неправильное воспитание мии купер

       Я не планировала задерживаться надолго. Не потому, что не люблю Рэй — знает Бог, люблю сильно. Люблю с той самой ночи, когда на Хэллоуин она ворвалась на нашу вечеринку в общежитии для первокурсников, одетая в Дэвида Боуи из «Лабиринта», с размазанной до середины скул подводкою и блёстками, рассыпавшимися вдоль ключиц — своего рода последствия космического столкновения. Она тогда спросила, есть ли у меня зажигалка, а затем ни с того ни с сего заявила, что верит в реинкарнацию, но не в родственные души. С тех пор я принадлежала ей. Но нет — дело было не в Рэй. Дело было во мне. Или, быть может, дело было в том, что в последние месяцы мир начал меня раздражать — слишком много шума, слишком много комнат, переполненных людьми, которые перебивают друг друга, всегда с одним и тем же жужжащим, лихорадочным ритмом, который истощал, словно я была подключена к розетке с медленно рождающимся коротким замыканием. В последнее время меня утомляла даже мысль о том, чтобы выйти из дома. Тела, теснящиеся чересчур близко, просачивающиеся сквозь половицы басы, запах джина и самолюбия в воздухе. Пол был покрыт давним, сиропообразным слоем пива, как липким напоминанием о каждом опрокинутом, уроненном или забытом напитке. Кругом все пытались изобразить радость, или сексуальность, или равнодушие, или все три одновременно. Это изнурительно. Находиться там, среди людей, было похоже на попытку удержать собственную фигуру мокрыми руками. Но Рэй объявила этот год своим «годом Иисуса» — своим тридцать третьим днём рождения — и произнесла она это с такою пьяной убеждённостью, что казалось, будто вот-вот попытается ходить по воде, если мескаль подействует как следует. Так что я пришла. Я появилась. Я надела доспехи: мазок ярко-красной помады, чёрный бархатный пиджак, от которого ещё немного сквозило запахом сигарет с гвоздикой. Светлые волосы распустились по плечам, достаточно мягкие, чтобы скрыть тяжесть, которую я за собой притащила. Притащила долгим путём из своей крохотной квартирки в Челси до самого бара в Ист-Виллидж, потому что даже мысль о метро казалась мне верным наказанием. Это было одно из тех «скрытых» заведений без вывески — лишь рыжеватая лампочка над неприметною дверью и паренёк с планшетом у входа, который, казалось, мог бы определить вашу самую сильную душевную боль, только взглянув на ваши туфли. Внутри царила винтажная, декадентская атмосфера и тщательно продуманный квир-хаос: жестяные потолки, зеркала с золотыми вкраплениями, бархатные банкетки и стена, покрытая прессованными сухоцветами — нежными и странно траурными, словно кто-то похоронил целую сотню неудачных первых свиданий. Меню отличалось агрессивной иронией: напитки с такими названиями, как «Мой терапевт сказал нет» и «Кровавая луна в ретрограде», подавались в хрустальных бокалах и украшались столь свежими травами, что казалось, будто те до сих пор оплакивают опустевший сад. Заведение изо всех сил старалось не стараться, что, конечно, означало, что оно старалось изо всех сил. А Рэй — великолепная, несуразная Рэй — уже была наполовину пьяна, развалившись на диване в дальнем конце бара, точно богиня озорства в отставке; с глиттером на щеках и в чёрных волнах волос. В кудри её была небрежно вплетена корона из серебряной мишуры. Она увидела меня и выкрикнула моё имя, словно боевой клич, поманив к себе, держа в одной руке коктейль, а в другой — недоеденный кусок именинного торта. Её, как обычно, окружали наши главные актёры. Зои, всё также в футбольной форме, с короткими каштановыми волосами и татуировкою дракона на шее, что ловила красные огоньки; только что с тренировки, с синяком на челюсти размером и цветом с перезрелый персик, словно это был один из аксессуаров. Джона, любимая из бывших Рэй, которую все согласились оставить в компании после их расставания. Она прятала сигарету за спиною, приглушённый свет клуба нежно отражался на смуглой коже, локоны развевались в такт басовой партии. И Лео, двоюродный брат Рэй, недавно приехавший домой из Берлина — в полупрозрачной сетчатой рубашке с надписью ICONIC, выложенной на груди мелкими стразами, которые отражали свет каждый раз, когда он энергично жестикулировал (а жестикулировал он часто). А ещё там была... она. Она сидела на краю столика, словно ей там было не место, но вовсе не собиралась уходить: одна нога закинута на другую, в руке коктейль цвета расплавленного граната. Даже в водовороте шума и движения вокруг нас в ней было нечто неподвижное — может, глаз бури, а может, это была просто женщина, которая научилась занимать пространство без всяких извинений. Только я подошла, Лео наклонился ко мне, ухмыляясь, как ребёнок, который хвастается редкой карточкой покемона.  — Это Миа, — сказал он пониженным, заговорщическим голосом. — Мы познакомились в Берлине. Она переехала сюда всего месяц назад. И до сих пор делает вид, что в Нью-Йорке не так уж холодно, как все думают. Я посмотрела на неё, прежде чем она повернулась посмотреть на меня. Это дало мне время. Достаточно, чтобы рассмотреть кожаную куртку, небрежно перекинутую через плечо, изящный изгиб губ, то, как свод подбородка поймал янтарный свет бара, словно его раскрасили росчерками золота. Она выглядела так, будто уже давно принадлежала этому городу, даже если сама ещё не приняла такого решения. Как женщина, которая писала бы стихи на полях старых книг и никому их не показывала — не из таинства, а потому что ей не нужно было никому ничего доказывать.  — А это — моя лучшая подружка, — представила меня Рэй, схватив за руку и притянув к себе, практически крича сквозь музыку. — Та самая, о которой я тебе рассказывала — трагическая писательница с печальной квартирой в доме без лифта и всеми этими пыльными квир-книжками, которые уже никто не читает.  — Да уж, — пробормотала я. — Обожаю, когда меня представляют как сноску в чьей-то магистерской диссертации. Однако Миа рассмеялась — тихонько и мягко, словно перелистывая страницы в безмолвной комнате, — и протянула руку.  — Привет. Я Миа, — сказала она. У неё был хрипловатый голос, словно запечатлевший слишком много бессонных ночей или, возможно, нечто более сокровенное. Не сломанный. Но поживший. Он понравился мне сразу. Он напомнил мне о секретах, поведанных шёпотом, и песнях, которые специально не включали в микстейпы. Мне следовало тогда сказать что-нибудь крутое — остроумное, непринуждённое. Но я была слишком занята тем, чтобы вспомнить, как дышать. Поэтому я просто взяла её руку. Её пальцы были тёплыми. У неё были короткие и чистые ногти, словно она играла на гитаре, работала руками или ей было просто всё равно на притворство. Я держала её руку дольше, чем полагалось. И впервые за несколько недель, а может и дольше, почувствовала едва уловимую пульсацию чего-то незнакомого у края рёбер. Надежды, возможно. Или узнавания. Или начала того, что последовало дальше. * * Лео был тем, кто на следующей неделе выбрал кафе — местечко, которое он описал в групповом чате как «милое, но не раздражающее», что, как оказалось, означало: разномастные стулья, обои с папоротниками и меню на грифельной доске, которое менялось ежедневно, но всегда непременно включало что-нибудь с ароматом лаванды.  Такое место, где квир-подростки с пирсингом в носу и эмалированными значками на джинсовых куртках часами просиживали над одним-единственным эспрессо, вперемешку с самиздатовскими журналами обсуждая собственные травмы. Была суббота, середина дня, зимнее солнце пробивалось сквозь окна длинными золотистыми полосами, отчего всё вокруг мерещилось более тёплым, чем было на самом деле.  Я пришла первой и заняла угловой столик, что располагался рядом с книжной полкой, заставленной подарочными изданиями сборников стихов и потрёпанными экземплярами «Stone Butch Blues». Я старалась не смотреть на дверь каждый раз, когда она открывалась. И, очевидно, проваливала попытки. Через несколько минут вошли Лео — и Миа, и я почувствовала её появление позвоночником ещё до того, как увидела — словно двинулся внутренний барометр.  На ней была объёмная джинсовка и безупречный макияж, её длинные тёмные волосы, распущенные, развевались на ветру, точно она и не старалась, но при этом каким-то образом всё равно выглядела как героиня монохромного кино. Увидев меня, она улыбнулась тихо, но открыто — это был такой взгляд, от которого чувствуешь себя избранной, даже если ещё не понимаешь, для чего. Она скользнула на диванчик напротив, и снова я почувствовала это — ту маленькую, предательскую искорку в груди.  — Ты нас опередила, — сказал Лео, сдирая шарф, словно тот его лично оскорблял. — Боже, эта погода. Не знаю, как вы вообще живёте в таких условиях. В Берлине было холодно, а это уже просто издевательство.  — Мне нравится холод, — отозвалась Миа, устраиваясь на своём месте и мило пожимая плечами. Я понятия не имела, что с этим делать — что это значило, или почему от этого так сжался желудок. Я опустила взгляд на свой чай, словно он мог предложить услугу перевода. Зои и Джона появились несколько минут спустя, препираясь из-за катастрофически неудачного свидания какой-то общей подруги, и вот так, в одно мгновение, стол наполнился голосами, толчками локтей, звоном ложек — тёплым беспорядком найденной семьи. Не хватало только Рэй, хотя её присутствие всё ещё ощущалось — в частности, в виде трёхминутного голосового сообщения, которое она записала, попивая капучино, и которое Лео, ничуть не стесняясь, включил на полную громкость. «Так, слушайте внимательно, мои очаровательные маленькие квирдо», — голос Рэй затрещал из динамика достаточно громко, чтобы заставить бариста вздрогнуть. «Мы снова устраиваем вечеринку. На этот раз тематическую. Представьте: диско-похороны. Блёстки, драма, энергия танцев, которая преодолевает горе. Не делай такое лицо, Джона. Да, я знаю, что мы только что отметили мой день рождения, но это — другое. Это нечто духовное». Лео поставил сообщение на паузу.  — Она продолжает использовать слово «духовное» в смысле «хаотичное и со свечами». Зои фыркнула.  — Она что, только что сказала «диско-похороны»?  — Сказала, — ответила Миа, спокойно потягивая эспрессо, словно это не былой самой безумной фразой, которую она когда-либо слышала. Мы все закатили глаза и рассмеялись, но за этой шутливой беседой я чувствовала тот же подтекст, что и в тот вечер в баре.  Та часть меня, которая куда-то исчезла помимо моей воли. В какой-то момент разговор ушёл в сторону — Зои заговорила о девушке, с которой познакомилась в спортзале. Когда кафе немного опустело, Лео предложил прогуляться до музыкального магазина за углом, и все согласились, будто это было самым очевидным решением на свете. Я кивнула в знак согласия, взяла пальто, но почувствовала какое-то движение в груди, название которого определить не могла — сжатие, знакомое, тянущее за собою внутрь. Не совсем паника. Просто тихое, постоянное гудение сопротивления. Это тот самый голос, что шепчет: тебе пора домой. Ты сделала достаточно. Ты ведь пришла, не так ли? Я уже чувствовала, как на меня надвигается тяжесть следующей вечеринки Рэй, словно бомба с блёстками, готовая взорваться. Я пообещала прийти в групповом чате, добавила смайлик в виде сердечка, чтобы доказать серьёзность моих намерений, но при мысли об этом что-то дрогнуло внутри. Ещё одна ночь, когда всего слишком много: шума, прикосновений, ожиданий. Я не танцевала уже несколько месяцев. По-настоящему. Без ощущения, что моё тело — это костюм не по размеру. Мы вышли на улицу, холодный ветер обдувал моё лицо, словно чистый ластик, а Миа задержалась рядом. Не касаясь. Просто… рядом.  — Ты в порядке? — спросила она. Я повернулась. Она смотрела на меня, и я поняла — она всё видела. Всё, что промелькнуло на моём лице, стоило речи зайти о вечеринке Рэй. Проблеск чего-то слишком честного.  — Да, — я быстро, непомерно ярко улыбнулась. — Просто устала немного. Она не стала меня уличать. Лишь медленно кивнула, словно понимала, что я имею в виду, и ей не нужно было, чтобы я произносила это вслух. Её взгляд смягчился, затем опустился к туфлям, и она легонько отбросила листок, заскользивший по тротуару. Между нами растянулась тишина, почему-то тёплая. Не такая, которая требует объяснений. Просто пространство. Просто место для вдоха. А потом Зои громко посетовала на то, что ей необходимо перекусить, иначе она трагично погибнет, и момент прошёл — свернулся в обычный ритм послеполуденного времени. Но Миа шла рядом со мною до самого музыкального магазина, ровно настолько близко, чтобы наши пальто соприкасались. * * *