось творить: создавать новые шедевры, картины, эскизы и делиться ими со своей весьма утонченной детдомовской аудиторией, что Бомгю никогда не практиковал. Он играл своим соседям на гитаре, пробовал на вкус новые аккорды, совершал бесчисленное количество ошибок и все эти аспекты будто бы совсем его не волновали. Однако с рисованием всё было совершенно наоборот: он стыдился показывать кому-либо свои картины, будь то портреты неведомых, вымышленных людей, или простые, абсолютно безобидные пейзажи загруженного Сеула. Признаться, он и сам не до конца понимал, почему так предвзято относиться к этому виду творчества. Возможно, он боялся критики, а может, наоборот, не желал слышать излишней похвалы, лести, которую всегда на дух не переносил. Парень сам по себе был очень мнительным и, если так будет уместно выразиться, явно был со своими странностями, эдакими тараканами в голове. Именно поэтому подростки его возраста старались обходить Бомгю стороной, ведь даже если все его подсознательные странности и не были слишком очевидны для самого мальчика, люди со стороны всегда подмечали что-то несуразное в его поведении, манере речи или характере как таковом. Бомгю не волновало, что думает о нем окружение. Он знал, что с ним всё в порядке и что он совершенно нормальный парень, но даже он не мог отрицать, что события, произошедшие в его жизни потрясли сознание восьмилетнего мальчика и навсегда застряли вместе с ним в его теле и разуме. Воспоминания отражаются на его поведении, повадках, словах и даже существовании, и он не избавится от этого бремени уже никогда, потому что, кто бы что ни думал и ни говорил, и сколько бы ты ни посещал сеансов с психотерапевтом — такое забыть невозможно.       Несмотря на то, что в тот день было дождливое майское будничное утро, школьный денек обещал быть наполненным множеством различных приключений. Одним из таких приключений Бомгю посчитал очередную, совершенно незапланированную и всецело внезапную встречу с красноволосым Ёнджуном из выпускного класса. Как бы скучно и банально это ни звучало, но ребята вновь встретились на крыше учебного заведения. Ёнджун стоял всё там же, у самого края, прислонившись к стене, которая удачно защищала от внезапных падений, и курил свои вишнёвые сигареты, запах и вкус которых, казалось, Бомгю уже запомнил на всю оставшуюся жизнь. В этот день Бомгю пришёл на крышу без альбома для рисования, однако вместо него прихватил со столовой банановое молоко и по какой-то причине, которую сам не до конца понимал, взял две упаковки.       Ёнджун заметил его не сразу, но как только вдалеке послышались еле приметные шаги, красноволосый парень по-лисьи хитро улыбнулся и обратил своё внимание на радостного, и в то же время от чего-то смущённого парня.       — Бомгю? — совершенно не удивленно спросил красноволосый. — Не ожидал тебя здесь снова увидеть, — соврал Ёнджун. Это было именно то, чего хотел добиться хитрый лисёнок, вновь придя на крышу после окончания занятий.       Бомгю ничего не ответил, лишь молчаливо протянул тому банановое молоко.       — Целых две упаковки? — шутливо спросил Ёнджун. — А ты случаем не планировал встретиться тут со мной?       Красивое лицо парня с многочисленным количеством пирсинга в ушах заострилось в привлекательно манящей игривой гримасе. Очевидно, что тому ужасно нравилось подшучивать над вечно хмурым художником.       — Я хотел выпить сразу две упаковки, но встретил тут тебя, — не ведясь на подколы старшего, говорил Бомгю. — Поэтому придётся отдать одно молоко тебе, ведь это будет некрасиво, если я не поделюсь.       Ёнджун прыснул со смеху. Он явно не ожидал подобного ответа от младшего, но остался в полном удовлетворении от его умиляющей и невинной дерзости.       — Вот оно как, — протяжно отвечал старший Чхве, протягивая руку за бутылкой. — Тогда я с радостью возьму у тебя это молоко.       Достаточно долгое время парни стояли на крыше школы: разговаривали, подшучивали или поглядывали друг на друга, неприлично задерживая взгляд на спокойных чертах лица и в особенности на непоколебимых карих глазах. Они обоюдно наслаждались своей компанией, периодически ловя себя на мысли о нежелании прощаться и покидать уже столь родную для обоих парней крышу.       Они и сами не заметили, как спустя некоторое время оказались в круглосуточном магазине. Ещё на крыше Ёнджун сказал, что очень хочет поесть рамёна, и Бомгю не мог отказать ему в этом удовольствии, так как и сам был довольно голоден. Исподтишка наблюдая, как красноволосый увлеченно уплетает упаковку острого шин-рамёна, Бомгю ощутил незнакомое до сих пор чувство комфорта рядом с кем-то. Младший Чхве знал Ёнджуна достаточно долгое время, но у них никогда не подворачивалось случая поболтать, и очень зря. Как оказалась, эти двое очень хорошо ладили. Однако, он прекрасно осознавал, что Чхве Ёнджун — совсем не тот человек, к которому следовало бы испытывать подобные чувства. Сплетни распространяются со скоростью света, особенно в учебных учреждениях, и ни для кого не было секретом, чем занимается красноволосый мальчик из выпускного класса. Бомгю был прекрасно наслышан о его бунтарстве, хулиганстве и дебоширству по отношению к некоторым особам. Ещё со средней школы Бомгю запомнил Ёнджуна как вечного проказника, всегда ищущего внимания, которого недолюбливали все учителя. Иногда казалось, что даже за пределами школы находились люди, которые его на дух не переносили. В самом деле, Ёнджуну просто замечательно удавалось действовать всем на нервы, особенно на нервы старших. Все отчаянно верили, что рано или поздно у него это пройдет, что к более зрелым годам он изменится, но вот Ёнджуну уже восемнадцать лет, до завершения школьной программы считанные дни, а этот парень все так же избивает мальчиков из параллели, устраивает забивы и провоцирует учителей. И вот что интересно: Бомгю мог бы стать идеальной жертвой для его показушных выходок, но никогда таковым не был. Просто подумайте: молчаливый, вечно угрюмый и тихий мальчик-сирота из детдома, который никогда ни с кем и словом не переметнулся, но почему-то был до жути любим всеми в школе, начиная от симпатичных одноклассниц, заканчивая учителем по физической культуре. Что, если не идеальная добыча для лисьих лап? Однако сейчас, поздним вечером, когда солнце уже подавно зашло за горизонт, Бомгю сидел за столиком в круглосуточном магазине около школы и вдумчиво наблюдал, как тот самый школьный хулиган поедает очередную порцию шин-рамёна.       Время близилось к девяти часам вечера, и парням ничто не оставалось, как разойтись на столь хорошей ноте. Ёнджун был сыт и доволен, а Бомгю просто пребывал в воодушевляющем настроении и радовался, что впервые за долго время смог с кем-то провести хорошее время. В этот момент Бомгю совсем не волновало, кто такой Ёнджун, так же, как и реакция учителей, когда они увидят их вместе на следующий день в коридорах школы.       Это, как бы нелепо ни прозвучало, запретное общение приносило младшему Чхве истинное удовольствие. Ему нравился Джун-и хён, ведь рядом с ним он чувствовал себя в безопасности, в спокойствии, в неосознанном им умиротворении. Не то чтобы хён обращался с ним как-то по-особенному, но его манера речи, поведение и характер не могли не радовать глаз Бомгю. Эта картина, которую он лицезрел каждый день, изначально была совсем не такой — более серой, мрачной, бездушной; однако сейчас ее дополняли яркие, насыщенные краски, выраженные запахи вишнёвых сигарет и дорогостоящего парфюма. А ещё — пристальный взгляд лисьих глаз.       Их школьное общение состояло сугубо из положительных эмоций. У Бомгю появилось воодушевление создавать интересные изобразительные шедевры, вдохновение изучать новые гитарные аккорды, которые иногда плавно перетекали в связные мелодии и ритмы, а также писать тексты песен и даже стихи, но в очень редких случаях. После встречи с Ёнджуном длинноволосый Чхве даже полюбил рисовать людей, а не только пейзажи, как раньше. Люди никогда не привлекали его и не зазывали к написанию картин, потому что Бомгю не видел в них ничего особенного, красивого, обворожительного. Первым, кого нарисовал Бомгю был Ёнджун, и именно в тот день, на той самой крыше, младший Чхве осознал, как же интригующе и волнительно рисовать эмоции людей, черты их лица, внешность, стиль и характер. В самом деле, хороший художник вполне способен запечатлеть характер человека пользуясь одним лишь карандашом. Именно так считал Бомгю, когда в очередной раз, сидя на крыше школы, утончённо и аккуратно вырисовывал черты лица уже не незнакомого парня с многочисленным пирсингом в ушах и приторно сладкими красными волосами, а знакомого товарища, приятеля, и даже друга. Он верил, что своими автопортретами передавал все его навязчивые мысли, нетронутые чувства, неверные принципы и глубокие, закопанные по самые недра, секреты. Образ хёна оставался для Бомгю таким же таинственным, каким был при их первой встрече; однако младший Чхве собирал этот пазл с интригующим названием «Ёнджун» очень осторожно, медленно и расчётливо, пока каждая деталь не встала на своё место и не сложилась в явственную картину. И Бомгю отчаянно верил, что очень близок к разгадке, но, к его великому сожалению, тогда он еще не был в силах осознать, как сильно ошибался.       Ёнджун оставался прежним. Оставался тем самым бунтарём из выпускного класса, которого знал Бомгю до их встречи. То, что тот ничуть не поменялся Бомгю понял лишь по его взгляду. Такому холодному, прозрачному, жестокому. Взгляду, который он узнавал, но не хотел принимать, ведь с их знакомства старший радикально изменился: он уже не доставал парней из младший классов, не устраивал побои и не влезал в различные негуманные авантюры. Почему-то Бомгю верил, что именно он был причиной такого внезапного изменения в поведении младшего, и от части он был прав.       Ёнджун действительно изменился: это суждение даже сам старший Чхве мог подтвердить. Он не знал точную причину появления нового себя, но и не отрицал того факта, что младший мог на него так повлиять. Ёнджуну нравился Бомгю: вопреки его первоначальному мнению, длинноволосый не был замкнутым гигом, как раньше себе представлял Чхве, и не был отборным неудачником. Наоборот, с ним было интересно общаться на разные темы, такие как обсуждение смысла жизни или теорий заговора. Можно было подумать, что бунтарю Ёнджуну совсем не интересны подобные темы, но старший был не так прост, как казалось. Может красноволосый и был хулиганом, но уж точно не глупым двоечником. Этот аспект и отличал его от типичной бунтарской компании, в которую, как после оказалось, Ёнджун совсем не вписывался.       Такой смелый вывод сделали друзья Ёнджуна. Они попросту не могли оставаться в стороне, когда главарь их банды подолгу пропадает с каким-то пацаном из параллели, зависает с ним и ведёт себя поистине странно, не так, как раньше. Не так, как должен — по-хулигански. Они не узнавали его больше, будто их давнего друга подменили, и в этом они винили никого иного, как Бомгю. Ёнджун всеми силами пытался не лезть на рожон и не подавать виду, что что-то изменилось, но даже секретные посиделки на крыше не могли вечно оставаться тайной. А когда Бомгю становился внезапным непрошенным гостем в классе Ёнджуна, хоть его никто не приглашал, старший понимал — пути назад уже нет и скрыть их дружбу ему не удастся. Ёнджун никогда не говорил с Бомгю об этой проблеме, потому что не хотел доставлять младшему неудобства, поэтому то, что происходило в кругах общения Ёнджуна оставалось за занавесом. Позже это оказалось фатальной ошибкой, ведь старшему следовало изначально позаботиться о безопасности своего тонсена. Он поступил опрометчиво, из-за чего пришлось терпеть последствия, которые оказались очень даже существенными.       Одним будним днем Ёнджун, как обычно после окончания занятий, намеревался пойти на крышу в надежде застать там, как и прежде, рисующего Бомгю. Прихватив с собой пару упаковок его любимого бананового молока, Ёнджун готовился пойти на ответственный шаг: пригласить Бомгю на так называемое «свидание». Старшему, откровенно говоря, надоело чуть ли не каждый день сидеть на этой сырой крыше, поэтому ему безумно хотелось сводить Бомгю куда-нибудь в город, например, его любимым местом для прогулок была набережная реки Хан; там он проводил много времени, попросту скитаясь туда-сюда и размышляя о самых жалких и мелочных вещах в своей жизни. Юноша был уверен, что младшему будет по душе данная затея, ведь он идеально смахивает на любителя шаговых прогулок по красивым окрестностям вечно занятого города.       Открыв металлическую дверь, ведущую на крышу школы, Ёнджун застаёт не самую приятную для его глаз картину: вместо умиротворённого художника Бомгю на крыше стоят пару его тогдашних, как он ужасно хотел бы выразиться, приятелей. Это были его одноклассники и, по совместительству, еще его друзья. Друзьями их сложно было прозвать, но вот товарищами по бунтарству — вполне. Ёнджун понятия не имел, что они тут забыли и кого искали, но их внезапное появление крайне напрягло Чхве.       — Ёнджун-ии! — протяжно крикнул один из парней. — Наконец ты пришел, а то мы тебя уже заждались.       Старший не ожидал подобных слов, ведь никто кроме Бомгю не знал, что он время от времени приходит на эту крышу. Понимая, к чему это всё ведёт, Ёнджун хотел провалиться сквозь землю, и причина тому была достаточно существенная: никто не должен видеть его слабых сторон. Как бы странно это не звучало, но эту крышу школьного здания Чхве считал своим слабым местом и, что самое ужасное, своим главным и неоспоримым слабым местом он считал Бомгю. Пытаться себя переубедить в этом суждении он не мог: такова была его природа. То, что заставляет проявлять слишком много ненужных и откровенных эмоций — является ничем иным, как слабым местом. И сейчас, находясь здесь и наблюдая за разыгравшейся театральной сценкой перед собой, Ёнджун думает лишь об одном — чтобы с младшим всё было в порядке.       — Знаешь, Джун-и, — продолжил говорить уже другой парень с неприятно заметным шрамом над глазом, — а мы всё гадали, куда ты начал вечно пропадать после занятий. И как оказалось, ты приходишь сюда, чтобы мило поворковать с каким-то отбросом из младшего класса. Богю, Бонгю, как его там?       Случилось то, чего старший Чхве боялся больше всего: его раскрыли с поличным. И этим личным, таким близким и домашним, был никто иной, как Бомгю — обыкновенный мальчик с необыкновенным прошлым. Паренёк, у которого нет родителей, паренёк, который с восьми лет живет в детском доме, но в то же время паренёк, который необычайно сильно любит рисовать и играть на гитаре. Добрый, искренний, но иногда чересчур прямолинейный — тот самый ничем не примечательный мальчик, который ну уж очень сильно запал в душу холодному, чёрствому и иногда слишком бессердечному Ёнджуну. Старший Чхве даже посмел дать своему тонсену милое прозвище, которое очень быстро прижилось среди них. Медвежонок — именно так любил называть Ёнджун младшего. Причин было много, на самом деле. Начиная от его неуклюжести и косолапости, заканчивая вечно заспанными глазами и медвежьей, как считал старший, внешностью. Причин так считать было много: его вечно безобразные и лохматые длинные волосы, черные, словно уголь глаза, в которых так и хотелось утонуть, будто это глубокий резервуар, наполненный нефтью, милый носик с пимпочкой и всегда мешковатая оверсайз-одежда, в которой старший видел его — не побоимся того слова — всегда. Что это, если не идеальный образ медвежонка?       — Что вам нужно? — недолго думая, ответил Ёнджун. — Снова действуете мне на нервы?       Старший пытался всеми силами и способами запугать своих приятелей, ведь это именно то, что у него получалось лучше всего.       — До нас просто дошли слухи, что ты занят не тем, чем нужно, — смело проговорил парень с блондинистыми волосами. Это был третий из их небольшой компании.       — Какое вам до этого дело? — грозно интересовался Чхве.       — Мы твои друзья, Ёнджун. Единственные друзья, — выделил один из парней. — И как твои друзья, мы хотим уберечь тебя от различных неприятностей, — загадочно утверждал блондин.       Больше всего на свете Ёнджун ненавидел, когда люди говорили загадками. Это была одна из десятки причин, почему Джуну так глубоко запал в сердце длинноволосый медвежонок — он был прямолинейным и никогда не ходил вокруг да около.       — О чём вы? — максимально безэмоционально старался говорить Чхве.       — Не нужно вестись с различными чудаками, по типу твоего Бомгю. Ты же сам прекрасно знаешь, насколько быстро разносятся сплетни. А ещё, ты наверняка осведомлен о том, какими неприятными эти сплетни могут оказаться.       — И именно такие неприятные сплетни доходят до нас, — перебил блондина парень со шрамом над глазом.       — Если вы не скажите напрямую, в чём дело, обещаю, без ушибов и синяков вы отсюда не уйдете, — угрожал Ёнджун.       — А ты не слышал разве, что говорят про твоего Бомгю?       Юноша всё также пребывал в полном замешательстве. Какие вообще могут ходить сплетни о Бомгю? Сплетни о том, кто даже мухи не тронет?       — Тебя никогда не смущало, что этот длинноволосый отвергает каждую красотку?       — Его право, — отвечал Ёнджун.       — То есть, ты считаешь это нормальным? — дерзко спросил один из парней.       — Возможно, ему это неинтересно, — предположил Чхве.       Вся эта ситуация дико действовала Ёнджуну на нервы. Он абсолютно не был заинтересован в продолжении этого бессмысленного диалога, намереваясь как можно быстрее смыться и забыть всё то, что только что произошло. Вдобавок желательно найти Бомгю и выполнить то, что он изначально планировал сделать.       — Ёнджун, — полушепотом произнес блондин, — тут остаётся два варианта: либо ты глуп, в чём мы очень сомневаемся, — продолжал говорить парень со светлыми волосами, — либо ты не хочешь смотреть правде в глаза.       — Любимый цвет твоего Бомгю случайно не голубой? Уж очень ему подходит этот цвет, — язвительно пошутил парень с отталкивающим шрамом над глазом.       И в этот момент Ёнджуна осенило. Эти полудурки возомнили себя всевидящими, и нарекли Бомгю геем. А всё из-за того, что он отвергал одноклассниц. Из-за всех этих недоразумений старшему Чхве хотелось разразиться смехом. Пристально глядя в глаза своих товарищей, он всеми силами старался не прыснуть со смеху прямо им в лицо. «Неужели данная брехня послужила поводом для начала всего этого цирка?» — думал про себя Чхве. Ну уж нет. В этой жизни Ёнджун мог быть не уверен во многих вещах, но уж точно не в причудливости Бомгю. Он — самый обыкновенный парнишка, ничем не отличающийся от самого Ёнджуна. Такой же неопрятный, непунктуальный, грубый, резкий на словах, прямолинейный и вечно ворчливый. Обладающий очень специфическим юмором и стилем. Все эти характеристики делают из него обычного пацана с района, и уж точно не претендуют на звание неформала. Бомгю такой же, как и все. Бомгю нормальный.       «С какой вообще стати у остальных сложилось подобное мнение о младшем? Разве он давал более резонные причины, чтобы так думать? Подумаешь, не встречается с нашими девчонками. Возможно, он считает их уродинами. Сам ведь Бомгю ещё тот красавчик, думаю, они просто не достают до его уровня», — всё также рассуждал про себя Ёнджун. По какой-то причине, старшему не хотелось произносить свои мысли вслух. Наоборот, хотелось засунуть их в глубокий карман, словно это какая-то мировая тайна.       Стоит отметить, что Ёнджун обладал весомым авторитетом в школьных кругах, именно поэтому его так называемые товарищи не смели предъявлять что-то более серьёзное и агрессивное в его сторону. Можно ли назвать Ёнджуна главарём этого сборища? Не совсем. Да, старший Чхве был столь уважаемым, сколь и пугающим, ведь об его боксерских навыках наслышаны многие, однако это не делало из него достойного лидера. Красноволосый никогда не хотел принимать на себя роль лидера и уж тем более быть с кем-то в сговоре. Он словно волк-одиночка — сам по себе в этом жестоком мире.       Немного поразмыслив над своими последующими действиями, Чхве решил, что не собирается ставить своих приятелей на место и устраивать скандал на ровном месте. Даже не смотря на то, что эта ситуация его ужасно сильно взбесила.       — Не лезьте не в своё дело, парни, — вставил Ёнджун. — И может в будущем с вас никто не спросит.       Старший Чхве подошел к блондину — самому адекватному из них, как ему казалось, — и с тяжёлым хватом положил руку тому на плечо.       — И впредь будьте очень осторожны, — прошептал Ёнджун, приблизившись к уху блондина, — я терпеть не могу, когда обо мне сплетничают.       Казалось, что даже земля под ногами ребят не выдержала такого напряжения и вздрогнула, что заставило их всех втроём пошатнуться. Старший ушёл, оставив после себя дико напряженную атмосферу. Он будто бы пропитал воздух гарью, ядом или огненным пламенем, из-за чего испуганные ребятишки еще долго не могли сдвинуться с места. Один лишь взгляд разъярённого Ёнджуна заставлял всех в округе поперхнуться, а теперь, когда тот самый Ёнджун пригрозил этой любопытной троице впредь оглядываться, парням не оставалось ничего, кроме как максимально обезопасить себя от дальнейших последствий. На некоторое время они залягут на дно и не будут докучать своему хёну, но сколько подобное поведение продлится — можно лишь гадать. Тем более, ничто не мешает этим хулиганам обзавестись новой мишенью для их ничтожных развлечений: невинный и молчаливый рисующий мальчик был бы отличным вариантом.              

***

      — Хён! — издалека послышался столь знакомый крик. — Наконец-то я тебя нашёл.       Запыхавшийся Бомгю еле стоял на ногах, пытаясь восстановить дыхание. В своих руках он держал вещь, похожую на альбом для рисования. Тот самый, который Бомгю вечно таскал с собой в школу. Он был слегла потрёпан, но младший Чхве всегда следил за его состоянием и очень бережно с ним обращался. Немного отдышавшись после изнурительной пробежки, младший продолжил:       — Хотел найти тебя после занятий, но чёртов препод английского сказал остаться после урока, — недовольно лепетал Бомгю, мило надувая губы от гнева, — видите ли ему не понравилось то эссе, которое я написал. Я столько времени на него потратил!       Ёнджун ничего не говорил. Он молча наблюдал за раскрасневшим от злости лицом своего тонсена. Он знал, что каждый раз, когда он чем-то недоволен и гневается, его лицо окрашивается в цвет помидора, а из головы исходит пар, словно он выкипяченный чайник, который вот-вот взорвется от нагрева. Ёнджун достаточно долго пытался сдерживать смех, глядя на такого взбудораженного Бомгю, однако, долго тот не протянул, ибо картина перед ним была ну уж очень уморительной; и когда старший Чхве залился смехом, Бомгю не оставалось ничего, кроме как недовольно скрестить руки и начать возмущаться.       — Хён! Я тебе тут о своих проблемах рассказываю, а ты смеёшься! — ворчал длинноволосый.       — Прости, ну уж очень ты милый, когда так злишься — сквозь смех произносил старший Чхве.       Помидорный оттенок на лице Бомгю никак не проходил; напротив, после слов старшего он будто расцвёл новыми красками и стал ещё более заметным. Почувствовав это, Бомгю всеми силами попытался скрыть смущение, но выходило так себе.       Пустое футбольное поле на заднем дворе школы наполнила смущающая тишина. Ёнджун наконец-то перестал смеяться, а Бомгю перестал ворчать. Теперь они стояли напротив друг друга, ожидая, когда кто-нибудь из них продолжит разговор.       — Ну, — тем самым, кто разбавил неловкое молчание, оказался Чхве Ёнджун. — Зачем ты хотел меня найти?       — Ой, точно, — ошеломлённо сказал Бомгю, словно бы выходя из транса. — Вот.       Длинноволосый выставил руки вперёд и протянул свой альбом для рисования. Ёнджун не понимающе смотрел то на альбом, то на его хозяина, пытаясь понять, зачем младший протягивает ему этот альбом.       — Мне показалось, что он должен быть у тебя, — смущённо говорил Бомгю. — Знаешь, всё-таки, здесь нарисован ты...       — Это ты так хочешь отделаться от оплаты за мою работу моделью? — дружелюбно съязвил Ёнджун, хитро посмеиваясь над собственными словами.       — Можно и так сказать, — признался младший, отводя взгляд в сторону.       — Ну ладно, я заберу его, — немного поразмыслив ответил Ёнджун, добровольно отняв у хозяина его любимый скетчбук.       Миловидное личико младшего Чхве наполнилось искренней радостью. Он заулыбался широченной улыбкой, чуть ли не подпрыгивая на месте. Ёнджуну было непонятно столь возбужденное поведение младшего, однако отрицать то, что ему это нравилось и приносило удовольствие, он не мог. Поистине, такой оживленный и разговорчивый тонсен его привлекал намного больше, чем молчаливый, замкнутый и неуверенный в себе тихоня. Именно таким он хотел видеть Бомгю каждый день. Но этого ему он вслух не скажет.       — Ну, тогда, я побежал, хён, — сказал Бомгю и развернулся к выходу из школьного двора. — Увидимся завтра!       Ёнджун успел лишь махнуть рукой вслед убегающему парню, как тот мгновенно исчез за горизонтом, будто его и не было. Уроки давно закончились, и все учащиеся наверняка уже попивали чай у себя дома, но только не Ёнджун, который стоял среди футбольного поля, тщетно пытаясь сдвинуться с места и заставить себя зашагать в сторону родного дома. Ноги отказывались идти, зато руки работали исправно: крепко сжимали столь хрупкую вещицу, боясь уронить или потерять. Почему этот альбом вдруг стал так дорог ему? Ёнджун не знал ответа и совсем не желал гнаться за ним. Высвободивши своё тело от внезапного паралича, старший направился домой, думая лишь о загадочном поведении тонсена и об его внезапном подарке. Про то, что произошло на школьной крыше, он напрочь позабыл.       Вернувшись домой, красноволосого никто не встретил. Стоить отметить, что прочего исхода он и не ожидал, потому что привык возвращаться в пустой дом. Родители были слишком заняты на работе, прожигая там остатки своей бренной жизни, оставляя своего уже взрослого сына на произвол судьбы. Они не интересовались его успехами, друзьями, увлечениями, и даже об его грязных делишках не знали ничего. Ёнджун никогда ни о чём не просил своих родителей: благодаря их трудолюбию семья жила в достатке и наслаждалась роскошной жизнью. Дорогая машина, двухэтажный частный дом, личная уборщица и регулярное свежее мясо на столе, которое являлось той еще роскошью в Корее. Ёнджун имел право ни в чём себе не отказывать: покупать дорогую технику, одежду, аксессуары. Признаться, он пользовался своим положением, но никогда не переходил границ. Старший Чхве понимал, где будет уместно, а где лучше притормозить. Какую роль он бы не принял на себя в обществе: хорошее воспитание не отнять. Возможно, именно поэтому Ёнджуну столь долгое время удаётся сохранять авторитет и не терять лица среди таких же хулиганов, как и он.       Комната Ёнджуна была небольшой, но очень даже уютной. Большая двуспальная кровать, шкаф во всю ширину стены, панорамные окна, из которых открывался вид на красивые закаты и рассветы, личная ванная комната и, как ни странно, самое любимое место Ёнджуна — письменный стол. Вопреки своему статусу, красноволосый любил учиться: каждый день, приходя со школы, он садился за уроки и вчитывался в каждое слово нудных учебников. По какой-то причине, строптивому юноше это не казалось скучным делом, а наоборот, разжигало интерес. В особенности, Ёнджун любил английский язык, и тому есть причина. Дело в том, что в возрасте восьми лет Ёнджун и его семья некоторое время проживали в Лос-Анджелесе, и именно тем временам Джун обязан своей страстью к изучению английского языка. Признаться, он ужасно гордился этим: в то время как все его ровесники не могли связать и предложения на этом чудном языке, красноволосый во всю свою мощь демонстрировал превосходные знания. Учителя не могли наглядеться на такого талантливого в языковых науках Ёнджуна: ну просто услада для глаз. А что уж до его кругозора — тут и спорить не о чем. Мальчик, который провёл всё в детство в «красивой стране» явно будет утопать в знаниях о её культуре, менталитете и языке. Вот только кому нужны его достижения? Родители знать не знали о его хорошей успеваемости, как и не догадывались о его хобби.       Танцы — больше всего на свете Ёнджун любил именно это увлечение. Именно в танцах он сумел обрести свободу от гнусных мыслей, одиночества и безысходства. Юноша тренировался чуть ли не каждый день: оттачивал до посинения самую тяжёлую хореографию, учился как можно чётче контролировать своё тело, проводил часы за прослушиванием хип-хоп музыки, анализируя и впитываяе в себя, словно губка, каждый новый бит. Ему нравилось это, приносило удовольствие. Однако Ёнджун стыдился своего любимого дела, так же, как и стыдился своих желаний. Почему-то свою заветную мечту стать популярным и востребованным хореографом Ёнджун считал зазорной, неподходящей для парня. Что сподвигло его так думать — никто не знал. Корейское современное общество не помнило об увековеченных историей стандартах, всячески показывая себя со стороны равноправия и разносторонности. А что уж до танцев и шоубиза в целом — самая развитая отрасль в этой области земного шара. На весь мир Южная Корея славилась своей системой айдолов к-попа: тысячи талантливых душ приезжали в Корею на прослушивание, и лишь десяткам из них удавалось пройти стажировку и дебютировать. Многие говорят, что это ад. Страшно представить, через какие трудности детям и подросткам приходиться проходить, чтобы их заметили важные шишки компании. Ёнджуна влекла эта индустрия, однако желание жить спокойную, без каких-либо обязательств жизнь брало над ним верх. Да и было слишком поздно: Чхве уже заканчивает школу, а это слишком поздно для начала стажировки. К тому же, вряд ли ему удалось бы держать в секрете все его бунтарские делишки, проворачиваемые за спинами учителей. Юноша осознал, что доволен своим желанием стать хореографом, поэтому перестал грезить о дебюте. Сейчас будущее Чхве Ёнджуна было лишь в его руках, и он делал всё возможное: отдавал свои последние силы, лишь бы получить то, что так страстно хотел.       Этим вечером Ёнджун на тренировку не пошел: уж очень сильно он утомился. Ко всему прочему, завтра в школе его ожидал пробный экзамен по математике, к которому нужна обязательная подготовка, ведь пробник покажет дальнейший потенциал и ошибки, над которыми нужно будет поработать. И если Чхве славился своими блестящими знаниями английского языка, то вот математика у него хромала. Именно поэтому над ней приходилось задерживаться до поздней ночи: учить теоремы, строить графики, находить икс с игреком… Звучит довольно скучно, не правда ли? Вот и Ёнджун придерживался такого же мнения, но всё же заострял достаточно много внимания на этой скучной науке, ибо экзамен очень уж хотелось сдать на отлично. Кто знает, может быть родители хоть раз скажут о том, как гордятся им?       Со всеми подготовлениями и повторениями Ёнджун закончил только к полуночи. Глаза бесцеремонно закрывались, а тело отказывалось нормально функционировать; учтя все эти аспекты, Ёнджун решил не бороться со своим желанием лечь спать и побрел в ванную комнату, чтобы подготовиться ко сну.       Уже собираясь выключить свет, старший Чхве вдруг вспомнил об альбоме, который ему дал Бомгю. Из-за усталости и мыслях о предстоящем пробнике красноволосый совсем забыл вытащить его из рюкзака. Отложив сон на потом, юноша решил заглянуть в тот самый альбом. По какой-то причине он всё так же казался ему запретным плодом, который не стоит открывать. Словно это не просто тетрадь с белыми листами бумаги, а ящик Пандоры, который, откроешь — и накличешь беды на всех людей.       Так и произошло, вот только этот ящик накликал бед не на людей, а на одну маленькую душу, что сейчас держала его в руках. Он не был удивлён — напротив, это именно то, что красноволосый и ожидал увидеть: десятки нарисованных образов его самого. Тщательно вглядываясь в каждый рисунок, Ёнджун будто бы перемещался в тело автора. Он чувствовал его движения кисти, взмахи грифеля, что создавали аккуратные тонкие линии. Он смотрел на его испачканные пальцы, искусанные губы, чувствовал напряжённое дыхание, видел заострённый взгляд, сосредоточенный лишь на выходившем образе и на стоящей модели напротив. Всё это испугало юношу, из-за чего он резко закрыл альбом. Сердце стало бешено биться, норовясь выпрыгнуть из груди, а глаза бегать по всей комнате, будто пытаясь найти ответы на сотни вопросов, крутившихся в голове. Подобная реакция тела Ёнджуну не понравилась: напугала, обременила и заставила думать о неправильных вещах. Перед глазами Ёнджуна пронеслись сегодняшние события: нелепый разговор на крыше с тремя остолопами, глупые недопонимания и недосказанности, взъерошенный и невыносимо милый Бомгю, протягивающий свой любимый альбом. Пустота и необъяснимое желание догнать длинноволосого мальчишку, которое так и не было выполнено.       Что такого в этих грёбанных рисунках? Почему они вызвали такой всплеск эмоций внутри старшего Чхве? Как бы хотелось Ёнджуну получить ответы на все эти вопросы, но, увы, мозг отказывался думать. То ли от усталости, то ли от нежелания втягиваться во всё это. Как бы то ни было, сейчас юноше нужен был сон. Не только для того, чтобы забыть этот несуразный день, но и чтобы выспаться перед последующим важным пробным экзаменом. Ёнджун обязательно вернётся к этой теме, которая лишила его покоя на некоторое время, но только тогда, когда будет поистине готов.       

***

      Утро Ёнджуна прошло, мягко говоря, не очень. Однозначно встав не с той ноги, о чём говорили его усталые, несмотря на сон, глаза и недовольное лицо, красноволосый побрёл в ванную. Однако вдруг интуиция сподвигла его проверить время, и каково же было его разочарование, когда он понял, что проспал первый урок. В хаотичной спешке Ёнджун выбежал из дома, предварительно заказав такси. Как на зло, водитель решил собрать все светофоры, а Ёнджун был слишком застенчивым, чтобы попросить двигаться побыстрее. Ничто не оставалось, кроме как нервозно подрагивать правой ногой и стучать указательным пальцем по сидению. А водитель, кажется, был довольно опытным, ибо даже со спины смог разглядеть взбудораженность своего клиента и заметно ускорился. Ёнджун был вполне готов дать ему чаевые за такой жест, если бы не спешка; поэтому, прибыв на место, красноволосый словно пуля выскочил из машины и поспешил в кабинет. В душной учебной комнате его наверняка ожидали нагоняи от злобной преподавательницы, но Ёнджун сильно не расстраивался. «Это же просто пробник…», — успокаивал себя старший Чхве.       В конечном итоге юноше удалось незаметно проскользнуть в кабинет, практически не привлекая внимания своим опозданием, однако несколько недовольных взглядов в его сторону всё же избежать не удалось. Несмотря на опоздание, пробный экзамен прошел на ура, так же, как и весь школьный день. За всё время Ёнджуну ни разу не попались на глаза его дружки, чему он был, безусловно, рад, но это также настораживало его. Он знал, на что способны незрелые умы, на какие подлости они могут решиться и к чему это может привести. Ёнджуна не волновали сплетни или угрозы в свой адрес. Всё, чего он боялся, — это того, что эти слухи могут навлечь беды на Бомгю. У младшего и без того была не лучшая репутация в школе, так тут еще и Ёнджун со своей дружбой взялся. Харизматичный, красивый, авторитетный, по совместительству еще и богатый Чхве Ёнджун и замкнутый, молчаливый, угрюмый сирота Чхве Бомгю. Кто же мог подумать, что эти двое найдут общий язык и станут вместе зависать?       На календаре красовался замечательный пятничный день, когда можно отложить учебу на потом и заняться любимым делом. Ёнджун мог бы сверкая пятками убежать домой, набрать кучу вредностей и засесть за просмотром любимого фильма, однако в этот вечер ему очень не хотелось оставаться в одиночестве. Он привык, что каждая его пятница проходила таким образом, и, по правде говоря, это никогда не надоедало. У красноволосого было множество возможностей проводить очередную пятницу держась на ручку с какой-нибудь красоткой и гуляя по одиноким улицам Сеула, но это никогда его не интересовало. Может Ёнджун и был харизматичным и вечно флиртующим с кем попало мачо, но уж точно никогда не был литературным романтиком. Все эти нежности он считал отвратительными, вызывающими лишь желание блевануть в ближайший куст, а любовь — пустая трата времени. Друзья утверждали, что тот просто еще не нашел ту самую, но как он может её найти, если даже беспощадный пубертатный период проскочил мимо него? В округе столько привлекательных девушек — бери, не хочу! Но ни к одной красноволосый ещё не чувствовал ни симпатии, ни простого влечения. Даже включая по ночам видео для взрослых, где прелюбодеянием занимались стандартные мужчина и женщина, парень не испытывал ярких эмоций. То, чем он занимался в своей комнате, казалось должным и никак не вызывало особых приятных чувств. Ему всегда чего-то не хватало, однако юноша не поспешил броситься на поиски того самого чего-то, а просто принял свою особенность. Закрыв глаза на отклики своего тела и разума, не желая заниматься бессмысленным самокопанием, Ёнджун принял реальность в которой оказался, сам толком не осознавая, о какой такой особенности идёт речь.       Слоняясь по уже пустым коридорам школы, юноша замечает до боли знакомый силуэт вдалеке. Это был Бомгю. Его волосы выглядели растрёпанными, а взгляд понурым. В руках он держал стопку книг, вес которых казался довольно внушительным. Не теряв ни мгновения, Ёнджун подбежал к своему приятелю и предложил руку помощи.       — Давай, я помогу, — проговорил старший Чхве, уже забирая большую часть книг с рук длинноволосого.       — Хён! — воскликнул Бомгю от неожиданности. — Я в порядке.       — Любишь ты вечно препираться, — рыкнул Ёнджун. Бомгю действительно был таким: упёртым и непробиваемым. Особенно, когда дело касалось помощи. Его постоянное «всё в порядке, всё в порядке» ужасно раздражало парня. Будучи старшим хёном, он хотел помочь своему младшенькому, позаботиться о нём, но как тут помогать, когда тебе постоянно говорят такое?       — Ну говори, что ты забыл после уроков в кабинете, да ещё и со стопкой учебников, — зайдя в кабинет и поставив учебники на ближайшую парту, поинтересовался Ёнджун.       — Сонсэнним попросила принести их из учительской. Я сегодня дежурю.       — И никто тебе не помогает?       — Мне не нужна помощь.       — Ну, как обычно, — вздохнул старший.       Школьный класс заполонило молчание. Почему-то пятничная тишина, после всей недельной суеты, казалась обоим парням особенной, манящей. За окном доносились вечерние пения птиц, а открытое окно создавало приятный весенний сквозняк. Ветер будто нашептывал им приятные мысли о предстоящих летних каникулах, тёплых и беззаботных деньках, погружая мальчиков в мелодичное спокойствие и расслабление.       — Если ты закончил, как насчёт сходить на крышу? — высвобождая парней из лап умиротворенной тишины, вставил Ёнджун. — Хочу увидеть закат.       — Да, это была последняя партия. Но хён, я так голоден, — медленно протянул Бомгю, кладя руку на живот. — Может сходим в круглосуточный?       — Давай лучше сразу ко мне, я закажу нам готовой еды, — сам от себя не ожидая таких слов, предложил старший Чхве.       — Ты сегодня какой-то романтик, хён… — с шуточным подтекстом сказал младший.       — Думаю, весна на меня так действует, — просмеялся Чхве, нисколько не смутившись от заявления длинноволосого. — Ну, пошли!       После лёгкого удара по плечу младшего Чхве, парни двинулись в путь. Дом Ёнджуна находился прилично далековато от школы, но никто из парней даже не думал сесть в общественный транспорт. Майский вечер был донельзя умиротворяющим и приятным: ещё совсем недавно яркое солнце только начало садиться за горизонт, наполняя улицы нежным холодком, а теплый весенний ветер окутывал оголенные участки тел парней, создавая идиллию временного забвения. Как же было отрадно наконец перейти на летнюю школьную форму, состоящую из тонких рубашек, шортов и кед. Все эти мелочи создавали бесконечный поток мыслей о будущих беззаботных деньках. Ёнджун уже продумывал планы на это лето: во-первых, ему очень хочется съездить на море, а еще желательно куда-то за рубеж, где будет теплая вода. В Корее красивое море, однако покупаться в нём под силу не каждому — из-за течения, температура воды достигает не самых лучший показателей. Именно поэтому, многие корейцы для отдыха выбирают такие страны как Таиланд или Вьетнам. Размышляя обо всём этом, Ёнджуну вдруг стало интересно, куда бы хотел слетать Бомгю:       — Я тут думаю, как хочу провести лето, — замедлив шаг, произнес старший Чхве.       — И что надумал? — с искренним любопытством на лице спросил Бомгю.       — Хочу слетать на море, но куда-нибудь, где мало туристов и есть высокие, высокие горы! — Ёнджун не сдерживал свою экспрессию, упорно размахивая руками, вырисовывая границы тех самых высоких гор, о которых шла речь.       Бомгю мило ухмыльнулся его жестикуляции и вовлеченным словам. Младшему было без всякого сомнения понятно, насколько сильно его хён хотел этого.       — Не хочу рушить твои мечты, хён, но боюсь, сейчас очень сложно найти место на нашей планете, где мало туристов.       — И всё же, люди не могут заполонить прям каждый уголок. Я точно уверен, что ещё существуют дикие места и острова, неисследованные человеком.       — Я тоже так думаю, — признался Бомгю. — И тоже очень хочу побывать в таких местах.       — Тогда давай отправимся вместе, когда выпустимся, — с трепетом предложил красноволосый.       — Ха, ну хорошо, — улыбнулся Бомгю, — только дождись, пока я закончу школу.       — Точняк, — демонстрируя наигранное раздражение, говорил Ёнджун, — ты ж малявка, что младше меня на целых два года.       — Эй! За малявку могу и в глаз дать, — надув губы, пригрозил длинноволосый.       На такое действие своего тонсена старший Чхве лишь рассмеялся, прильнул к тому поближе и обхватил одной рукой за плечи.       — Дождусь, дождусь, не ссы ты, — дразнил того старший, потряхивая за длинные черные волосы. Дождусь.

***

      Дорога в университет занимала около одного часа. Несмотря на то, что Сеул огромный город, Бомгю считал, что это ужасно долго. Ехать в душном метро, донельзя заполненном всевозможными людьми — шумными школьниками, вечно недовольными взрослыми и медленными пожилыми, — было самым главным испытанием каждого буднего дня. Как же невыносимо было дышать этим пропахшим потом и отвратительными сигаретами воздухом. Каждый раз Бомгю сидел в новой одноразовой аптечной маске, ибо на дух не переносил запахи людей. От всякоразных слияний ароматов женских духов, мужской туалетной воды и противной вони пота голова шла кругом. Ноги теряли равновесие, а приступ тошноты из-за голодного желудка устрашал всё больше и больше. Бомгю уже был готов нацелиться на какого-нибудь ни в чём не повинного дяденьку, чтобы выпустить из себя подступающий к глотке желудочный сок, как вдруг девушка в динамиках вагона произнесла название его станции. Выходные двери метро открылись, и в вагон поезда проникло немного воздуха. Множество людей в спешке принялось покидать поезд, подхватывая в свой ритм длинноволосого студента.        Бомгю в очередной раз шёл по знакомой дороге, ведущей в стены многоэтажного университета. Поступление именно в этот университет не было ошибкой. Дизайн пришелся Бомгю по вкусу, хоть он и не чувствовал прежнего воодушевления при виде бесконечных карандашей и листков бумаги. Несмотря на то, что специальность Бомгю фокусировалась исключительно на одежде и моде, преподаватели всё равно умудрялись давать своим студентам задания из архитектурного подразделения. Бомгю не жаловался на это слишком сильно, как это делали многие его сокурсники, ведь понимал, что базовые знания геометрии и чернения могут пригодиться и в моде. Бомгю вообще не имел права на что-либо жаловаться: поступление в этот университет уже было его главной заслугой в жизни. Осталось закончить ещё три курса, удачно выпуститься и найти работу — делов то.       Учебные дни проходили достаточно однотипно. Отличало их только наличие проверочных тестов каждую пятницу. Таким способом профессор Ким проверял студентов на усвоенные знания за рабочую неделю, и, конечно же, никому из учеников это не приходило по душе. Бомгю не был исключением. Даже для такого трудолюбивого хорошиста, как Бомгю, было немыслимо сложно готовиться к проверочным тестам каждые выходные. И всё бы ничего, будь то обычные тесты на проверку теории, так нет — ученикам приходилось подготавливать проекты, тему которых профессор всегда назначал в пятницу. Признаться, учитель Ким был ещё тем энтузиастом. Каждый раз он придумывал какие-то новые проектные работы, и темы были, мягко говоря, нестандартные. К примеру, изобразить животных в одежде. Уму не постижимо, как человек с таким обширным опытом работы в сфере преподавания дизайна мог дать подобное задание. Однако стоит признать: такие работы, несомненно, улучшали воображение и индивидуальность каждого ученика. По началу Бомгю довольно скептически относился к таким заданиям, но со временем ему даже началось нравиться. Кто знает, что следующее придёт в голову причудливому старикашке.       И вот, по непредвиденным обстоятельствам и по необъяснимым законам природы, так уж получилось, что сегодня была та самая роковая пятница. Каково же было удивление паренька, когда он — чисто из необъяснимого любопытства и осторожности — решил заглянуть в рюкзак и не обнаружил домашней работы, которую, к слову, нужно было сдать сегодня на проверку. Спустя недолгое время отчитывания самого себя за несобранность и забывчивость, до героя снизошла гениальная мысль: прогулять пару и благополучно избежать ответственности. Недолго думая, парень согласился со своими демонами в голове и неторопливо, размеренным шагом побрёл в совершенно другое направление от университета.       Погода сегодня сыграла на руку жителям столицы. Светило яркое солнце, а весенние порывы прохладного ветра нежно обдували бледное лицо, будто стараясь что-то донести. Наблюдать за тем, как природа вновь меняет свой серый и тоскливый облик на ярко-зелёные оттенки — было чудесно. В такие моменты просыпается желание жить, наслаждаться, творить и любить. Как странно, еще утром шел заливной дождь, и вот теперь — красота и спокойствие, будто никакого дождя и вовсе не было. Всего за пару часов палящему апрельскому солнцу удалось высушить мокрые песчаные тротуары и обновленные новым приходом тепла стебли растений. Утренняя хандра сошла на нет, а беспокойство и тревожность за опрометчивость и прогул занятий рассеялись в порыве ветра. Бомгю гулял по пустым тропинкам университетского парка, в котором рано утром не было ни души и царило полное умиротворение. Признаться, тут и в лучшие часы дня не было особо много людей, именно поэтому парень часто выбирал именно это место для сентиментальных прогулок. Университетский парк, хоть и носил имя вуза, находился в паре километров от него. Именно по этой причине студентов там можно было найти только на какие-то мероприятия и активности, а так, парк наполняли лишь гуляющие пожилые парочки и молодые мамы с колясками. Бомгю смотрел на них и удивлялся: вот он — бесконечный круг жизни. Мы рождаемся и умираем. Мы любим и дорожим, заботимся и ухаживаем друг за другом. Эта спокойная жизнь маленького человека пробуждает в груди непомерное чувство тепла, будто здесь и сейчас парень осознает в чем заключается настоящее людское счастье. Им не нужно достигать вершин и быть на высоте, им не нужны опасности и сплошные приключения — люди хотят безмятежности, идиллии. Люди хотят любить и быть любимыми. Того же хотел и Бомгю. Хотел, но всячески отрицал свои истинные желания. Как бы мы не хотели, но такая судьба непременно ожидает того, кто каждый раз теряет дорогих людей. Сложно выживать оставшимся одним в объятиях хлопотливого общества, сложно не потерять то самое «я», которое так тщетно мы пытаемся обрести на протяжении нашего взросления. Трудно не очерстветь душой и телом ко всему происходящему, трудно остаться невинным и бескорыстным. Бомгю, несмотря на то, что тот всё ещё находился в той самой стадии поиска своего места в обществе, уже посещали мысли о преждевременном желании сдаться. Уникальные картины будущего наполняла пелена туманов, ожесточенно закрывая своим занавесом яркие оттенки, изображенные на холсте. Картины, художником которых был сам мальчишка, продолжали заливать себя ненужной краской, той, которой не должно было быть изначально, но она появлялась со временем, постепенно, придавая картине серость и мрак. Бомгю всё ещё держался за свою разноцветную кисть, старательно работая над исправлением серых проблесков, однако со временем его хватка ослабевала с каждым новым движением. Будто кисть становилась тяжелее, становилась непомерной для худого тела паренька. Но несмотря на боль и усталость, наплевав на окровавленные руки и заплаканные глаза, мальчик продолжал вырисовывать наброски своего будущего. Пусть со временем краска тускнела, пусть привычные яркие тона заменились на матовые оттенки, — он всё также продолжал рисовал.       

***

      Продолжительный монолог в голове Бомгю прервал назойливый шум плачущего ребенка и его неопытной мамы, судорожно пытавшейся его утихомирить. Она напевала ему колыбельную, убаюкивала, лелеяла, предлагала бутылочку молока, однако ничто не могло успокоить чем-то внезапно обеспокоенного малыша. Бомгю хотел как-то помочь, ведь ему самому ужасно не нравился детский плач, но что он мог бы сделать? Скорчить смешную рожицу, спеть песенку про детеныша акулу, или может притвориться мартышкой? Так много вариантов, и так мало смелости воплотить их в реальность. Интересно, мама малыша была бы ему благодарна за проявленную инициативу успокоить малыша, или же посчитала бы его чудиком? Скорее всего второе.       По другую сторону тропы Бомгю наткнулся на проходящую старушку. Она шла совсем одна, имея при себе лишь удерживающую её на ногах палку и вязанный мешок с каким-то, по всей видимости, весьма тяжелым наполнением. Парню хотелось подойти и помочь ей, предложить донести пакет до нужного ей места, но что-то внутри так и не решалось воплотить это желание в реальность. И так он миновал уже второго человека, которому вполне мог бы оказать помощь. Хоть и незначительную, хоть и ничтожную, с возможным получением отказа, но всё же — помощь. «Как я могу помочь другим, если я даже не могу помочь самому себе?», — думал про себя парень. И как же он ошибался. Человек не может спасти себя, человеку нужен кто-то. Человек сможет заслужить помощь лишь тогда, когда окажет эту помощь своему ближнему. Мы не были созданы для того, чтобы спасать себя — мы были созданы чтобы спасать других.       Время близилось к обеду, а Бомгю приближался к выходу из парка. Прогулка удалась на славу: легкие получили запасы свежего лесного воздуха ещё на долгое время. Но вот желудок давал о себе знать не в самом благом ключе. Сегодня был день, когда паренек пропустил свой главный прием пищи — завтрак. Он мог не есть обед и ужин вместе взятые, но вот завтрак был обязательным. Только после него в Бомгю зарождалось что-то похожее на жизненную энергию. Приняв к сведению реакцию организма, парень направился в ближайшую забегаловку. На противоположной стороне парка, которую не соединяли длинные полосы дорог и потоки транспортных средств, находилось не так много выбора, где можно было пообедать. Первое попавшее под руку заведение оказалось кофейней с каким-то незнакомым для парня названием. Не то чтобы он разбирался в кофейнях, но сложно было не знать названия самых популярных из них — особенно когда весь университет ходит с одноразовыми стаканчиками этих кофеин. На самом деле, Бомгю не был фанатом кофе. Лучшим способом восстановить энергию для него был сон. Именно поэтому на каждом перерыве Бомгю тратил время не на общение и заведение новых знакомств, а на мимолетную дремоту, в которой ужасно любил пребывать. Так за Бомгю закрепилось прозвище среди одногрупнников вечно сонной коалы, ведь, как известно, эти животные очень уж любят поспать. И тот был не против. Пусть зовут как хотят — Бомгю в любом случае не желал иметь с ними ничего общего.       Кофейня с незнакомым названием оказалась довольно уютной. Что сразу бросилось в глаза, так это пустующие стеклянные столики, идеально протертые до блеска. Прилавок баристы, к слову говоря, сильно не отставал от столиков и также одиноко пустовал. Бомгю уж было подумал, что кофейня закрыта, но обернувшись, всё также увидел висящую на двери вывеску «open». На стеллаже стоял довольно приметный звоночек, который так и норовил гостя позвонить в него, но Бомгю не стал этого делать. Вместо, он начал разглядывать картины, что были развешены по всему периметру небольшой комнаты. Для столь крошечной и малопосещаемой кофейни, как Бомгю показалось, картины выглядели уж слишком дорого. На них была изображена природа и архитектурные строения, некоторые из которых парень узнал сразу: дворец Кёнбоккун, собор Мёндон, река Хан, и последнее, кажется, был парк Пукхансан. Некоторые из пейзажей парень не узнал, хоть и было очевидно одно — это где-то в Корее.       — Нравится? — неожиданно раздался голос откуда-то позади, что заставило Бомгю дернуться и резко обернуться на незнакомый голос.       — Прости, не хотел напугать, — продолжил незнакомец.       Обернувшись, Бомгю увидел невысокую фигуру молодого человека, выглядевшего очень молодо. На нем был надет коричневый фартук, что выдавал его за предполагаемого работника этой кофейни.       — Да, красивые картины. Никогда не видел их... — вдумчиво отвечал Бомгю.       — Ещё бы, это семейные. Точнее, моего прадеда. По какой-то причине он не хотел выставлять свои картины напоказ, но родственники всё же решили повесить их в кофейне. Конечно, уже после его смерти, — торопливо рассказывал парень.       Несмотря на безостановочное урчание в животе, Бомгю, хоть и нехотя, но продолжал слушать рассказ незнакомца. Спустя некоторое время его внимание привлекли аппетитно скучающие на полках круассаны, которые так и манили своим ароматом. Из всей своей воспитанности и вежливости, парню ужасно не хотелось прерывать монолог баристы, но, казалось, дай Бомгю поголодать ещё пару минут — и его желудок вылезет наружу. По всей видимости, болтливый незнакомец приметил жадный взгляд длинноволосого мальчишки на его круассаны и прекратил доносить чужим ушам свои приватные речи.       — Ох, прости, что-то я заболтался, — судорожно произнес незнакомец.       «Правда? Да неужели. Я уж подумал, что не догадаешься», — ответил про себя Бомгю, заранее решив, что такое вслух лучше не произносить.       — Ничего, я никуда не спешу, — с кислотной улыбкой на лице добродушно врал Бомгю.       — Что будете заказывать?       Бомгю не мог не заметить и не позабавиться с того, как незнакомец перешел на официальную речь, когда буквально пару минут назад обращался к нему так, будто они уже несколько лет если не приятели, то знакомые так точно.       — Один круассан, пожалуйста, и айс-американо, — незамедлительно ответил Бомгю.       — Это будет, — у баристы заняло некоторое время почитать стоимость заказа, словно тот был крайне неопытен, — семь тысяч вон, пожалуйста.       Бомгю протянул незнакомцу назначенную им сумму и терпеливо принялся дожидаться своего заказа. На этот раз его уже не интересовали картины, он лишь наблюдал за неуклюжими движениями баристы, начиная сомневаться в том, что таковым его можно называть.       Заказ был принесён к столику спустя десять минут. Незнакомец извинился за долгое ожидание и вскоре удалился за свой прилавок. Как только Бомгю принялся за свой первый прием пищи за этот день, звоночек на двери кофейни громко загремел. Парень решил, что никто и ничто сейчас не испортит ему столь долгожданное наслаждение его любимым айс-американо, поэтому он развернул голову на сорок пять градусов и устремился вновь разглядывать картины. Он вновь приметил их изящность и подчеркнутый талант автора. Жаль, Бомгю не обладал таким же талантом писать живописные картины. Тот лишь умел рисовать лица людей, делать чертежи и наброски различной одежды. Иногда так сильно хотелось выйти на побережье реки Хан, достать холст и, обдуваясь утренним летним бризом, писать красоту здешней природы. Красота во всём — не только в портретах людей, которые, к слову говоря, паренёк уже давным-давно не рисовал. Была ли причина в поступлении и безостановочного труда в университете? Отчасти. Однако главная причина крылась в том, что Бомгю больше не встречал красивых людей. Тогда, на крыше старшей школы, — был последний раз, когда он нарисовал портрет человека. И последний раз, когда он…       — Субин-а! — очередной монолог юноши был прерван суматохой. — Сколько раз тебе говорить, дождись старших! Ты толком кофе делать не умеешь, а уже принимаешь клиентов. Просто переверни вывеску, дурачина…       В какой-то момент Бомгю перестал слышать голоса. В глазах всё помутнилось, а привычный вкус айс-американо стал непомерно горьким. Он сделал то, что не стоило делать, как только услышал столь знакомый, столь родной, но в то же время до ужаса чужой голос. Лучше бы и дальше продолжал разглядывать картины, не забыв при этом натянуть на голову свои любимые наушники. Но этим пятничным днём судьба была явно не на его стороне. Не доев круассан, Бомгю схватил свой рюкзак и молнией выбежал из кофейни. Он бежал так, словно за ним гналась орда бешеных собак, или какие-нибудь приспешники якудза. В этой сольной погоне Бомгю был слеп и глух: он даже не обратил внимания на то, как задел переходящую дорогу бабушку, которая вслед негодяю выкрикивала дурные выражения. И Бомгю её не осуждал: будь он сейчас на месте этой старухи, так же бы кричал на себя всевозможными ругательствами и матами.       Добежав до безопасного, как тому казалось, места, представляющего собой двор университета, Бомгю проверил карманы и осознал, что забыл в кофейне телефон. Последнее, что ему хотелось на данный момент делать, это возвращаться обратно в ту злосчастную кофейню. Проклявши этот неудачный пятничный день, университет, странную кофейню и всех живых существ на планете Земля, включая, в первую очередь, естественно, самого себя, Бомгю присел на ступени у входа в кампус. Опустив голову на колени и схватившись руками за длинные пряди волос, Бомгю устало простонал и выпустил мимолетную слезинку. В это же время на пороге кампуса появилась черная фигура небольшого роста. На лице этой крохотного роста фигуры красовались старпёрские усы, а в руках болтался внушительных размеров коричневый чемоданчик. Бомгю хватило лишь одной тени, чтобы понять, кто это был.       — Простите, профессор Ким. Я забыл проект дома… — Бомгю поднял голову и жалостно заскулил.       Профессор стоял на ступенях в недоумении, осторожно почесывая затылок.       — Чхве Бомгю, я конечно понимаю, что вы всегда выполняете мои задания и имеете прекрасную посещаемость, но плакать из-за несделанной работы…       Эта ситуация не могла не позабавить. Профессор действительно подумал, что Бомгю плачет из-за несделанной домашней работы. Однако, сидя на пороге и трепетно вытирая с уже покрасневшего лица скатывающиеся одна за другой слёзы, Бомгю и вправду хотелось бы, чтобы несделанная работа оказалась причиной этих слёз.       — На самом деле, многие ученики пришли сегодня без проекта. Не знаю, что за катаклизм у всех вас случился, — рассуждал профессор. — Поэтому я отпустил их пораньше.       В каком-то смысле Бомгю должен был почувствовать облегчение после произнесенных профессором слов, но его не наступило. До сегодняшнего дня все его мысли были заняты одной лишь учёбой. Теперь, когда сердце сжимало от непонятного, неизведанного чувства, хотелось лишь одного — раствориться под каплями проливного дождя. И с помощью этих капель растворить не только физическую оболочку, но и нагнетающие мысли, или, что ещё хуже, — так и не стёртые временем воспоминания.       — Простите, профессор, — немного успокоивши свою дрожь в голосе, произнёс Бомгю. — Я обязательно доделаю работу и принесу в следующую пятницу.       — Твоё дело, но я не планировал оценивать сегодняшние проекты, — сказал учитель, направившись в сторону университетской парковки. — Иди домой, пока не простыл.       Бомгю и не заметил, как профессор стал обращаться к нему на «ты». В его словах была, хоть и отдалённая, с нотками холоднокровия, но в то же время, сочувствующая и добродушная забота. Посмотрев в след уходящему вдаль учителю, парень успел лишь молча кивнуть на его слова. Он был безусловно благодарен его снисходительности и простым человеческим пониманием, которого так не хватало большинству учителей, да и остальным людям в целом, занимающих различные должности в сферах жизнедеятельности.       Наблюдая за хаотичными движениями профессора, Бомгю отчего задумался об его личной жизни, о которой, к слову, не знал ничего. Юноша лишь мог предположить, что возвращаясь в теплый, хоть и не слишком роскошный дом — ибо, как всем известно, учителя не получают баснословные зарплаты — профессора встречает любящая жена, приготовившая различных лакомств на ужин, шумные дети и верный сторожевой пёс. Почему-то именно такая картина складывалась у Бомгю, глядя на своего преподавателя по основам дизайна. А что было там на самом деле — Бог его знает. Вдруг за ничем не примечательным образом скрывается маньяк или педофил? А может, бьёт своих детей и жену? Или же по ночам он топит котят? Как бы там ни было — Бомгю это не волновало. Сейчас, промокший до последней нитки, паренёк сидел на крыльце своего университета и думал о своём будущем. Хотя, вернее было бы сказать, он пытался думать именно о будущем, а не закапывать себя, в итоге, по самое горло — мыслями о неизменном прошлом. Бомгю хотелось думать о будущем, в котором нету места сожалениям, печалям и сомнениям. О будущем, в котором царит лишь счастье, спокойствие и умиротворение. Он хотел думать и мечтать о мире, в котором существовал лишь он сам, со всеми его странностями и особенностями, и чтобы в этом мире не было никого другого. Никого с красными, словно кровь, волосами; хитрыми, как у лисы, глазами; и никого с терпким, обжигающим, режущим слух именем — Ёнджун.                     

***

      На улице стоял солнечный, теплый и по-настоящему очаровательный сентябрь. Несмотря на то, что это был первый месяц осени, той самой, которая у всех ассоциируется с печалью и депрессией, сентябрь никогда не ощущался таким пессимистичным, как идущие за ним месяца. Температура всё также оставалась высокой, солнце, пусть уже и не такое палящее, всё также озаряло своими бесчисленными лучами проспекты и кварталы. Листья ещё даже не начинали желтеть, а вода в озёрах всё ещё оставалась приемлемой для плавания температуры. Бомгю любил сентябрь — за прохладный ветерок, низкую влажность (сезон дождей остался в далёком июне-июле); за различные фрукты, которые появлялись на прилавках именно в этот месяц; за дни рождения друзей — почему-то большинство из них родилось именно в сентябре; и ещё — по какой-то глупой причине, которую он сам до конца не понимал — любил тринадцатое сентября. На самом деле, до этого года ему было плевать на тринадцатое сентября. Значение числу тринадцать он придавал только в марте месяце, когда наступал его день рождения, но на этот раз, ему пришлось пробудить вечно спящих бабочек в животе ещё и в сентябре.       В этот день Ёнджуну исполнится девятнадцать лет. С момента их знакомства, или, вернее будет сказать, продолжительного общения, прошло всего-то четыре месяца, и это будет первый день рождения, которое они отметят вместе. Знали друг друга они уже много лет — ещё с младших классов, — но разница в возрасте и, самое главное, в интересах и характерах никогда не давала им сблизиться так, как сейчас. Этого никогда бы и не произошло, не подарив одноклассница тому альбом для рисования.       Иногда Бомгю рассуждает о том, что было бы сейчас, не встреть он старшего на крыше школы. Продолжил бы он рисовать, связал бы свою жизнь с рисованием, или же свернул бы в другое русло? Своим появлением Ёнджун открыл для паренька новые краски, оттенки и тона. Поэтому, ответ на этот вопрос всегда был лишь один: его жизнь всё также оставалась бы серой и скучной. Со своей яркой красной макушкой, Ёнджун принёс в жизнь младшего разнообразие, приключения, и даже палитру новых, до этого момента незнакомых Бомгю эмоций и чувств. Несмотря на их несхожесть характеров и интересов, круга общения и статуса среди сверстников, они смогли поладить и связать себя прочными узами дружбы.       Именно так хотелось верить Бомгю. Но было ли всё так радужно на самом деле? Реальность заключалась в том, что их недавно построенная дружба, с каждым днём всё больше и больше сходила на нет. После летнего перерыва, когда Ёнджун улетел вместе с родителями в Соединенные Штаты к родственникам, их встречи стали осуществляться всё реже и реже. Ёнджун больше не звал Бомгю к себе домой поиграть в приставку, не провожал его до дома, когда уроки заканчивались слишком поздно, и не ждал его на крыше школы. Радовало одно — они всё также сидели за одним столом во время обеденного перерыва. Изменилось лишь то, что теперь по сторону старшего сидело ещё пару тройку его друзей, что время от времени бросали свои недовольные взгляды на младшего.       И вот сегодня, в ужасно ленивый и донельзя загруженный информацией понедельник, Бомгю и Ёнджуну наконец удалось остаться наедине. Как и каждую первую неделю месяца, Бомгю дежурил в своём классе: протирал парты, поливал цветы и выкидывал мусор. Помощника у того не было лишь по самой просьбе младшего, ибо убираться в полном одиночестве, вставив в уши музыкальные затычки, намного продуктивнее и веселее. Закончив с уборкой за неспешных тридцать пять минут, младший собрал весь мусор и понёс на задний школьный двор. Задержавшись на внеклассных занятиях, Бомгю не успел и заметить, как солнце уже зашло за горизонт. Осенние вечера существенно отличаются от весенних: как только наступает темнота, температура в воздухе понижается и на улице становиться очень даже прохладно. Вечно мёрзнущий Бомгю приметил это сразу же, как только вышел на улицу. На нём была лишь одна школьная рубашка с коротким рукавом и шорты на уровне колена. Так как это была первая неделя осени, ребята ещё не успели перейти на более теплую школьную форму, и поэтому, по утрам и вечерам приходилось немного мёрзнуть. Зато днём солнечные лучи прогревали не хуже знойного июля или августа.       Смирившись со своей судьбой, Бомгю поспешил выбросить мусор. Мешки оказались намного тяжелее, чем должны были — сегодня же был только первый день недели. Как всегда, понедельник, назло всем лентяям и бездельникам, слишком продуктивный и насыщенный учёбой день.       Потрудившись над тяжестью мешков, младший наконец захлопнул мусорный ящик и уже был готов развернуться обратно, как вдруг увидел в темноте бездомного кота. Это был тот самый рыжий кот, которого парень уже давным-давно приметил во дворах школы. После занятий он часто подкармливал его, отдавая остатки своего недоеденного ланчбокса; иногда тот даже специально не доедал, лишь бы поделиться кусочками с этим котиком.       — Прости, сегодня я забыл свой перекус дома, — шёпотом, немного жалостливо, произнес Бомгю.       За его словами последовало продолжительное, явно недовольное, мяуканье. Будто бы поняв его слова, вечно пугливый и шуганный кот, готовый уже вот-вот дотронуться до ног юноши, вальяжно развернулся на триста шестьдесят градусов и убежал прочь. Из уст Бомгю просочился нервный смешок, и если бы не настороженное предчувствие присутствия кого-то ещё на школьном дворе, тот бы крикнул ему вслед «Ну и катись отсюда, неблагодарный!», и так же бы вальяжно развернулся и пошёл обратно. Вместо этого, тот тихо усмехнулся и посмотрел на небо. На небе были чётко видны тысячи звёзд, кружившие в бесконечном потоке Вселенной. Оберегала эти звёзды своим присутствием Луна, что так сказочно красовалась на черном небе. Казалось бы, ничто не могло потревожить и изуродовать это прекрасное небо, однако откуда-то внезапно возникшему завесу дыма это всё же удалось сделать.       Последовав взглядом за этим шлейфом, Бомгю увидел его начало. Им оказался парень, сидящий на крыльце. На нём была кепка, скрывающая большую часть его лица, и такая же белая рубашка, правда, с накинутым худи поверх. Парню явно было сейчас теплее, нежели Бомгю.       Присмотревшись повнимательнее, младший увидел красноватые локоны, скрываемые за этой бейсболкой. Теперь было абсолютно точно понятно, кто это. Во всей школе только он один мог позволить себе носить красные волосы. И Бог его знает, по какой причине его ещё не отчислили из-за этого.       — Ёнджун? — настороженно спрашивает Бомгю, всё ещё слабо доверяя своему предчувствию. — Что ты здесь делаешь?       — Курю, как видишь, — холодно ответил красноволосый.       — Разве ты не бросил?       — Недавно снова начал, — без капельки стыда отвечал старший, будто это абсолютно естественное дело и нету тут ничего особенного.       Бомгю молча смотрел в глаза старшему Чхве, пытаясь прочитать хотя бы самый мизерный и незначительный поток его мыслей — но всё тщетно. Ёнджун всегда был таким: скрытным, загадочным, покрытым густой оболочкой самых страшных тайн. Бомгю видел в старшем головоломку, загадку, которую мозг упорно пытался отгадать, но по итогу — проигрывал. Это была своеобразная фишка в их взаимоотношениях, которая, по итогу, никогда не приводила их к какому-либо общему согласию или пониманию. Но Бомгю питался этим. Ему всегда нравился этот таинственный образ старшего. Его хулиганство, беспорядочность, безнравственность и, своего рода, дикость. Младший знал, что в глубине души, он совсем не такой. Знал, потому что смог лицезреть своими собственными глазами. Он ощущал себя особенным, зная, что он единственный, кто видел Ёнджуна насквозь — единственный, кому холодный и черствый парень смог раскрыться, довериться и показать настоящего себя. Однако теперь, младший стал замечать, как его хён отдаляется от него, будто и не было никакой близости, дружбы и откровений. Сейчас, когда они спустя столько времени остались наедине, хоть и в общественном месте, Бомгю больше не ощущает исходящей от старшего той теплоты, взаимопонимания, привязанности и близости. Лишь отдаленные проблески недосказанности, скрытности. Будто бы не было никакого знакомства, общения — будто они снова никто друг другу: обычные незнакомцы, прохожие, чужие. Бомгю смотрел старшему в глаза, но не видел больше того блеска, сияния, которое приметил впервые на крыше школы. Это снова был Чхве Ёнджун, который учится на два класса выше Бомгю, который сорвиголова, сорванец и дебошир. Который курит на крыше школы, обзывает ребят помладше, устраивает драки и красит волосы в вишнёво-красный цвет.       — Ладно, — просто и ясно ответил Бомгю. Впервые за долгое время он не знал, как начать диалог, что сказать, что спросить. Он не собирался отчитывать Ёнджуна, наставлять или как-то порицать. Это его дело: курить или не курить, и Бомгю просто не должен в это влезать.       Докурив сигарету, Ёнджун поднялся с места и уставился на Бомгю, который, к слову говоря, так и не прекратил смотреть на старшего. Что-то в Бомгю хотело развернуться и уйти, не сказав ни слова, однако внезапное возникшее чувство, словно на стопы натянули утяжелители, просто не позволяло сделать шаг вперед. В воздухе стоял отвратительный и ослепляющий глаза смог недосказанности. Дышать становилось труднее, а тело отказывалось покидать это место. Бомгю, у которого с детства холодное сердце, нервозно перебирал кольцо, разместившееся на указательном пальце правой руки, и что-то мусолил в недрах своего разума. Он боялся потерять единственного приятеля, в существование дружбы с которым так наивно верил.       — Ты закончил? — невпопад спросил Ёнджун, на что в ответ получил лишь продолжительное, еле ощутимое «мг».       — Провести тебя до дома? Уже темно, — слепо не замечая недовольство младшего, спросил красноволосый.       — Я сам, — Бомгю и не заметил, как его тон стал немного грубоватым, — дойду.       — Не дойдешь, — будто бы перехватывая грубость младшего, отвечает Ёнджун.       Бомгю смеётся. Вся ситуация кажется тому до дрожи в коленках абсурдной. На старшего хочется злиться: обматерить, послать куда подальше и уйти, но Бомгю не в силах так поступить. Вместо этого он глубоко вздыхает и медленно, будто надеясь, что Ёнджун этого не заметит, направляется к зданию школы. Не успев сделать и двух шагов вперед, младший Чхве чувствует резкий, и очень даже сильный, хват на своём запястье.       — Отпусти, — только это и способен произнести Бомгю. Он никак не может осмыслить, почему старший продолжает раздражающе молчать и непонятно себя как вести.       — Ты действуешь мне на нервы, — наконец заговорил красноволосый.       — Я действую тебе на нервы? — Бомгю, мягко говоря, был сбит с толку таким неожиданным заявлением старшего и чуть ли не выкрикнул свой вопрос, делая особый акцент на «я».       Ответа на этот, на секунду, не риторическим вопросом не последовало, и именно в этот момент Бомгю осознал, насколько он не хочет ругаться со страшим — и не потому, что не хочет с ним ссориться, а попросту потому, что ужасно устал после первого дня учебной недели. Он пытался выдернуть свою руку из крепкого захвата — но всё было тщетно: старший ухватился за неё, как за последний пончик в столовой.       — Пойдём домой. Ко мне домой, — твёрдо и ясно говорил старший Чхве. — Поиграем в приставку.       — Ты время видел? Мне нужно делать домашку, — растерянно, будто отчитываясь, говорил Бомгю. — И вообще, прекрати себя так странно вести, хён.       Отпустив запястье младшего, Ёнджун делает глубокий вдох, за которым спустя пару секунд, что в этот момент кажутся целой вечностью, следует продолжительный выдох. Ёнджун прячет лицо в руках. Теперь он не выглядит таким устрашающим и строгим, напротив, старший кажется как никогда уязвимым и поникшим. Он снова не говорит ни слова, и в это раз Бомгю решает взять инициативу на себя и начать разговор, который крутился в голове младшего с момента возвращения в школу после каникул.       — Ты изменился, — осторожно, словно ступая по лезвию, начал Бомгю. — После каникул почти не разговаривал со мной. Что-то случилось? — демонстрируя искреннее беспокойство, спросил Бомгю. Он не хотел давить на старшего, в надежде, что тот сам всё расскажет.       — Сам не знаю, что происходит со мной, — стиснув зубы произнёс Чхве. — С тех пор как вернулся из Америки, всё идёт через пень колоду.       Ёнджун делал паузы, будто обдумывая у себя в голове десятки раз, стоит ли ему это сказать, или будет лучше промолчать. Бомгю не торопил его, ждал смиренно и терпеливо, пока Ёнджун не соберётся с мыслями.       — Я поругался с родителями, — шепотом произнёс старший, — сильно поругался.       После этих слов с груди Бомгю будто упал тяжеленный валун. Это, своего рода, облегчение было связано лишь с тем, что младший наконец разгадал очередную загадку в голове Джуна. Его проблема оказалась, безусловно, существенной, однако не настолько, как того боялся Бомгю. Младший слепо верил — всё можно исправить. Особенно ссоры с теми, которых мы так сильно любим. Одна проблема: старший Чхве никогда не рассказывал про свои отношения с родителями, поэтому Бомгю не имел ни малейшего представления о причине этой ссоры и её дальнейших последствий, которые, как оказалось, уже неизбежны и неисправимы.       — И я ни о чём не жалею, — твёрдо утверждал Джун. — Теперь я иду своей дорогой. Без их помощи.       Бомгю охватило странное чувство насторожённости. Он не понимал, как именно ему следовало бы реагировать на такие слова. Внутренности охватило лёгкое чувство страха, а по спине прошелся дикий холодок. Долгое время Бомгю раздумывал над словами, которые были бы уместными в данный момент, но всё же решил не изменять своей прямолинейности.       — Я не знаю, какого это — жить с родителями, — Бомгю снова почувствовал, как карабкается по шатким скалам, — и могу сказать лишь то, что никогда бы так не поступил. Ёнджун молчит. На его лице красуется еле заметная, наполненная стыдом и отвращением к самому же себе, ухмылка. Он знает, что поступил безрассудно, и нарекать его идиотом в данный момент было бы слишком мягко. Он буквально променял своё счастливое будущее на выживание. Общество донельзя суровое, и Джун это понимал. Прекрасно понимал. Но даже осознание всего этого не остановило его от этого поступка.       — Я ведь родился с серебряной ложкой во рту, — усмехнулся Чхве. — Как-то это…нечестно? — Ёнджун устремил свой взгляд на младшего. В его глазах читался испуг, который тот так старательно пытался скрыть за фальшивой улыбкой.       — И что же ты будешь теперь делать?       — Не знаю…выживать?       — Только, — холод, проходившийся по холке Бомгю, стал ощущаться как снежная пурга, — не делай ничего нелегального. Ладно?       Ответа за этим вопросом не последовало. Ни мычания, ни вздохов — ничего. И вот снова это душу раздирающее чувство: недосказанность. Ёнджун не просто полон секретов и подводных камней — он и есть одна большая, сокровенная тайна. Должен ли вообще Бомгю пытаться отыскать ключ к его ящику Пандоры? Стоит ли ему втягивать себя в эту западню? Что, если он погрязнет в его болоте и никогда уже не выберется из него?

***