Две четверти

***

      Начало четвертой недели. Студия «Феникс». Воздух в этот вечер давил на плечи тяжелее обычного. Драко толкнул тяжелую металлическую дверь, и она отозвалась привычным скрипом петель, который за эти недели стал почти привычным. В холле пахло деревом, пылью и тем неуловимым запахом свободы, который Драко научился узнавать с закрытыми глазами. Но сегодня к этому запаху примешивалось что-то еще — напряжение, которое висело между ними с прошлой ночи.       С того разговора на парковке под дождем. Он до сих пор не был уверен, что Гарри действительно поверил.       Вчера пришлось выкручиваться, врать, убеждать — и, кажется, это сработало. Гарри кивнул, извинился, уехал. Но в его глазах, перед тем как мотоцикл скрылся за поворотом, мелькнуло что-то такое... Драко не мог подобрать слова. Сомнение? Недоверие? Или, наоборот, слишком сильная вера?       Он не знал. И это незнание сводило с ума. Гарри уже был в зале. Стоял у окна, спиной к входу, и смотрел на дождь, который все еще моросил за стеклом — мелкий, осенний, бесконечный. В зале горел только один софит — тот, что над зеркалами, — и его свет выхватывал из темноты широкие плечи, очерчивал татуировки на руках, делал фигуру почти призрачной, сотканной из света и теней.       Драко замер на пороге, прижимая к груди сумку, и просто смотрел. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Он не знал, чего ожидать. Не знал, как Поттер будет себя вести. Не знал, заметил ли тот что-то вчера — какой-то жест, какой-то взгляд, какую-то мелочь, которая выдаст правду. Не знал, сможет ли сам смотреть ему в глаза после всего, что произошло.       В зеркалах напротив множилось его собственное отражение — растрепанные светлые волосы, спрятанные под париком, мешковатая толстовка Пэнси, которая за эти недели стала почти второй кожей, глаза, в которых застыл страх.       Он ненавидел себя за этот страх. Гарри обернулся сам. Их взгляды встретились в отражении, прежде чем они повернулись друг к другу лицом. Зеленые глаза смотрели на него иначе, чем раньше. Дольше. Теплее. Почти жадно. В них не было подозрения, не было вопроса, не было того холода, которого Драко боялся больше всего. Только какая-то новая, глубокая внимательность, от которой у Драко внутри все переворачивалось. — Привет, — сказал Гарри просто.       Голос его звучал обычно — низко, чуть хрипловато, с той ленцой, которая появлялась после долгого дня. Ничего необычного. Никаких скрытых смыслов. — Привет. — Слово вылетело само. Драко даже не понял, как разжал губы.       Пауза повисла между ними — тяжелая, густая, но не неловкая. Драко не знал, что говорить. Не знал, как теперь с ним разговаривать. Не знал, изменилось ли что-то после вчерашнего.       Гарри сделал первый шаг. Подошел ближе — медленно, осторожно, будто давая время отступить, если Драко захочет. Его кроссовки почти бесшумно ступали по паркету. Остановился в паре метров. В свете софита его глаза казались почти прозрачными, а на ресницах блестели мелкие капли — то ли от дождя, то ли от пота после разминки. — Ты пришла, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — Я всегда прихожу вообще-то. — Да. — Гарри улыбнулся — осторожно, будто проверяя, не спугнет ли. — Я заметил.       Драко хотел сказать что-то язвительное, как всегда. Хотел спрятаться за колкостью, за холодом, за привычной маской, которую носил годами. Но слова застряли в горле, превратившись в колючий комок. — Слушай... — начал Гарри. — Не надо. — Драко поднял руку, останавливая его. — Просто... давай начнем. Хорошо?       Гарри посмотрел на него долгим взглядом. В зеленых глазах мелькнуло что-то — Драко не успел понять, что именно. Разочарование? Понимание? Согласие? — Хорошо, — кивнул Гарри. — Давай танцевать.       Они начали тренировку. Но с самого первого движения что-то пошло не так. Гарри подходил слишком близко. Не на те полметра, которые положены между партнерами по этикету, а почти вплотную. Задерживал руки дольше, чем нужно. Поправляя технику, касался не только локтей и запястий — там, где полагалось касаться тренеру, — но и плеч, спины, талии.       Драко чувствовал каждое прикосновение сквозь ткань толстовки. Каждый палец оставлял на коже невидимый след, каждое тепло проникало глубже, чем хотелось бы. Один раз, когда Драко сделал неудачный поворот, Гарри поймал его за талию и придержал. И его пальцы замерли на ткани на пару секунд дольше, чем требовалось для страховки.       Драко замер, перестав дышать. В зеркале напротив он видел их отражение — Гарри стоял сзади, почти обнимая, его руки на талии Драко, подбородок где-то около плеча. Со стороны это выглядело почти интимно. — Дыши, — тихо сказал Гарри. — Я дышу. — Не дышишь. Ты вообще не двигаешься.       Драко выдохнул, заставил себя расслабиться. Но это было трудно — почти невозможно, — когда руки Гарри все еще лежали на его талии, когда его дыхание касалось затылка, когда от него пахло потом, мятной жвачкой и еще чем-то — тем самым, чему Драко не мог найти названия, но что узнавал с закрытыми глазами.       Они продолжили. К концу первого часа Драко заметил, что Гарри смотрит на него не отрываясь. Даже когда они просто стояли и обсуждали связку, даже когда Драко пил воду, чуть отодвинув маску, запрокинув голову, даже когда он просто проходил мимо — зеленые глаза следили за каждым движением. В этом взгляде было что-то такое... жадное, собственническое, от чего хотелось либо ударить его, либо сбежать куда подальше, либо... Драко запрещал себе думать о третьем варианте. — Ты сегодня какая-то дерганая, — заметил Гарри, когда Драко в очередной раз огрызнулся на безобидное замечание. — Я всегда такая. — Нет. — Гарри покачал головой, не сводя с него взгляда. — Ты злишься. На что? — На то, что ты стоишь и смотришь, вместо того чтобы танцевать. — А я не могу смотреть? — Нет. — Почему? — Потому что это отвлекает. — От чего? — От танца, Поттер. От танца, мать твою!       Гарри улыбнулся шире, и Драко захотелось провалиться сквозь землю. Эта улыбка была убийственной. Она делала Гарри моложе, беззащитнее, человечнее. — Ладно, — сказал Гарри. — Тогда танцуй. Я посмотрю. — Ты издеваешься? — Немного.       Они начали отрабатывать поддержки. Это был новый элемент — Гарри должен был поднимать Драко во время поворота, фиксировать в воздухе и плавно опускать. Технически ничего сложного, Драко весил немного, Гарри был сильным — это чувствовалось даже по тому, как легко он управлялся с собственным телом во время танца. Но морально...       Драко никогда не был в чужих руках. В бальных танцах поддержки были другими — четкими, отточенными, почти механическими. Партнерша знала, куда поставить руку, где перенести вес, когда напрячься, когда расслабиться. Там не было места доверию — там была только техника, годами вбитая в мышцы, в память, в кровь.       А здесь... Здесь нужно было просто поверить. Что он не уронит. Что можно расслабиться. Что чужое тело выдержит вес его тела. — Давай еще раз, — сказал Драко сквозь зубы после третьей неудачной попытки. — Нет. — Гарри остановил музыку жестом. — Ты напряжена. Как доска. Я чувствую это каждой клеткой. — Я не напряжена! — Не ври. — Гарри подошел ближе. — Ты боишься. — Ничего я не боюсь!.. — Боишься. — Гарри сказал это тихо, почти шепотом. — Боишься довериться. Боишься, что я не справлюсь. Боишься, что... — Что же?! — Что тебе понравится.       Драко замер. Гарри смотрел на него в упор, и в его зеленых глазах было что-то, от чего внутри все переворачивалось. Какая-такая смесь нежности, уверенности и чего-то еще — чего-то такого древнего и сильного, что Драко не мог подобрать названия. Это было похоже на то, как смотришь в бездну — и бездна смотрит в тебя. — Расслабься, — шепнул Гарри. — Я не уроню. — Я не боюсь, что уронишь... — А чего?       Драко молчал. Как объяснить, что он боится не падения? Как объяснить, что боится этого тепла? Что боится привыкнуть к тому, как Гарри смотрит, как касается, как говорит? Что боится, что однажды это все исчезнет — и тогда он просто не выживет? Что боится, что уже сейчас, в эту самую секунду, что-то внутри него меняется необратимо? — Ничего, — сказал он вместо этого. — Просто давай... работать. — Пэнси. — Что еще? — Я серьезно. — Гарри взял его за плечи, развернул к себе. Ладони были теплыми даже сквозь ткань толстовки. — Ты можешь мне доверять. Я не подведу. — Ты меня даже не знаешь. — Знаю достаточно. — Гарри улыбнулся. — Я знаю, что ты талантлива. Что ты упряма как черт. Что ты прячешься за колкостями, потому что боишься. Что ты никогда не танцевала фристайл, но делаешь это лучше всех, кого я видел. — Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на нежность. — Этого достаточно.       Драко смотрел на него и не находил слов. — Давай еще раз, — сказал он наконец. — Что ж... Хорошо.       Они начали снова. И в какой-то момент, когда руки Гарри обхватили его талию, поднимая в воздух, Драко вдруг понял, что не напрягается. Что позволяет себе просто быть.       Это длилось секунду. Может, две. Но этого хватило, чтобы внутри что-то щелкнуло. Как будто замок, который он носил в груди двадцать четыре года, вдруг приоткрылся, пропуская внутрь свет. — Вот! — выдохнул Гарри, опуская его на пол. — Вот так! Ты поняла? — Драко кивнул, не доверяя голосу. — Еще раз? — Да... Давай..       Они сделали еще пять поддержек. И каждая следующая получалась лучше предыдущей. Драко перестал думать. Перестал контролировать. Просто доверился. Когда они закончили, оба тяжело дышали. Гарри смотрел на него с такой гордостью, будто Драко только что выиграл олимпийское золото, будто это был его личный триумф. — Ты красивая, когда танцуешь, — сказал Гарри.       Юноша хотел огрызнуться. Хотел сказать что-то язвительное, колкое, привычное. Но вместо этого просто стоял и смотрел в зеленые глаза, чувствуя, как щеки предательски теплеют.       А потом дверь зала распахнулась с такой силой, что удар о стену эхом разнесся под высокими потолками.       Она вошла, как стихийное бедствие. Рыжие волосы, собранные в тугой хвост, развевались за спиной, как знамя на ветру. Глаза горели таким огнем, что, казалось, воздух вокруг плавился. Джинни Уизли не шла — она врывалась в пространство, заполняя его собой, своей энергией, своей яростью. Каждый ее шаг отдавался эхом от стен, каждый взгляд прожигал дыры.       Рядом с ней, как провинившийся щенок, которого тащат на место преступления, топтался Рон. Он выглядел так, будто мечтал оказаться где угодно, только не здесь — в любой другой галактике, в любой другой вселенной, хоть в аду, лишь бы подальше от этой сцены. Он переминался с ноги на ногу, теребил край футболки и бросал на Драко быстрые виноватые взгляды, полные извинения и страха.       Джинни плюхнулась на скамейку у стены, скрестила руки на груди и уставилась на Драко. Взгляд у нее был такой, что можно было бетон сверлить, сталь плавить, алмазы крошить в пыль. — О, явилась, — процедила она. — Пэнси, да?       Драко замер. Сердце пропустило удар, потом еще один, потом понеслось вскачь. — Джинни... — начал Гарри, делая шаг вперед. — Молчи, Гарри! — Она даже не взглянула на него. — Я не с тобой разговариваю!       Драко смотрел на нее. Внутри все кипело — страх, злость, отчаяние смешались в гремучий коктейль, от которого сводило зубы. Но Малфои не показывают эмоций. Никогда. Даже когда внутри все горит. — Гарри мне рассказал, — продолжила Джинни, поднимаясь со скамейки. Она подошла ближе — медленно, хищно, как кошка к мыши, наслаждаясь каждым шагом. — Про то, что ты не та, за кого себя выдаешь. Не бойся, остальным он не скажет. Но мне сказал. Потому что я его друг. И я имею право знать, с кем он танцует! — Джинни, может, не надо? — жалобно пискнул Рон из угла. — Заткнись, Рон! — Она даже не обернулась. — Не знаю, кто ты и зачем в это ввязалась. Но знай: я буду за тобой следить!       Она подошла вплотную. Драко был выше — намного выше, — но это не имело значения. Она смотрела снизу вверх, и в этом взгляде было столько силы, столько ярости, столько собственнической защиты, что, казалось, стены сейчас рухнут. — Если ты обидишь Гарри, — тихо сказала она, и в этом тихом голосе звенела сталь, — если ты используешь его, если ты окажешься очередной сукой, которая хочет прокатиться на его имени... я тебя уничтожу. Поняла?       Драко смотрел на нее. Холодно. Отстраненно. Так, как учил отец. — Я поняла, — сказал он ровно, стараясь говорить как можно выше. — А теперь, если позволишь, у меня тренировка. — Иди. — Джинни отступила на шаг, но взгляд ее не потеплел ни на градус. — Я буду рядом.

***

      С того дня начался ад. Джинни появлялась везде. На тренировках она сидела в углу, скрестив руки на груди, и сверлила Драко взглядом. Она не отводила глаз ни на минуту — даже когда Драко танцевал, даже когда разминался, даже когда просто стоял и пил воду. Этот взгляд прожигал дыры в затылке, в спине, в самом нутре. Драко чувствовал его физически — как прикосновение, как ожог, как клеймо.       В раздевалке его вещи оказывались на полу. Каждый раз. Джинни делала это не тайком, а демонстративно — проходила мимо, смахивала сумку локтем, и даже не извинялась. Просто шла дальше, как будто ничего не случилось. Однажды бутылка с водой странно запахла. Драко принюхался — и чуть не задохнулся. Какой-то химический запах, резкий, неприятный, въедливый. Он вылил содержимое в раковину и долго смотрел, как вода уходит в слив. Что там было — неизвестно, но пить он это не рискнул. С тех пор он носил воду с собой и не оставлял без присмотра ни на секунду.       На парковке кто-то поцарапал машину Пэнси — ту самую, которую Драко иногда брал. Глубокая царапина вдоль всей двери, от переднего крыла до заднего, оставившая за собой белую полосу на темном металле. Драко не видел, кто это сделал, но мог поклясться чем угодно, что рыжий хвост мелькнул в темноте за минуту до того, как он это заметил. — Она просто заботится обо мне, — сказал Гарри, когда Драко наконец решился пожаловаться.       Они сидели на полу после тренировки, тяжело дыша. Гарри откинулся на стену, прикрыв глаза. В свете софитов его татуировки казались черными узорами на бледной коже, а влажные волосы блестели. — Она заботится? — Драко усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Она готова закопать меня живьем! Без соли, просто заживо! И сплясать на могиле. — Джинни всегда была такой. — Гарри открыл глаза, посмотрел на него. — Гиперопекающая. Особенно после того, как ее парень бросил. Она теперь во всех видит угрозу. — И поэтому она портит мою жизнь? — Я с ней поговорю. — Не надо. — Драко вздохнул, чувствуя, как усталость разливается по телу. — Я сама разберусь. — Уверена? — Нет. — Драко посмотрел в потолок, на чугунные балки, покрытые слоями краски. — Но попытаюсь.       Разобраться не получалось. Джинни была неуловима. Она никогда не делала ничего прямо — только исподтишка. Косые взгляды на тренировках, от которых у Драко сводило зубы. Шепот за спиной, когда он проходил мимо — она перешептывалась с другими танцорами, и все они вдруг начинали смотреть на него с подозрением. «Случайные» толчки в коридоре, от которых он едва удерживал равновесие — сильная, черт возьми, для девчонки.       Однажды он застал ее у своей сумки. Драко вышел из женской раздевалки — уже переодетый, в сухой толстовке, с мокрыми после душа волосами, спрятанными под парик, который пришлось наспех натягивать заново, — и увидел, как рыжая фигура замерла у скамейки, где лежали его вещи. Джинни стояла спиной к нему, склонившись над сумкой. Что-то делала — быстро, сосредоточенно. — Что делаешь? — Голос Драко прозвучал резче, чем он хотел. Эхо разнеслось по пустому коридору.       Джинни обернулась мгновенно — ни тени смущения, ни капли вины. Лицо — сама невинность. Глаза — самые честные глаза в мире, если не знать, что за ними скрывается. — Ищу маркер. — Она улыбнулась, но глаза остались холодными, как лед. — А что, боишься, что я подложу тебе что-то?       Драко подошел ближе. Посмотрел на нее сверху вниз. В его мокрых волосах, спрятанных под париком, запуталась пара синтетических прядей, но он надеялся, что в полумраке это не заметно. — Я боюсь только одного, — сказал он тихо. — Что ты когда-нибудь допрыгаешься.       Джинни рассмеялась. Звонко, весело — и совершенно неискренне, с металлическим оттенком, от которого у Драко по спине побежали мурашки. — Милая, — пропела она, — я прыгаю всю жизнь. И знаешь что? Ни разу не упала. — Она развернулась и ушла, даже не взглянув на него. Рыжий хвост качнулся в такт шагам, исчезая за поворотом.       Драко проводил ее взглядом и только тогда позволил себе выдохнуть. Он подошел к сумке, проверил замки — вроде целы. Открыл, быстро осмотрел содержимое. Вроде все на месте. Ничего не пропало. Ничего не добавилось.       Но осадок остался. Он достал телефон, набрал сообщение.

«Твоя подруга — исчадие ада. Она рылась в моих вещах».

      Ответ пришел через минуту: «Джинни? Серьезно? Зачем?»

«Спроси у нее. Я просто предупреждаю».

«Ладно. Я разберусь. Прости за нее».       Драко усмехнулся и убрал телефон. Разберется он. Как же. Времени у него не было. Конкурс через две недели. А тут еще эта рыжая заноза, которая, кажется, готова закопать его живьем и сплясать на могиле. Но хуже всего было другое. Хуже всего было то, что Джинни, со всей ее ненавистью, со всей ее подозрительностью, со всеми ее мелкими пакостями, была права.       Он мог обидеть Гарри. Мог. Потому что он не умел иначе. Потому что он был Драко Малфоем, сыном Люциуса, человеком, который разрушает все, к чему прикасается. Потому что рано или поздно правда выйдет наружу — и тогда Гарри возненавидит его так же сильно, как ненавидела эта рыжая.       Он убрал телефон в карман и пошел к выходу. Впереди была ночь. Впереди были мысли о том, как выжить в этом бедламе. Впереди был Поттер, его взгляд, его улыбка, его руки, его тепло — и это пугало больше, чем все Джинни мира вместе взятые.

***

      Несколько дней спустя.       Дверь в квартиру Пэнси была приоткрыта — сантиметров на пять, не больше, но для человека, который вечно запирался на три замка, цепочку и засов, это было равносильно приглашению «входи скорее, случилось что-то важное».       Драко толкнул дверь плечом, балансируя тяжелым пакетом с продуктами в одной руке и бутылкой дорогого вишневого сока, который Пэнси обожала, в другой. Пакет больно врезался в бок, ручки грозили лопнуть в любую секунду, но Драко привык справляться с неудобствами — после двадцати жизни с Люциусом это было почти инстинктом.       Из прихожей доносился знакомый запах — странная, ни с чем не сравнимая смесь лака для волос, дешевой заварной лапши, лекарственной мази и еще чего-то неуловимого, что делало квартиру Пэнси единственным местом, где Драко чувствовал себя почти дома. — Я пришел! — крикнул он, скидывая кроссовки и стараясь не смотреть на гору обуви у входа — Пэнси собирала всё, что носила последние лет пять, и категорически отказывалась что-либо выбрасывать. — И принес еды, потому что ты, судя по запаху, опять питаешься этой дрянью из коробочек!       Из комнаты донеслось невнятное мычание, которое могло означать и «заткнись», и «заходи», и «я тут вообще-то умираю, а ты со своими претензиями».       Драко прошел внутрь и замер на пороге. Пэнси стояла посреди комнаты — на той самой старой подстилке, которую называла танцполом, хотя это был просто кусок линолеума, подобранный на помойке и собственноручно отмытый до состояния «более-менее». Она опиралась одной рукой о спинку старого стула, который помнил, наверное, еще ее бабушку. Нога была замотана эластичным бинтом — Драко узнал свою работу, — но это не мешало ей делать какие-то осторожные, почти незаметные движения. На лбу блестела испарина, волосы растрепались и торчали в разные стороны диким веником, на щеке размазалось что-то блестящее — то ли крем, то ли остатки вчерашнего макияжа, который она забыла смыть.       Но главное было выражение лица. На нем застыло то самое упрямство, которое Драко знал с детства — смесь злости, отчаяния и нежелания сдаваться. Она выглядела как солдат, который отказывается умирать, даже когда уже лежит в госпитале с перебитыми ногами. — Ты с ума сошла? — рявкнул Драко, бросая пакет на диван так, что тот жалобно хрустнул. — Тебе же нельзя наступать! Врач сказал — полный покой! — Я и не наступаю, — огрызнулась Пэнси, но послушно опустилась на стул, морщась от боли. — Я просто... пробую. Осторожно. По минуте. Это не считается! — Считается! — Драко подошел ближе, опустился на корточки, бесцеремонно отмотал край бинта и осмотрел лодыжку. Пальцы автоматически нащупали нужные точки, проверяя температуру кожи, эластичность связок, степень отека.       Пэнси зашипела, но не дернулась. Она привыкла к его медицинским инспекциям. Опухоль спала почти полностью — осталась только легкая припухлость и синеватый оттенок кожи вокруг кости. Гематома расползалась желтоватыми краями, что было хорошим знаком — заживает. Драко нажал чуть сильнее, проверяя глубинные ткани. Пэнси стиснула зубы, но выдержала. — Терпимо, — констатировал он, заматывая бинт обратно. — Но до танцев еще далеко. Очень далеко! — Я знаю. — Она вздохнула так, будто выпускала из себя воздух, который копился годами. — Просто с ума схожу от безделья. Сижу здесь, как комнатное растение, смотрю в потолок и считаю кактусы. Кстати, Люциус опять чуть не сдох. — Что, прости?.. — Кактус. — Пэнси кивнула на подоконник, где в горшках разного калибра и степени обшарпанности расположилась целая колония колючих существ. — Тот, большой, который я в честь твоего отца назвала. Перелила, наверное... Стоит теперь весь желтый и грустный.       Драко посмотрел на кактус. Тот и правда выглядел неважно — поникший, с какими-то подозрительными пятнами. — Может, он просто не хочет ассоциироваться с моим отцом? — предположил Драко. — Может, — серьезно кивнула Пэнси. — Я б тоже не хотела.       Он хмыкнул и пересел на пол, прислонившись спиной к дивану. Старые пружины жалобно скрипнули, но выдержали. Пэнси сползла со стула и устроилась рядом, вытянув больную ногу и закинув здоровую на журнальный столик, заваленный какими-то бумагами.       Некоторое время они сидели молча. В окно лился серый осенний свет — тот самый, от которого хочется закутаться в плед и никуда не выходить. Где-то во дворе надрывалась собака, требуя, кажется, свободы или хотя бы внимания. Сосед сверху традиционно включил перфоратор ровно в три часа дня — похоже, у него там была вечная стройка, которая не закончится никогда, как сериал «Санта-Барбара». — Ну? — Пэнси ткнула его локтем в бок, целясь точно между ребер. — Рассказывай. — Что рассказывать? — Не строй из себя дурачка. — Она посмотрела на него с прищуром, от которого захотелось провалиться сквозь землю. — Как там твой Поттер? — Он не мой! — Пока «не мой». — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько уверенности, что Драко захотелось ее ударить. — Но судя по твоей роже, уже почти. Рассказывай давай, не томи.       Драко промолчал. Внутри что-то неприятно кольнуло — то ли страх, то ли надежда, то ли их гремучая смесь, от которой мутило. — Я хочу тебе кое-что показать, — сказал он вместо ответа. — Вставай. Точнее, садись нормально и смотри.       Пэнси удивленно подняла брови, но послушно отползла к дивану, устраиваясь поудобнее и подкладывая под спину подушку с вышитым кактусом — сама делала, гордилась ужасно. Драко поднялся, подошел к старой колонке, которую Пэнси когда-то притащила с помойки и собственноручно починила, потратив на это две недели жизни и три километра изоленты. Колонка выглядела ужасно — обшарпанная, с потертыми динамиками и сломанной решеткой, — но звук выдавала чистый, мощный, как у новой.       Драко подключил телефон, пролистал плейлист. Пальцы на секунду замерли над нужным треком. Это была та самая музыка. Под которую они репетировали последние недели. Под которую Гарри учил его двигаться иначе. Под которой Драко впервые почувствовал, что такое свобода. Он нажал «play». Из динамиков полился тяжелый бас — глубокий, вибрирующий, от которого, казалось, задрожали стекла в окнах. Рваный ритм, сложные биты, переплетающиеся друг с другом в замысловатый узор. Музыка заполнила комнату, вытесняя серый свет, вытесняя мысли, вытесняя всё лишнее.       Драко закрыл глаза. Всего на секунду. А потом начал танцевать.       Он не знал, как это объяснить. Когда он танцевал с Гарри, каждое движение рождалось из их взаимодействия, из взглядов, из прикосновений, из того невидимого тока, который бежал между ними, заставляя кожу гореть. Сейчас, в пустой комнате, под взглядом Пэнси, все было иначе.       Но тело помнило. Он двигался — не думая, не анализируя, не контролируя каждую мышцу, как привык за годы бальных танцев. Просто двигался. Руки сами находили траектории, ноги отбивали ритм, корпус изгибался и распрямлялся в такт музыке. Это было не то, чему учат — это было то, что рождается внутри, когда перестаешь бояться.       Сначала он показал связку, которую они разучивали первой — ту самую, с которой все началось. Та, из-за которой Поттер заметил его на кастинге. Драко помнил каждое движение, каждую мелочь, которую поправлял Гарри: «выше руку», «мягче колено», «дыши». Потом добавил элементы, которые разучивали позже — более сложные, требующие полной отдачи, почти акробатические. Поддержки, которые они отрабатывали часами, падения, подъемы, вращения. Тело работало как механизм, но не бездушный — живой, дышащий.       А потом пошла импровизация. То, что рождалось здесь и сейчас, под этот бит, под этот свет, под этим серым небом за окном. То, что Драко никогда не решился бы показать никому — даже Гарри. Движения, которые шли не от техники, а откуда-то изнутри, из той самой глубины, куда он никого не пускал. Он танцевал одиночество. О танцевал страх. Он танцевал надежду, которую боялся признать даже себе.       Пот заливал глаза, стекал по спине, по груди, по лицу. Мышцы начинали гореть, требуя пощады. Легкие работали как кузнечные мехи, выталкивая воздух рваными выдохами. Но он не останавливался. Не мог.       Когда музыка кончилась — резко, без предупреждения, просто оборвалась на полуслове, — Драко замер, тяжело дыша, уперев руки в колени. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Перед глазами плыли разноцветные круги.       В комнате повисла тишина — только его сбитое дыхание и далекий, надоевший перфоратор сверху. Потом Пэнси выдохнула. — Твою мать, Малфой. — Драко поднял голову.       Пэнси сидела на диване, прижимая руки ко рту, и смотрела на него круглыми глазами. В них было что-то — он не сразу понял, что именно. Шок? Восхищение? Неверие? Все вместе, замешанное в один гремучий коктейль. — Ты... — начала она и замолчала, мотнув головой, будто не могла подобрать слов. — Ты реально научился. Это не просто повторение, не копирование, не заучивание. Это... это твое! Ты понимаешь? Твое. Каждое движение — твое!       Драко выпрямился, провел рукой по лицу, стирая пот, смешанный с выступившими от напряжения слезами. Пожал плечами — деланно-равнодушно, как учил отец, как делал всегда, когда становилось слишком страшно от собственных чувств. — Он хороший учитель. — Он хороший учитель? — Пэнси фыркнула так, будто он сказал самую большую глупость в мире. — Драко, ты только что танцевал так, как я не умею после трех лет тренировок. Так, как некоторые не умеют после десяти! И ты говоришь, что он просто хороший учитель? — А что еще то? — А то, что у тебя талант! — Она подалась вперед, забыв о больной ноге, и зашипела от боли, но не остановилась. — Настоящий. Не вымученный, не выстраданный, не выбитый из тебя годами тренировок! А настоящий! Я же говорила тебе с самого начала. А теперь ты еще и технику подтянул! Если бы ты занимался с детства... — Я занимался с детства. — Драко усмехнулся, но усмешка вышла горькой, почти страшной. — Просто другим. Бальным. Там другие правила. Другие движения. Другая жизнь.       Пэнси посмотрела на него долгим взглядом. В ее глазах мелькнуло что-то — понимание? Жалость? Драко не хотел знать. Потом она откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок, где все так же ветвилась знакомая трещина. — Знаешь, что я думаю? — спросила она тихо. — Что же? — Что он в тебя влюблен.       Драко замер. Сердце, которое только начало успокаиваться после бешеного танца, снова подпрыгнуло к горлу и забилось где-то в районе глотки, мешая дышать. — Чего?.. — выдохнул он. — Ты не видишь? — Пэнси повернула голову, посмотрела на него как на умалишенного. — Драко, ты серьезно? Ты вообще глаза открываешь, когда с ним танцуешь? Он же с тебя глаз не сводит. На тренировках, после тренировок, да всегда, блин! Он смотрит на тебя так, будто ты — единственное, что есть в этом зале. Будто весь мир исчез, и остались только вы двое! — Ты преувеличиваешь... — Ни хрена я не преувеличиваю! — Она села прямо, и в ее глазах загорелся тот самый огонь, который Драко знал с детства — огонь упрямства, правды и нежелания отступать. — Ты думаешь, я не замечаю, как ты о нем рассказываешь? Как у тебя голос меняется, когда ты произносишь его имя? «Поттер показал новую связку», «Он сказал, что у меня получается», «А Поттер сегодня улыбнулся»... Драко, ты светишься, как новогодняя елка. Сам не замечаешь? — Ничего я не свечусь!.. — Нет, светишься! — Она подалась ближе. — И знаешь, что еще? Он про тебя спрашивал! Когда я приходила в студию на разведку, еще до того, как ты начал туда таскаться. Благо, я немного замаскировалась, чтобы меня не узнали. Я тогда просто смотрела, как проходят тренировки, присматривалась. И он подошел ко мне. Сам. Спросил, не знаю ли я ту девушку, которая танцевала на кастинге под восьмым номером. Сказал, что у нее необычная пластика и что он хотел бы с ней познакомиться поближе!       Драко замер. — Что?! Когда это было? — Да почти сразу после кастинга. — Пэнси усмехнулась. — Я тогда еще подумала: вот это да, Поттер, оказывается, умеет замечать талант. А теперь понимаю — он не талант замечал! Он тебя замечал. — Ты бредишь. — Я? — Она фыркнула. — Малфой, я может и брежу, но глаза у меня есть. И я видела, как он смотрит на дверь, когда мы с тобой разговаривали в холле. Он вышел попить воды и замер, увидев тебя. Стоял и смотрел, пока ты не обернулся. А когда ты обернулся, сделал вид, что просто мимо проходил!       Драко вспомнил этот момент. Гарри действительно вышел тогда из коридора, замер на секунду, а потом прошел мимо, даже не взглянув. Или делая вид, что не взглянул... — Видишь? — Пэнси торжествующе ткнула в него пальцем. — Ты сам понял, о чем я. — Ничего я не понял... — Не выдумывай. — Она откинулась на спинку дивана, довольно улыбаясь. — Но ладно, ври дальше. Только знай: я все вижу! И за вас обоих очень рада! — Радоваться-то и нечему. — Это тебе так кажется!       Драко молчал. Он не знал, что с ним происходит. Он только знал, что при мысли о Поттере внутри что-то сжимается в тугой узел. Что когда он касается его — даже просто поправляя руку во время танца, даже случайно задевая плечом, — по коже бегут мурашки, которые не скрыть никакой толстовкой. Что когда Гарри улыбается, хочется улыбнуться в ответ — и приходится прикусывать язык до крови, чтобы не выдать себя.       Он знал, что засыпает с мыслью о зеленых глазах. И просыпается с ней же. Что ищет его взгляд в толпе, даже когда знает, что его там нет. Что ловит каждое слово, каждую интонацию, каждый жест. Что боится этого больше всего на свете. — Вот именно, — тихо сказала Пэнси, будто прочитав его мысли. — Ты сам не понимаешь. Или боишься понять. — Чего мне бояться? — Себя. — Она пожала плечами, и этот жест был таким простым, таким обыденным, что Драко захотелось рассмеяться. Или заплакать. — Своих чувств. Того, что придется что-то менять. Того, что отец тебя убьет, если узнает. — Он и так меня убьет, если узнает обо всём этом. — Драко усмехнулся. — Вопрос только в том, за что именно. — Тогда чего ты ждешь?       Драко посмотрел на нее. В ее глазах не было насмешки, не было осуждения, не было жалости. Только поддержка. Та самая, которую она давала ему все эти годы — язвительная, грубоватая, через подколы и прибаутки, но бесконечно надежная. — Я не знаю, — честно сказал он. — Я правда не знаю.       Пэнси вздохнула, откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок, где все так же ветвилась знакомая трещина. — Ладно, — сказала она после долгой паузы. — Тогда просто танцуй. А там видно будет. — Ты же понимаешь, что это ужасный совет? — Ужасный, но действенный. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что у Драко защипало в носу. — А теперь давай сюда свои продукты. Я жрать хочу, а ты тут со своими душевными терзаниями! И сок давай, не прячь.       Драко усмехнулся и полез в пакет, доставая свертки, коробки, бутылки. Но мысли о Поттере не отпускали. Они вились где-то на задворках сознания, тихие, но настойчивые, как тот самый перфоратор за стеной. И от этого внутри было одновременно тепло и страшно. Тепло — потому что он никогда не чувствовал ничего подобного. Страшно — потому что он понятия не имел, что с этим делать.