Чужие раны

Примечание: Текст содержит описание психических расстройств, основанное на реальной клинической картине. Автор не романтизирует депрессию и самоповреждение, а показывает их как тяжёлые заболевания, требующие профессиональной помощи. Финал текста содержит элементы надежды и выздоровления, но не обещает лёгкого пути. --- Пролог. Чужой Семён Лобанов никогда не считал себя тонким человеком. Он был боксёром, бывшим фельдшером скорой, мужиком, который привык решать проблемы руками — либо кулаками, либо инструментами, если речь шла о пациентах. Эмоции он предпочитал оставлять за порогом, а если уж они накатывали — глушил их шутками, идиотскими розыгрышами или парой кружек пива с санитарами. Жена Ольга говорила, что он «толстокожий, как носорог». Быков называл его «безмозглым боксёрским мешком с амбициями фельдшера». Сам же Лобанов считал себя просто нормальным мужиком — без лишних рефлексий, сантиментов и прочей женской ерунды. Поэтому, когда в их с Глебом общей квартире он впервые нашёл под кроватью Глеба окровавленное лезвие, он не испугался. Он растерялся. Это было в начале второй недели после ухода Вари. Лобанов тогда вернулся с ночного дежурства, уставший, злой на Быкова, который заставил его трижды переписывать истории болезни, и на Глеба, который снова забыл купить хлеб — о чём Ольга просила передать, когда звонила днём. Он зашёл в комнату Глеба, чтобы взять чистую рубашку из шкафа, который стоял у них общий на двоих — комната была одна на двоих, в этой съёмной двушке, которую они снимали уже полгода. И когда он наклонился, чтобы достать что-то с нижней полки, случайно задел ногой коробку из-под обуви, которая стояла под кроватью. Коробка упала, из неё выкатилось лезвие. Обычное лезвие от канцелярского ножа. С бурыми разводами. Лобанов замер, глядя на него. Сначала подумал — показалось. Потом подумал — может, Глеб что-то резал, поранился случайно. Потом подумал — зачем под кроватью хранить лезвия? И почему они в крови? Он не стал смотреть дальше. Аккуратно положил лезвие обратно, поставил коробку на место, взял рубашку и вышел. В тот день он ничего не сказал Глебу. Сказал себе: это не его дело. Глеб взрослый человек, мужик, врач. Если что — справится сам. Лобанов не лезет в чужие души, у него своих проблем хватает. На следующей неделе он нашёл ещё одно. Тоже под кроватью, но в другом месте — ближе к стене, будто Глеб специально прятал его глубже. Это лезвие было чище, почти новое, но на сгибе пальца Лобанов увидел крошечные брызги крови. Он тогда впервые по-настоящему испугался. Но всё равно не сказал ничего. Только стал присматриваться. Заметил, что Глеб стал носить рубашки с длинными рукавами, даже когда в отделении было душно. Заметил, что он перестал есть — бутерброды, которые Лобанов по привычке клал в общий холодильник, так и оставались лежать нетронутыми. Заметил, что Глеб перестал спать — по ночам из его комнаты доносился свет, а утром он выходил бледный, с синими кругами под глазами, и делал вид, что всё нормально. Лобанов молчал. Выбрасывал лезвия, когда находил. Делал вид, что не замечает длинных рукавов. Спрашивал «как дела?» и слышал «нормально». И верил. Потому что ему нужно было верить. Потому что иначе пришлось бы что-то делать. А что делать, он не знал.