Прах и песок

      Лучи света падали сквозь витражи, рассекая пыль, и казалось, что само Солнце смотрит, оценивает, судит.       Джиран медленно и величественно поднялся со своего трона, и его голос разнесся по залу, как удар колокола: — Солнце гневается. Шепот прошелся по рядам. — С его светом нечто пришло в движение, — продолжал король. — Машины начали слепо и яростно атаковать тех, кто живет под нашим небом. Охотники исчезают. Купцы не возвращаются. Иные племена перешептываются в темноте, ожидая, когда мы ослабеем. Он сделал шаг вперед. — Я прикажу отобрать лучших. Тех, кто переживет саму Смерть. Кто выдержит жар, способный оплавить сталь. Джиран посмотрел прямо на Гелиса. — Я отправлю их в Песчаный Шепот. В самое сердце пустыни. Пусть пройдут сквозь бурю, сквозь голод, сквозь безмолвие. Те, кто вернется, станут Соколами Солнца. Моими глазами. Моей рукой. Моим гневом. Из них родится новое орудие. Острие нашей веры. И если Солнце выберет их — они будут несокрушимы. А если нет… то песок примет их в себя. Он сделал паузу, и голос его стал почти ласковым: — Кто боится, пусть отступит. Но пусть помнит: страх — это тоже выбор. Но против Солнца он не имеет силы.       Гелис не изменился в лице. Внутри было… странное безмолвие. Он смотрел на короля не отводя взгляда. Джиран казался выше, чем обычно. Не из-за света, а из-за силы, что дрожала под кожей. Он говорил не как человек. Как божество.       «Песчаный Шепот…» — повторил Гелис про себя. Он слышал об этом месте. Бури, от которых не спасают даже каменные укрытия. Зной, плавящий кости. Безмолвие, в котором умирает разум. И всё это по воле Солнца. По слову одного человека. «Если я вернусь — я стану его оружием», — подумал Гелис. И ещё: «Если не вернусь — значит, не был достоин».       Он чувствовал, как остальные переглядываются, как пытаются сдержать страх. Он — нет. В нём уже начинала расти тень. Он знал, что должен идти. Не потому, что выбрали. Потому, что иначе не выдержит сам себя.       Он склонил голову. Джиран заметил это. И, на мгновение, Гелису показалось — в глазах короля мелькнуло удовлетворение. Не торжество, не милость. Удовлетворение охотника, который нашел идеального зверя.       И в этом взгляде было что-то, что Гелис не мог сразу понять. Только почувствовал: теперь он принадлежит не только себе. И не только Лиаре. Он принадлежит Солнцу. И тому, кто его воплощает.       Вечером Гелис вошел в покои тихо. Лиара сидела у окна, в том самом кресле, где читала вечерами. На коленях лежала раскрытая книга, но взгляд её был устремлен в закат за окном. Она обернулась. Улыбнулась. Нежно, почти с облегчением. — Ты рано. Он кивнул. Сбросил плащ. И остановился посреди комнаты. — Что случилось? — спросила она, вставая. — Солнце решило, что я должен пройти его проверку. Лиара нахмурилась. Медленно подошла к нему. — Какую проверку? — Король собирает воинов. Он хочет выбрать первых Соколов. Тех, кто будет не просто служить… а будет при нем. Всегда. — И ты… — Да. Молчание повисло между ними. — Это будет в Долине Песчаного Шепота. Ты знаешь, что это за место. Она знала. И её сердце сжалось. Готовился Гелис молча.       Доспехи он чистил сам, не доверяя никому. Проверял каждую пластину, каждый ремешок. Точил клинок так медленно, будто пытался стереть с него не затупившуюся сталь, а сомнение.       Лиара не мешала. Не просила, не умоляла, не говорила ничего из того, что могло бы превратить прощание в пытку. Она просто была рядом.       Иногда подавала масло. Иногда — бинты. А иногда просто сидела у двери и смотрела, как его силуэт двигается в полумраке, словно тень.       Утром, в день отъезда, было странно тихо. Гелис вошел в комнату, когда Лиара ещё не успела одеться. Он уже был в броне. — Я не знаю, когда вернусь, — сказал он. — Ты вернешься. Он не ответил. — Ты сильнее их, — продолжила она. — Умнее. И у тебя есть за что бороться. — Лиара. — Он не удержался и наклонился, прижался лбом к её лбу. Её дыхание, такое близкое, знакомое, сделало всё невыносимо реальным. — Если со мной что-то случится… ты… просто живи. — Не говори так. — Пообещай. — Нет. — Она закрыла глаза. — Тогда мне придется вернуться.       Через несколько минут после его ухода в небе над городом поднялась пыль.       Жар впивался в кожу, в язык, в глаза — выжигал всё живое изнутри, как будто само солнце опустилось на дно Долины, чтобы проверить прочность человеческого тела.       В первый же день один из них не выдержал: сбился с маршрута, побежал к скалам и кричал, будто за ним гналось нечто большее, чем зной. Его позже нашли. Тело опаленное, губы в песке, глаза выклеваны птицами. О нем не вспоминали.       Первая машина появилась через шесть дней. Сначала они услышали хриплый рык. Пилозуб выскочил из-за скалы блеснул клыками, на его груди светилась ёмкость с огнежаром. Он двигался слишком быстро. Слишком. Когти полоснули по щиту — дерево треснуло, человек исчез в облаке пыли. Крик оборвался.       Они знали: ударить можно только в уязвимость на груди, иначе — смерть. Но чтобы ударить туда, нужно было встать лицом к лицу с машиной.       Песок взметнулся фонтаном, когда Пилозуб развернулся к Гелису. Время растянулось. Один из воинов успел выпустить огненную стрелу. Прогремел взрыв и машина пошатнулась, но не упала. — Ловушка! — Гелис скользнул по песку, натягивая нить. Машина рванулась на него, споткнулась о натянутый трос, едва замедлившись — и тогда Гелис ударил.       Огнежар полыхнул. Когда всё стихло, трое из их отряда уже не дышали. Ещё двое были ранены, один вряд ли доживет до утра.       Дни шли. Тех, кто выжил, становилось всё меньше. Песчаные бури сводили с ума. Один воин ночью сорвал с себя броню и убежал, крича, что Солнце шепчет ему имена. Его не нашли.       Гелис почти всегда молчал. Он уже не считал, сколько раз выдыхал имя Лиары. Песок лез в уши, под ногти, в порезы. Он ел его, дышал им, и сны были песчаными — как будто он тонет, хрипит, а потом просыпается — и хрипит наяву.       Песок шуршал, будто шептал — поэтому и назвали эту проклятую долину Шепотом. Ветер здесь не приносил прохлады, только резал кожу.       На третьей неделе они перестали считать время. На четвертой — перестали верить, что кто-то вернется живым. Тогда Гелис вспоминал Лиару. Касание её пальцев. Её голос. Её тепло. А она — просто ждала.       И с каждым днем тянущее беспокойство крепло, будто пустыня врастала в неё саму — сухая, пыльная, бездонная. Иногда ночами она думала, что слышит его шаги, когда с балкона доносился шелест.       Вестей не было. Итарем говорил, что в Долине слишком сильны бури, что гонцы не возвращаются. Что всё идет по плану. Что Джиран верит в Гелиса.       С каждой неделей живот становился тяжелее, а дыхание труднее. Она ходила, держась за перила, опираясь на стены. Ей всё труднее давалось молитва, но она повторяла её снова и снова. За него. За ребенка. За возвращение.       И всё равно ночами просыпалась в холодном поту. Машины… снова и снова они приходили во снах — металлические тени, слишком близкие, слишком разумные. Песок взрывался у ног, рев сотрясал воздух, и никого не было рядом. Никого. Началось всё на седьмом месяце. Слишком рано. Жрица Айла пришла сама, без вызова. Помощницы принесли воду, зажгли огни, закрыли двери. Слуги в ужасе сторонились. Кто-то шептал — «плохой знак». А она стонала. Кусала губы до крови. Айла сжимала её ладонь. — Почему так больно? — прошептала Лиара. — Почему так… долго… — Он силен. Как отец. Он… не сдается.       В какой-то миг сознание рассыпалось. Потемнело. В груди был страх, липкий и страшный. Не за себя. За него. За Гелиса. Страшно, что он вернется в пустой дом. Что придет слишком поздно. Она промучилась три дня.              Гелис не боялся смерти. Он чувствовал, как жаждут её измученные до предела и тело и разум. Это был бы конец боли. Конец ветра, песка, жажды и бесконечной охоты.       Они ели сушеное мясо, пили грязную воду, которая пахла ржавчиной. Считали раны. Смотрели на песок и видели только кровь.       На второй месяц еще один из них не выдержал. Он проснулся ночью, начал кричать, что видит тени под кожей, и рванул в пустыню. Утром нашли его разорванное на части тело. Гелис смотрел на него и ничего не чувствовал. Пустыня выжигала всё, оставляя только инстинкт выживания.       К концу второго месяца они перестали узнавать друг друга. Глаза ввалились, губы потрескались. Кожа облезала от солнца и ветра, казалась чужой. Дни спрессовались в бесконечное марево — жара, поиск укрытия, атаки машин. Войны начались и между ними — за воду, за тень, за право не идти первым. Джирана интересовал только результат. Ни воды, ни покоя, ни жалости. Только пустыня, машины и выживание. И вот, однажды, на закате они услышали рык. Не один — десятки. — Держим круг! — рявкнул Гелис, чувствуя, как сердце бьется в горле.       Стрелы засвистели в воздухе. Песок заскрипел под лапами машин. Одна из них попала в ловушку, вторая вспыхнула от огненной стрелы, но остальные были быстры, как сама смерть. Крики. Хруст костей. Пилозуб смел воина одним ударом лапы. Другого оттащили на клыках в сторону дюн, где его крик оборвался почти сразу.       Гелис сражался, как всегда, пока тело не перестало его слушаться. Он уклонялся, бил мечом, стрелял в горящие ёмкости на груди машин. Они взрывались огненным дождем, обожгла кожу.       К утру их осталось двое. У того, что ещё дышал, ноги больше не было — рваная, черная от крови и песка культя. Гелис не колебался. Он сделал то, что нужно: горячий клинок, тугой жгут. Запах паленого мяса ударил в нос, тяжелый и приторный. Мужчина заорал так, что перекрыл рев пустыни. Орал, пока связки не порвались, и его голос сорвался в сип. Гелис давил, пока кровь не перестала хлестать. Руки дрожали, но он не позволил себе остановиться. Завязал остатки ткани, перевязал туго. Глаза того закатились, губы шептали что-то — то ли молитву, то ли проклятие.       Следующие дни были без времени. Гелис смастерил носилки: два копья, щиты, ремни. Шаг за шагом. Машины преследовали их, но Гелис уже не чувствовал страха. Страх ушел вместе с голосами. Он был готов умереть, и именно это делало его неуязвимым.       Солнце взошло, выжигая небо, и Гелис понял, что либо он сгорит здесь, либо вернется и никогда больше не усомнится в своей силе.       Он не заметил, в какой момент тело стало совсем легким. Сначала думал, что привыкает к тяжести. Но когда дошел до города, понял, что несет труп. Гелис опустил носилки у ворот. И понял: Солнце забирает, кого хочет. И плевать, сколько сил ты вложил, сколько крови пролил. Жалости быть не может. Губы его товарища посинели, глаза остекленели. В каждом из них, как под мутным стеклом, застыло маленькое белое солнце.       Стражники у входа в город сначала не поверили. Один из них выронил копье. Другой бросился бежать, звать.       Гелис не остановился. Прошел через площадь, как чужак. Его шаг был неровным, правая рука перебинтована грязной тряпкой, под которой загнивала старая рана. Плащ почти истлел.       У дворца Итарем вышел ему навстречу. Постаревший, как будто и сам прошел сквозь бурю. — Где она? — спросил Гелис. Итарем побледнел. Он что-то говорил, но слова никак не складывались в смысл.       Гелис прошел мимо него, сам не зная куда. Шаги вели в пустые покои. Всё еще пахло её маслом для волос и сухими травами. Кровать была застелена. Он сел на край и просидел так до вечера.       На следующий день Джиран позвал его лично. Король сидел на троне, в золотом венце, окруженный дымом благовоний и шепчущими жрецами. — Вот он, — произнес Джиран. — Вернулся. Один. Значит, ты — избранный. Ты доказал, что достоин. Гелис встал перед ним. — Все остальные погибли? — Все. — Тогда ты будешь первым из Соколов. Мечом Солнца. Ты был испытан. И теперь очищен. Я велел похоронить твою жену и дитя в священных пещерах — там, где покоятся великие герои и короли. Немыслимо. Но Солнце через меня являет тебе милость. Он сделал паузу. — Ты избран, Гелис. Это твой путь. Теперь ты весь принадлежишь Солнцу. А значит — мне. Гелис медленно опустился на одно колено. Он стал тем, кем должен был стать.       Приказы звучали громче мыслей, кровь на руках смывалась песком, а лица врагов быстро стирались из памяти. Каждая вылазка, каждая схватка была как раскаленное солнце, выжигающее остатки чувств. Ему больше не нужно было бояться — страх растворился в ярости и привычке убивать.       Иногда ночью он просыпался, глядя в потолок, и не сразу понимал, где находится. Не помнил снов, только тень женского лица, смазанную светом.       Джиран был доволен. С каждым месяцем, годом, Гелис становился всё надежнее, всё бесстрашнее. Солнце, казалось, светило только для него, обжигая и укрепляя. Ни жалости, ни сомнений. Только долг и воля короля.       Так начались Красные набеги. И мир сузился до простых вещей: цель, удар, победа. Он чувствовал, что становится чем-то большим и меньшим одновременно.       Он был воином. Был оружием. И когда государь приказывал — он исполнял. Без тени колебания. Ему не нужно было верить. Он действовал.       Он стал лицом страха. Люди дрожали, услышав его имя, жрецы склоняли головы. Он больше не задавал вопросов. Не позволял себе думать о правде и лжи. Это было легко — спрятаться за холодным блеском доспехов, за золотым диском над головой. Он не позволял себе вспоминать. Ни голоса Лиары. Ни её рук, когда она тянулась к нему. Ни той дрожи, когда она сказала: «Я жду ребенка».       Он не молился о прощении. Не верил, что оно возможно. Он пролил столько крови, будто собирался в ней утонуть. Оборвал множество жизней, чтобы не думать о своей. Он только шел — туда, где Солнце жгло сильнее всего. Где приказы исполнялись огнем. Где он мог исчезнуть. И исчез.