Клетка из лебединых костей

      Куда бы я не пошёл, где бы не обосновался — моя личная жизнь всегда была достоянием общественности, лакомым кусочком для жёлтой прессы. Я покупал рестораны, чтобы поужинать в тишине, покупал женщин, чтобы много не болтали, бегал по утрам и жертвовал в фонды, чтобы поскорее обелить своё запятнанное бурной молодостью прошлое, поголовно жал руку всем членам королевской британской семьи, чтобы никто в этом грёбаном мире не смел забывать моё имя.       Прескотт Перес — наследный принц крупнейшей компании акционера всеми известного «Ferrari».       — Мась. — Одна из красивейших женщин во всем мире встала на колени, аккуратно сделанным за мои бабки носиком уткнувшись мне в колено. — О чём думаешь?       Ей всегда было очень важно знать, о чём я думал. В последние годы рынок утопал в количестве предложенного товара. Красивых, ухоженных, местами даже образованных женщин, наравне с лекциями Гарварда, прилично освоивших лучшие техники отсоса, было слишком много.       — Ладно, бука. Я знаю, как тебя разговорить.       Конечно, она знает: знает, как потратить за день совокупный годовой доход всех жителей Альбукерке, знает, кто в Альбукерке поставляет мой любимый сорт кокаина, знает, что с утра я всегда злюсь, если ещё не трахнул её рот.       Куппер тянет прохладные наманикюренные пальчики к резинке на боксерах. Пухлые ботексные губы расплываются в довольной, широкой улыбке, обнажая белоснежные зубки. Вот он, её главный трофей — мой член.       Механически, без лишних прелюдий сжимаю белокурые волосы на затылке, толкая в преданно распахнутый рот уже стоячий хер.       Куппер стонет, давится, театрально извивается у меня в ногах. Она определённо из тех девушек, которые знают, что нравится большинству мужчин. Знает, что красива, и умеет этим пользоваться. Знает, что я богат, и этим она тоже научилась пользоваться.       — И всё? — обиженно надулась она, пальчиком вытирая уголки губ.       — Алло? — наспех застегнул брюки, выходя в другую комнату. — Что? Какой к чёрту нож?

***

      Старый минивэн Одетты был похож на ржавую консервную банку. Будь моя воля, этот нежизнеспособный кусок дерьма ещё три года назад стал бы неплохим раритетным украшением свалки в пригороде Сиэтла, но всё, что касалось Одетты Барна, — никогда не было моей волей.       — Я в это не сяду.       Одетта довольно лыбится, поглаживая рукой руль: знает, что всё равно сяду, а ещё знает, что за нами от самого дома тянется дотошное стадо злобных гиен. Уже к завтрашнему утру заголовки всех газетёнок будут пестреть моими фотками в ржавом минивэне и заголовками: «Младший сын Андреа Переса предпочитает машинам отца классику американского машиностроения?».       Но это ли не главная причина, по которой я влюблён в неё, словно безумный?       — Давай, Перес. Я в тебя верю, только не обблюйся от переизбытка новых чувств. На такой ласточке ты ещё не летал.       Я, как всегда, был решителен.       — У тебя права есть? — несколько раз дёрнул ремешок безопасности, пытаясь пристегнуться, — не пристегнулся.       — А вот об этом, мой юный друг, — довольно угиенивается, заводя старую рухлядь. — Обычно спрашивают до того, как садятся в машину.       — Это значит нет?       — Это значит, — вздёрнула указательный палец к потолку. — Что моя мать проехала на этой малышке от Окланда до Сиэтла со мной на переднем сидении, совершенно не умея водить, а я, как ты знаешь, люблю чтить семейные традиции.       Гаражи — вот настоящий кладезь современного автопрома. Каждый день тысячи и тысячи людей доплачивают ушлым дилерам сотни баксов за починку гарантийных авто, лишь потому что до сих пор не усвоили один простой урок: Билли Крауч — лучший в своём деле.       Сиэтл всегда поражал меня своей переменчивостью. Никогда точно не знаешь, когда стена дождя, а следом за ней палящее солнце, застанут тебя врасплох, но, признаться, эта неопределенность всегда меня подкупала. Не только по части погоды, по правде говоря.       — Что за господин пожаловал? Перес младший собственной персоны! — широко улыбнулся Билли, порхая над старой грудой металла.       С самого утра настроение было ни к чёрту. У меня были на то причины, но я не мог не улыбнуться старику в ответ, протягивая ему руку.       — А ручки как у белоснежки, — шершавая ладонь старого механика встретилась с трагедией всей моей жизни: бренд, публичность, громкое имя, вспышки фотокамер на каждом шагу. Часы, проведённые с отцом в семейном гараже с момента моего первого появления на публике, канули в лету, и теперь мои руки стали похожи на холёные, вылизанные задницы голливудских селеб, ведь по уставу от меня требовалось ежемесячное посещение салонов, мать вашу, красоты…       Как это часто бывает, наследники империй не всегда по достоинству оценивают кропотливый труд и накопленный капитал предыдущих поколений. Я, к сожалению моего отца, не стал исключением, ещё в раннем возрасте заявив, что не хочу просиживать штаны в главном офисе и включаться в бурную деятельность компании. Гонки — да, работа — нет.       — Но, отец…       Его рабочий кабинет пугал меня. Я появлялся здесь лишь по крайней нужде или для того, чтобы получить по шапке за очередную выходку. В этот раз смешалось всё и сразу: выговор, юношеский протест и мелкая, настучавшая отцу за то, что отказался брать её с собой.       Он злился как истинный итальянец: громко, с бьющейся посудой и кулаками. Лишь две детали в его внешнем виде вселяли надежду: цветастая рубашка с пальмами и свежий солнечный ожог на переносице. Он часто уезжал в командировки, а вот в какие именно — знать было не положено.       — Ты, — он смотрел на Поппи, крутящуюся на его рабочем стуле. Солнце сочилось сквозь огромные окна фешенебельного пентхауса, играя с копной рыжих, кудрявых волос. Девчонка веселилась, зная, что мне прилетит, а её — похвалят.       — Ты взял машину, Прескотт. И побил её. На гоночном треке.       Он был предельно чёток. Осведомитель донёс информацию корректно, собирая пальцем козявки в носу. Я сжал и разжал кулаки, намекая Поппи на то, что случится с её шеей, когда моя пытка закончится.       — Я…       — Молчать, — он ударил кулаком по столу, и седые усы над верхней губой всколыхнулись. — Не хочу слушать твои оправдания, глупый мальчишка. Тебе пятнадцать лет. Ты не имеешь права водить машину, тем более — угонять её из-под моего носа.       Я опустил голову в пол.       — Ты — мой сын, будущее этой семьи, компании. Ты хоть понимаешь, какой опасности подвергаешь всю семью, пытаясь угробить себя? Если бы тебя задержала полиция, ты бы не попал ни в один приличный университет мира.       — Мы не в средневековом обществе, — буркнул я, шмыгнув носом. — Одним сыном больше, одним меньше. Как это повлияет на вашу компанию?       Я понял, что сболтнул лишнего, когда Поппи перестала кривляться и чавкать.       — Что ты сказал? — его голос показался мне кожаным хлыстом, обрушившимся на спину. — Повтори, идиот!       Да плевать. Хуже уже не будет. Собрав все бушующие подростковые гормоны в кулак и подняв голову, глядя на покрасневшее от злости лицо отца, я ответил:       — Я не хочу работать в вашей компании. Я хочу выступать на формуле.       От такого заявления у него полопались сосуды в глазах. В три размашистых шага отец преодолел внушительную площадь кабинета и схватил меня за шиворот, сжав пальцы, украшенные многочисленными перстнями.       — Ты будешь участвовать в гонках только через мой труп, щенок.       — Работа кипит?       — А как иначе. Откуда ты вообще это взял? — Билли многозначительно кивнул в сторону старого минивэна, а затем ушло ухмыльнулся, намекая на груду металла с логотипом «Ferrari», на которой я приехал.       — Старая знакомая. Есть шансы?       — Обижаешь, парень. Всё, что попадает в мои руки, обретает второй шанс, только вот… — Старик сморщился, опустив взгляд. — Не хочу я себе проблем.       — Нож?       Билли заозирался. — Пойдём, покажу.       Мы встречались 1097 дней, 26280 часов, 1576888 минут, и не было ни одной секунды, которую Одетта Барна отвела бы на то, чтобы перестать меня поражать. Эта тысяча дней стала для меня целой жизнью, местами суровой, местами прекрасной школой жизни, и, честно говоря, когда Билли позвонил мне сегодня утром с не самыми приятными новостями, я не был удивлён. Одетта Барна подготовила меня ко всему, даже к ядерному взрыву, даже к окровавленному кухонному ножу на заднем сидении её ржавой рухляди.       — Может, курицу разделывали? — неуверенно спросил Билли, косо поглядывая на сомнительного рода предмет в белой тряпочке, лежащий на столе.       — Может, — я повёл плечами. — Не знаю, но думаю, лучше мне будет забрать его к себе.       Билли развёл руками, мол, только рад будет: — Так чья она? Машинка эта?       — Не помнишь?       Старик снова взглянул на минивэн. Хмурая складка между его бровей резко разгладилась, и он, ошеломлённый, резко ахнул: — Господи, помилуй.       В те времена я ещё не был единственным наследником своего отца. Зона моей ответственности сводилась к минимуму: не попадаться на глаза папараций в нетрезвом виде, с чем я плохо справлялся, и переманить Билли Крауча в наш главный американский автосервис, с чем я тоже, по правде говоря, уже какой месяц подряд не мог справиться.       — Скучно, — захныкала Одетта, болтая свисающими со стола босыми ногами.       Мы ждали Билли уже второй час. Я сам менял резину на колёсах её минивэна, пока она без остановки трещала о том, как накануне вечером в компании моей «тук-тук, войдите» сестры до беспамятства надралась с баре. В конце концов, занимательный рассказ прямиком из занимательной жизни Одетты Барна подошёл к концу, и она спрыгнула со стола, худощавыми руками обвив меня со спины, в десятый раз повторив:       — Скучно.       — Обещал, что через двадцать минут придёт, — я вытер грязные руки о полотенце, разворачиваясь навстречу её хитро сверкающим глазам.       — Двадцать минут? — Она тут же оказалась верхом на мне, игриво дёрнув ворот испачканного в масле и пыли поло цвета хаки.       — Двадцать минут, кис-кис, — я щёлкнул её по носу.       — Двадцать минут, — ухмыльнулась она, вдруг слишком крепко прижавшись ко мне бёдрами.       Все причинные места тут же отозвались волной вожделения в ответ на несколько незамысловатых покачиваний упругой задницы в короткой юбке. Я не причислял себя к тем мужчинам, которые считали, что имеют права на то, чтобы указывать, что следует носить их женщине, но юбки Одетты составляли отдельную категорию причин особо опасных преступлений. Один невинный наклон в сторону…       — Отвали, кис-кис, пока не нарвалась, — я крепко сжал её бёдра грязными руками, убедившись в том, что дверь за её спиной крепко закрыта.       — А то что? — она хитро улыбнулась, кончиком указательного пальца поддев края моей футболки. — Накажешь меня? — снова задвигалась у меня на руках, вжимаясь мокрыми трусиками в открытое колено.       — Ещё одно движение, Барна, — зарычал в распахнутый девичий рот. — И тебе придётся молиться.       — Я атеистка, — высунув кончик языка мне навстречу, прошептала она.       — Мне нравится твоя вера в бессмысленное существование, кис-кис.       Из всех разновидностей наркотиков — эта безбашенная венгерка была моим самым страшным. Я был зависим от всего, что касалось её: запах, живость и блеск её глаз. Я тонул в ней, и самое ужасное — не хотел выбираться, потому что свобода от её непредсказуемости сулила только смерть: расстрел на месте пулями её равнодушия.       Одетта была худой, как щепка. До того, как она открывала свой влажный, сулящий мне все радости и горести бытия рот, можно было ошибочно осудить её дурной нрав: «Какая миленькая». Нет, мать вашу, никакая она нахрен не миленькая.       Она быстро расправилась с пряжкой ремня и томно вздохнула, в моих руках изящно выгибая спину. Тонкие пальчики жалобно сжали ткань моей футболки, которую она так и не успела снять: один резкий толчок внутрь влажной, тугой плоти опередил все её планы на меня, и это была моя лучшая награда, мой триумф. Стоило члену оказаться внутри её тела, как Одетта Барна теряла над собой контроль, складывала полномочия и сладко стонала, позволяя мне делать с ней всё, что моей дьявольской душе было угодно.       Всё.       Я зарылся лицом в копну каштановых мягких волос, ритмично вбивая в себя дрожащее от удовольствия тело, жадно вбирая в себя её влагу, её стоны, её обманчиво невинный взгляд, который резал меня без ножа. Одетта откинула голову назад, открывая губам тонкую шею. Мои руки в это время сжимали её налитую, упругую грудь.       — Да-а-а, — до крови царапая мои предплечья, простонала она, прижавшись крепче. Я чувствовал, как всё внутри её тела напряжённо дрожит. Ещё несколько ритмичных толчков и…       — Господи, помилуй!       Бумажный пакет с продуктами выпал из рук старика, замершего у входа в гараж.       Я всегда смеялся над офисными клерками, пока стеклянная коробка не стала моим вторым домом. Да, окна в пол, да, сто квадратов, да, тридцать девятый этаж, да, секретарша без трусиков и да — пока это приносит моей семье доход, я не имею права отказаться.       Я родился вторым сыном в семье Пересов, а это означало лишь одно — пожизненную каторгу: офис, бизнес, Оксворд, брючные костюмы от Desmond Merrion Supreme. В чём-то, конечно, были и свои плюсы: я был сыном очень богатого человека, не знающим финансовых трудностей или нужды, как и вся золотая «молодёжь», прожигающим лучшие годы в клубах, на яхтах, бортах частных самолётов.       Я обещал ей оставить машину к полудню, но ничего не мог поделать с тем, что просто потерял счёт времени, до скрипа зубов прокручивая в голове десятки возможных «какого чёрта?». Вру, какого, мать вашу, хуя?       — Мистер Перес? — робко прошептала секретарша, наполовину ввалившись в кабинет. — Ваш отец на линии, ответите?       Худшая часть любого моего дня — разговор с ним. Сотни ножей, ржавых минивэнов и рядом не стояли с ним в списке причин моей головной боли. Ещё одно упущение образовательной системы университетов Лиги Плюща: да, после выпуска ты сможешь срать баксами, но нет, твой папаша всё ещё относится к тебе как к бесполезному куску дерьма, особенно, если ты не тот сын, которого он хотел видеть во главе дела всей своей жизни.       Я нажал на кнопку и тяжело выдохнул: — Прескотт Перес, слушаю.       — Che diamine? Объясни, какого чёрта, парень!       — И тебе доброго дня, — закатил глаза я, оторвавшись от изучения потенциального орудия убийства индейки.       — Доброго? Доброго дня? Так ты называешь мой день? Ни черта он не добрый, парень. Мне с утра оборвали…       — Этот вопрос уже решается.       — Уже решается? Вопрос поставок должен был быть решён ещё в день твоего возвращения в Сиэтл. Что за сраная благотворительная выставка? Что за детские игры?       — Это ошибка делопроизводства. — Какого чёрта моя мать не могла лечь под кого-то вроде Безоса? Обязательно нужно было оседлать этого необузданного итальянского жеребца?       — Это мой бизнес, мои деньги, — взревел отец, глухо стукнув кулаком по столу. — Это твоя ошибка!       Как представитель макаронников лишь наполовину, дитя капитализма и отщепенец крепкого института семьи, первым делом уволивший со всех важных должностей зажравшихся дальних родственников, я устало потёр переносицу: — Ты закончил?       — Что?..       — Отлично.       Сбросил, с облегчение вздохнул и взял в руки разрывающийся от звонков мобильник, на секунду в недоумении замерев, вглядываясь в цифры наизусть заученного мной телефонного номера.       — Одетта?       На другом конце провода творился бедлам. — Я… тю… Сссс.       — Алло? Одетта, я тебя не слышу.       — Скотт, я в тюр… пожа… приедь.

***

      Не то чтобы вонь в обезьяннике была так уж мне чужда, но я не смог удержаться, прижимая напарфюмеренное запястье к кончику носа в надежде перебить витающий в тесном помещении смрад.       — Мистер Перес, прошу, пройдёмте за мной, — в пояс кланяясь, немного боязливо позвал меня щуплый на вид полицейский.       Я не стал задерживаться, огибая лужу мочи у себя на пути. Несколько представительниц древней профессии, которых ещё не оформили, заискивающе потянули ко мне грязные руки, но этот урок был усвоен давно: скупой платит дважды. Если женщина берёт за ночь жалкие гроши, будь уверен, её страховой полис не покрывает регулярные визиты к гинекологу.       — Пришли.       Но это я понял прежде, чем мой провожатый поднёс магнитный ключ к дверям. Треск, хруст, грохот, крик, каламбур отборного мата, которого я прежде не слышал. Одетта.       Я зашёл в комнату ровно в тот момент, когда побелевший, вспотевший от ужаса напарник стоящего за моей спиной полицейского наконец совладал с наручниками и заставил Одетту Барна вернуться за «стол переговоров».       Она не сразу меня заметила: бешеная, с налитыми кровью глазами, она мотала лохматой головой из стороны в сторону, что-то громко выкрикивая на незнакомом мне языке.       — Megöllek kis fasz barom! — всем телом подалась вперёд, вместе со стулом упав на деревянный стол перед собой.       — Твою мать, Фред. Где тебя черти носили? Она ненормальная, чуть ухо мне не откусила!       Приступ ярости резко сменился надрывным, хриплым смехом. Ошалелым взглядом Одетта скользнула по-моему в ужасе вытянутому лицу, сверкнув белозубым оскалом.       Ворот дорогого костюма стиснул горло, отобрав последние крупицы свежего воздуха, что я успел захватить ещё до того, как переступил порог полицейского участка. Я смотрел в её обезумевшее то ли от дозы, то ли от ломки лицо, и мысль о том, что она убила человека, больше не казалась мне такой неправдоподобной, но было ещё кое-что, помимо этого осознания…       Вина.       Квартира превратилась в настоящее минное поле. Я то и дело натыкался на бесполезное дорогущее барахло своей сестры, приближаясь к её комнате: джет должен был вылететь ещё два часа тому назад, но Поппи так и не пришла. Пришлось сворачиваться, ехать к ней домой, ведь на телефонные звонки она так же не отвечала, а дверь в её квартиру была открыта нараспашку.       Она лежала на кровати, свернувшись в комочек. Вокруг валялись груды тряпья, наполовину собранные чемоданы. Поппи бесцельно смотрела в панорамное окно, тяжело выдыхая в такт крупным каплям дождя, барабанившим по стеклу, и, кажется, совсем потеряла счёт времени.       — Поппи, твою мать! — я пожалел о том, что разулся в коридоре, с размаху наступив на разбитый мобильник, валяющийся на полу.       Сестра молчала.       — Поппи?       Я подошёл к кровати, нависнув над ней.       — Не могу, Скотт, — тихо прошептала она, краем пижамы утерев сопли, тянущиеся от маленького носика к наволочке на подушке. — Мы нужны ей. Мне не можем уехать.       Волна ярости захлестнула меня с головой вместе с тем, как мы встретились с ней взглядами. Я так и не оправился после того, как мы застали Одетту в том наркопритоне, но на этот раз дело было совершенно не в моём затронутом мужском эго, не в её измене и наркотиках. Последней каплей стал момент, когда она ударила Поппи.       — Собирай свои вещи, Поппи. Мы улетим из Сиэтла сегодня вечером и начнём всё заново.       Но сколько бы раз я ни пытался начать с начала — не мог. Не мог простить Одетту Барна за то, что она делала с нами, со мной, не мог простить себя за то, что сдался. Это был замкнутый, нескончаемый круговорот «не мог», который спустя три года привёл меня обратно, притянул, словно магнит.       Бессонные ночи, головные боли, счастливые и не очень воспоминания — все они в конечном итоге привели меня в это мгновение, к этому осознанию: я здесь, потому что не могу… не могу не убить её. Здесь. Сейчас. На этом самом месте.       Одетта снова задёргалась, закричав что-то на венгерском, но я заставил себя отключиться. Она позвонила, а значит — не всё ещё безнадёжно потеряно, или потеряно для неё, раз она решилась набрать последней сволочи, испортившей её жизнь.       — Я её забираю. — С коррупцией в округе Кинг были проблемы, но в данном случае они играли мне на руку. Единица и три ноля на конце — отличное основание выпустить подозреваемую в убийстве погулять под луной.       — Завтра здесь будет начальство, — он замялся. — Нужно будет вернуть её к вечеру.       — Верну, — пообещал я, понимая, что так просто это дело не решиться. — Отстегни её.       — Уверены? — пугливо покосился полицейский, которому только что чуть не откусили все причинные места. — Она под чем-то.       — Уверен, — спокойной ответил я.       — На раз, два, три, — нервно проблеял Фред, дрожащей рукой под кровожадный взгляд Одетты засунув ключ в замок от наручников. Механизм щёлкнул, и он тут же отпрянул, телом вжавшись в угол.       Как ни в чём не бывало, Одетта потянула закостеневшие мышцы, лениво окинула нас всех взглядом и вопросительно изогнула одну бровь:       — Могу идти?       Фред замотал головой, я лишь устало улыбнулся, наблюдая за тем, как она движется навстречу. Она задержалась напротив меня всего на секунду, подозрительно странно сощурив глаза. Оценивающе пробежалась по моим рукам, одежде, зализанным наверх волосам, напоследок обернувшись:       — Бу!       Я не сдержал сдавленный смешок, когда коп взвинченно подпрыгнул на месте, а затем протянул Одетте свой пиджак и позволил пройти вперёд, не проронив ни слова.       На улице снова шёл дождь. Рубашка прилипла к телу, пока добирались до машины. Лишь когда мы сели внутрь тёплого салона, я заговорил с ней, подкручивая тёплый воздух в кондиционере:       — Ты позвонила мне. Помнишь номер?       Она удивлённо на меня уставилась, кутаясь в пиджак.       — У меня хорошая память на вещи, которые хочется забыть.       Я ответил ей таким же саркастичным выражением лица:       — Но ты позвонила мне. Могла ведь набрать кого угодно.       — Не обольщайся. Я набрала всем, просто ты единственный, кто ответил за секунду. Нетерпеливо ждал весь день?       — Типа того. Как и ты.       Но она не ответила.       Я завёл машину, выезжая со стоянки. На этот раз Одетта не стала спрашивать, куда я везу её, скрутившись на переднем сидении. Несколько раз поймал себя на том, что разглядываю её, каждый раз останавливая себя от того, чтобы заглянуть ей в глаза. Нельзя — там моя погибель.       — Спасибо, — вдруг прошептала она, потупив взгляд на свои скрещенные на коленях руки. — Спасибо, что приехал.       Я продолжал смотреть на дорогу, стискивая челюсть, а затем спросил:       — Ты убила его?       Она уткнулась лицом в распахнутые ладони и искренне прошептала:       — Я не знаю, Скотт.