DSS

***

Строчки текста на экране снова становятся четкими, только когда кожа среднего пальца Минги начинает заметно покалывать от беспрерывного скроллинга Твиттера. Сколько он так сидит? Сегодня у них был свободный от расписания день, и он, по обыкновению, в такие дни не следил за временем. Минги закрывает вкладку, и браузер подкидывает ему предыдущую открытую. Под разноцветными веселыми буквами Гугла, черным по белому, как приговор, запрос: «Что со мной не так?». Осознание не обрушилось на Минги внезапно, оно просачивалось в него неделями, как затхлая, грязная вода сквозь микротрещины в фундаменте. Сначала это были безобидные странности: он вдруг ловил себя на том, что по несколько раз перепроверяет, ровно ли стоят его кроссовки в прихожей общежития. Они всегда стояли вторыми от двери, и Минги злился до срывающейся с губ ругани, если кто-то занимал его место. Потом сам над собой смеялся, не понимая, что его так взбесило. Или мог подолгу разглядывать свои ладони, пытаясь убедиться, что они принадлежат ему, а не являются частью декораций. Срывал заусенцы, шипя и боясь боли и крови - это помогало убедиться. Но как бы он ни игнорировал проблему, мир постепенно терял свою плотность, становясь зыбким и слишком шумным. Порой обычный гул кондиционера в репетиционном зале казался агрессивным механическим скрежетом, он бил по его нервам плетью до боли в висках и глазах. С каждым днем, реальность казалась ему всё сильнее и сильнее покрытой размывающим фильтром с артефактами. Как картинки и видео из Даркнета, о которых он смотрел на Ютубе, а потом не спал всю ночь. Опоры и жизненные константы Минги словно сдвигались с центра сознания и терялись в мелочных мыслях, закручивая его самого в себя всё сильнее. Но, несмотря ни на что, у него всё ещё был Юнхо. Его ориентир и фундамент. С самого первого доброго слова в сторону Минги, с самого первого понимающего взгляда он навсегда стал жадным до Юнхо. И это чувство увеличивалось в геометрической прогрессии с каждым прожитым совместно мгновением, ему вечно не хватало его внимания, его присутствия, его интереса. Это было сутью Минги, спасительным местом и топливом, на котором он вывозил тяжелые будни. Но стоило только ему начать об этом напоминать себе, начать повторять это каждый раз, когда ладони, противостоящие дрожи, сцеплялись во влажный ледяной замок, стали заметны трещины даже в этой нерушимой константе. Нет, Юнхо по-прежнему был рядом, он всё так же взаимодействовал с ним, перебрасывался шутками или уточнял детали хореографии, но делал это как бы между прочим, словно Минги стал для него чем-то привычным и необязательным, вроде окружающего их 24/7 стаффа, фонового шума, не особенным человеком. В этом не было открытого холода, скорее отсутствие той острой необходимости, которую сам Минги ощущал каждой клеткой своего тела. Юнхо мог спокойно прервать их разговор, чтобы ответить на сообщение, или отвернуться к другому мемберу, пока Минги кое-как расправлял легкие под тяжестью черных, словно смоль, глаз. Юнхо оставлял его стоять с поднятыми в недоумении бровями и чувством собственной бесконечной глупости, глубочайшего одиночества. Огромный, жалкий Минги. Такой дурак. Эта легкость, с которой Юнхо обходился без него, прожигала внутри новые дыры, которые с упоением занимала тревога, мерзко урча и ворочаясь там, словно в гнезде. И Минги будто на репите смотрел самый страшный свой кошмар, был его непосредственным участником - визуально Юнхо оставался прежним. Всё тот же мягкий кашемир свитеров, крохотный кулон между острых ключиц, пушистые, немного вьющиеся волосы, бархатный голос с прекрасной дикцией и эта обезоруживающая улыбка - Чон Юнхо очаровывал всех. Он выглядел как воплощение уюта и безопасности. Никто в здравом уме не смог бы заподозрить в этом тепле расчетливую тьму, которую видел в нем Минги. Псих, не иначе, уговаривал он сам себя, считая секунды, на сколько была плотно сведена челюсть Юнхо на небольшое замечание хореографа. Минги не смог сдержать вздох и закрыл глаза, когда понял, что при этом старший улыбался. Глаза его оставались черными и холодными. Как на все тех же картинках из Даркнета. Именно это позволило Минги осознать всю тяжесть ситуации. Он сильно не в порядке. От этого даже малодушно стало легче, ведь реальность, вот она: мягкий Юнхо в белой рубашке, застегнутой на все перламутровые пуговки, смеется над шуткой Уёна. А тот Юнхо, что стирает зубы от гнева - это, должно быть, просто симптом. Проблема только Минги. Просто он единственный зритель в театре, где Юнхо играет роль, предназначенную для того, чтобы окончательно выбить у него почву из-под ног.

***

На фансайне, окруженный сотнями кричащих фанатов, Минги чувствовал, как паника вновь подступает к горлу. Он пытался в промежутках считать до десяти и вдыхать глубоко, как читал в Гугле, и вроде бы даже справлялся. Юнхо рядом, в нелепом ободке с ушками, донельзя милый и это правильно. Легко и забавно. Это был обычный фансервис. Пока Минги не обратил внимание, как Юнхо намеренно затягивает контакт с Ёсаном, буквально вплотную прижимается к тому между ухом и шеей и с улыбкой шепчет что-то, от чего у младшего краснеют щеки; он пытается увернуться от щекочущего шепота и мажет волнистыми волосами по скуле Юнхо. Но тот не отстраняется и смотрит. Смотрит на Минги, не моргая, впитывая каждую его эмоцию и реакцию. И это тоже можно было бы посчитать правильным, ведь Юнхо любит нравиться людям, так было всегда, это было поводом для скрытого шепота и добрых насмешек. И что удивляло самого Минги: Юнхо это понимал и был абсолютно к этому равнодушен. Или казался таким. Минги хочет ответить на фансервис, порадовать фанатов, но замирает под смоляным, прямым взглядом и в самом лучшем и отвратительном качестве в своей жизни наблюдает, как нежно-розовые губы раскрываются, нижняя челюсть расслабляется и влажный яркий язык гладит кончиком внутреннюю часть нижней губы. Они сидят на расстоянии, но Минги будто слышит четкое хриплое дыхание, а после него, скулеж. Это тоже правильно? Минги готов поклясться, что видел, как у Юнхо закатываются глаза, словно в экстазе, но надеется, что это обман зрения из-за того, как резко он повернулся к присевшей перед ним фанатке. Минги пришлось вцепиться ногтями в свои бедра, и он надеется, что никто не услышал, как скрипят его кости, когда он берет ручку для автографа. У него ноет в затылке горячим и давящим: Юнхо больше не собирался быть его «безопасным местом». И это неправильно.

***

Вечером, сбегая от тишины общежития, которая начала гудеть и давить на барабанные перепонки, Минги закрылся в ванной. Ему надо принять душ, и тяжесть дня отступит. Это всегда помогало. Но он так устал, тело сковывали мелкие судороги, и он никак не мог согреть ступни и ладони. Не найдя в себе сил раздеться и настроить воду, Минги сел на пол, поочередно баюкая конечности, и попытался дышать точно так же, как на фансайне. Он чувствовал, как понемногу небольшое закрытое пространство с мягким светом успокаивало его. Тело требовало покоя и мягкости одеяла, и, пошатываясь, он поднялся с пола, напрочь забывая о душе. Минги не сразу понял, что в коридоре он не один. Темнота начала приобретать знакомые очертания постепенно, продвинулась к нему беззвучно. Юнхо не стал ничего говорить или спрашивать. Он просто подошел вплотную, лишая пространства, и медленно положил руку на горло Минги. Ладонь была прохладной и тяжелой. Минги замер, его сердце забилось о ребра с такой силой, что, казалось, Юнхо чувствует этот ритм. Тревога, недавно утихшая, вновь закипела в нем, собираясь огнем в горле, перекрывая кислород, но на удивление она словно пригвоздила и сконцентрировала его тело и внимание лишь к руке на своем горле. К её силе и тому, как ноготь большого пальца Юнхо царапает кадык Минги, когда тот пытается смочить пересохшее горло. В голове было так приятно пусто. Он совсем не видел лица Юнхо - сплошная темнота и лишь отблески Луны в неотрывно смотрящих глазах. — Ты в последнее время слишком много шумишь внутри себя, — прошептал Юнхо, склоняясь к его лицу. Его щека коснулась щеки Минги. Кожа была нежной, он слегка притерся, касаясь кончиком холодного носа совсем рядом с родинкой Минги. Слова с поверхностным придыханием звенели стеклом среди коридорных стен. — И ты так отчаянно хочешь, чтобы я обратил на тебя внимание. Так страдаешь. Но посмотри, как это просто. Нужно всего лишь перестать быть «хорошим другом». Он чуть усилил давление, ровно настолько, чтобы Минги почувствовал нехватку воздуха. Он захрипел беспомощно, вскидывая ладонь к чужой, но сам не знал, хотел ли одернуть её или нажать сильнее. Если это не норма, то ему должно быть стыдно от горячей волны внизу живота. Если это бред, то он слишком детальный. Если это правда, то он обречен. Юнхо убрал руку так же внезапно, как и приложил, и ушел, не оглядываясь. Минги пытался услышать, как затихают шаги. *** Он добрался до своей комнаты словно в бреду. Его колотило так, что стучали зубы, но при этом ему было жарко, как при лихорадке. Мысли выскальзывали, мешались, перебивали друг друга. Минги то хотел взять плед, чтобы укутать заледеневшие плечи, то тянулся к бутылке воды рядом с кроватью. Царапина на шее жгла, тянула на себя внимание. Минги интуитивно прикоснулся, и мышцы живота свело судорогой наслаждения. Такой сильной, что его замутило. Рука сама нырнула под пояс штанов - чистый рефлекс без осознания. Это стало острой необходимостью. Минги слышал, как комод, на который он резко опирается, ударяется о стену, что-то падает и рассыпается, но ему все равно. Он должен почувствовать это ещё раз. Ему это нужно, ему сразу станет легче. Минги вновь видел Юнхо, его черные глаза - властные, холодные. Вокруг них собираются мелкие морщинки, будто Юнхо улыбается, но сами глаза статичны, как две черные дыры, в которых из светлого лишь отблеск искусственного освещения; только ресницы слегка подрагивают. Это глаза самого важного в жизни человека, глаза человека, для которого сам Минги стал лишь удобным фоном. Он касался себя, представляя, как аккуратные, безупречно красивые ладони Юнхо снова, снова и снова смыкаются на его шее, как тонкие длинные пальцы перекрывают не только кислород, но и этот бесконечный поток мыслей. Он давился всхлипами, кусая собственный кулак, вылизывая его, размазывая слюну по губам и подбородку, но ему было мало. Он прижал свою ладонь к горлу и надавил решительно. За болью последовало наслаждение, горело и плавилось под кожей. Пальцы на ногах поджимались, а бедра то и дело сводились. Ему было так хорошо и плохо одновременно, так стыдно и так сладко этот стыд преодолевать, позволять себе. Минги весь дрожал и выгибался на влажных простынях и всё не мог наполнить до конца легкие воздухом. Он так сильно пульсировал в своей ладони, казалось, что эти влажные, постыдные звуки отбиваются эхом по всему общежитию. Его все слышат, все знают, а Юнхо - тем более. В уголках глаз скопились лихорадочные слезы, он видел перед собой это идеальное лицо, большие глаза и четко очерченные губы, из-за которых выглядывали уголки зубов. Он видел своего идеального Юнхо и был готов полностью задохнуться под его ладонью. Он с нажимом провел под головкой, ногтем случайно зацепил уретру, и даже под закрытыми веками глаза его закатились в остром наслаждении, когда огонь разлился от центра груди до низа живота и по каждой клеточке организма. Минги словно растворился в этом оргазме и в человеке, которого он готов принять всего, любого, со всем, что у него есть. Оргазм накрыл его вместе с нехваткой кислорода, сладко-болезненной, тягучей судорогой, оставив после себя лишь саднящее горло и ужасающее осознание того, насколько он не в порядке.

***

«Что со мной не так?» Гугл услужливо выдал множество страниц информации различной ценности. Он видит уведомление о телефоне доверия, и на его лице непроизвольно расплывается улыбка. Это будет его новым личным «безопасным местом», доверху залитым чернотой из глаз Юнхо. Он наверняка захлебнется в ней и в нём, и это, по мнению Минги, правильно. Он нажимает на кнопку выключения на процессоре.