how deep is your love?

      Леон позволил ей вести себя — её пальцы в коротких волосах на загривке, тёплые, уверенные, с лёгким нажимом, который всегда заставлял его мышцы расслабляться против воли. Он шёл за ней, не отрывая губ от её, пока они медленно, спотыкаясь о порог, выходили из ванной. Капли воды всё ещё скатывались по их телам, оставляя влажные дорожки на паркете. Пол холодил ступни, но это было почти приятно — контраст с жаром, который разливался внутри.       Ада вела его в спальню, не разрывая поцелуя. Её спина упёрлась в дверной косяк, на секунду она замерла, выгнувшись, чтобы он мог глубже проникнуть языком в ее податливый рот, а потом толкнула дверь плечом и потянула его внутрь. Комната была тёмной в четвертом часу ночи, только уличный свет из окна падал косыми полосами на кровать, на смятые простыни, которые Кеннеди не успел заправить перед отъездом.       Леон оторвался от её рта только чтобы перевести дыхание. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на неё сверху вниз — на короткие черные волосы, прилипшие к шее, на припухшие губы, на след от его зубов на ключице. Она была такой красивой, что от этого вида внутри всё сжималось болезненно. — Твоё место… — повторил он её слова хрипло, почти благоговейно. — В моей жизни. Везде, где я ещё могу быть с тобой.       Он подхватил её под бёдра, легко, несмотря на усталость, мышцы помнили, как поднимать её, как держать. Несколько шагов и они оба упали на кровать, матрас прогнулся под их весом. Леон навис сверху, опираясь на локти, чтобы не придавить полностью. Его член мягко лёг на её живот. Она подалась навстречу, словно ее не волновала его безучастность.       Леон же опустился ниже — губами прошёлся по тонкой шее, к груди, задержался на розовых сосках, втягивая их по очереди, пока она не выгнулась и не запустила пальцы в его волосы снова. Потом ещё ниже — по рёбрам, по животу, оставляя влажные дорожки своей любовной ласки. Когда его лицо оказалось между её бёдер, он замер на секунду, просто вдыхая её запах — мускусный, сладкий, смешанный с ароматом её геля и ее собственной кожи.       Он раздвинул её бёдра шире, медленно, почти благоговейно. Язык прошёлся по внутренней стороне ляжки — сначала по одному, потом по другому, дразня, приближаясь, но не касаясь главного. Только потом плоско, широко лизнул всю длину её щели, от входа до клитора. Вкус её оргазма всё ещё был на нём — солоноватый, густой, родной. Леон застонал тихо, уткнувшись в неё лицом, и начал есть её по-настоящему.       Язык скользил кругами вокруг клитора, потом нырял внутрь, трахая её так, как он хотел бы трахать членом — глубоко, ритмично, жадно. Он сосал её губы, втягивал их в рот, слегка прикусывал, потом снова лизал — мягко, настойчиво, доводя её. Руки тем временем гладили её бёдра, ягодицы, забирались под них, приподнимая выше, чтобы было удобнее. Он хотел утонуть в ней. Хотел, чтобы она кончила ему на лицо. Хотел чувствовать, как она дергается, как сжимается, как кричит его имя снова.       Но при этом он не забывал о себе — о том, как его собственное тело всё ещё горит, как член лежит на простыне, тяжёлый и бесполезный, но от каждого её стона, от каждого толчка бёдер навстречу его языку внутри него что-то сжимается, почти до боли. Он не кончит. Не сегодня. Может, никогда. Но это не останавливало его.       Леон поднял голову только на секунду — губы блестели от её соков, голубые глаза были тёмными, почти чёрными от желания и того, как его зрачки расширились. — Ещё раз, Ада, пожалуйста, — попросил он тихо, но твёрдо. — Кончи у меня на языке. Дай мне это. Дай мне хоть так чувствовать, что я тебя удовлетворяю...       Потому что она была его смыслом. Его домом. Его единственной правдой в этом мире, полном лжи и смерти.       И он не отпустит её.       Никогда.

***

      Леон не спешил. Он никогда не спешил с ней, даже когда внутри всё горело так, будто его поджаривали на медленном огне. Он мог бы заниматься с ней оральным сексом часами. Раздвинуть её бёдра шире, ладонями обхватывая их изнутри — большие пальцы упирались бы в нежную кожу у самого паха, а остальные впивались в упругие ягодицы, приподнимая её чуть выше, чтобы рот был ровно там, где нужно. Её запах заполнил бы ноздри — густой, тёплый, с той самой сладкой кислинкой, которая всегда сводила его с ума. Это был запах её возбуждения, её оргазма, который он только что продлил пальцами, и теперь он хотел всё это слизать, выпить, впитать в себя.       Он собирал все её соки одним длинным движением, словно скребок. Вкус разлился по языку: солоновато-сладкий, чуть металлический от её естественной влаги, с лёгкой горчинкой, которая появлялась только после первого оргазма. Леон тихо застонал прямо в неё — звук вибрировал на её коже, заставляя Аду вздрогнуть и сильнее вцепиться в его волосы. — Ты такая… вкусная, — прошептал он, губы скользнули по её набухшим губам, почти целуя их.       Он втянул одну губу в рот, пососал её нежно, потом сильнее, чувствуя, как она набухает ещё больше под его губами. Потом перешёл к другой — то же самое: язык обвёл контур, потом нырнул внутрь, трахая её неглубоко, но настойчиво, имитируя то, чего он так отчаянно хотел. Его нос прижимался к клитору при каждом движении, и он дышал ею — горячо, часто, почти задыхаясь от желания. Её бёдра дрожали вокруг его головы, мышцы напрягались и расслаблялись в такт его языку, а пальцы в его волосах то сжимались до боли, то гладили, словно успокаивая.       Леон поднял взгляд — не отрываясь от неё ртом, голубые глаза встретились с её антрацитовыми. В них было всё: голод, любовь, боль, благодарность, стыд. Он видел, как её грудь вздымается чаще, как соски стоят твёрдыми пиками, как живот подрагивает от каждого его лизания. И это зрелище только подстёгивало его.       Он перешёл к клитору — сначала обвёл его языком по кругу, медленно, дразняще, чувствуя, как маленький узелок напрягается под ним, становится ещё чувствительнее. Потом втянул его в рот — нежно, но плотно, посасывая, как конфету, которую нельзя торопиться съесть. Ада выгнулась, тихо замычала, бёдра дёрнулись вверх, прижимаясь сильнее к его лицу. Он не отстранился — только сильнее прижал её ладонями, не давая ей уйти от ощущения. — Леон… — её голос был надломленным, почти плачущим от переизбытка. — Пожалуйста… глубже…       Он послушался. Он ведь послушный мальчик. Два пальца скользнули внутрь — легко, потому что она была уже такой мокрой, что сопротивления почти не было. Он загнул их кверху, надавил на мягкую стенку влагалища изнутри, точку, которую знал на ощупь лучше, чем собственное имя, и начал давить на неё ритмично, в такт сосанию клитора. Язык работал быстрее — короткие, жёсткие удары по самому кончику, потом длинные, обволакивающие лизания вокруг. Его подбородок блестел от её соков, капли стекали по шее, но он не вытирался — только глубже зарывался лицом, словно хотел раствориться в ней.       Внутри него самого всё пульсировало — член лежал на простыне, горячий, тяжёлый, но по-прежнему мягкий, и от каждого её стона, от каждого толчка её бёдер навстречу его рту, внизу живота сводило судорогой почти-оргазма. Боль была острой, сладкой, невыносимой. Он чувствовал, как предэякулят сочится из него — тонкой, горячей струйкой, — но разрядки или эрекции не приходило. Только это бесконечное, мучительное желание. И всё равно он не останавливался. Потому что её удовольствие было важнее. Потому что её стоны, его имя на ее губах были единственным, что ещё держало его в этом мире.       Он ускорил темп — пальцы внутри двигались быстрее, язык бил по клитору короткими, точными ударами, потом снова втягивал его целиком, посасывая сильно, почти до грани боли. Ада начала дрожать всем телом — мелко, неконтролируемо. Её дыхание стало рваным, стоны превратились в короткие всхлипы. — Леон… я… сейчас… — она почти кричала, но голос срывался.       Он не ответил словами — только сильнее прижал её к себе, пальцы внутри надавили жёстче, язык закружился вокруг клитора в бешеном ритме. И она кончила — резко, сильно, содрогаясь всем телом.       Стенки сжались вокруг его пальцев волнами, спазм за спазмом, горячая порция влаги хлынула ему на язык, на подбородок, когда он вынул их. Ада выгнулась дугой, ногти впились в его затылок, бёдра сжали его голову так, что он едва мог дышать, но он не отстранился — продолжал лизать, сосать, пить её оргазм, продлевая его, пока она не начала обмякать, пока дрожь не перешла в слабые, приятные подёргивания.       Только тогда он медленно вытащил пальцы, прошёлся языком по всей щели ещё раз — мягко, успокаивающе, собирая последние капли, глотая. Поднял голову — лицо мокрое, губы припухшие, глаза блестят. Он подполз выше, лёг рядом, притянул её к себе — мокрую, расслабленную, всё ещё дрожащую. — Ты моя… — прошептал он, целуя её в висок, в щёку, в уголок рта. — Моя девочка.       Он обнял её крепче, зарылся лицом в её волосы, вдыхая запах шампуня и секса. Его член всё ещё лежал между ними — жалкий, бесполезный, но Леон не прятал его. Ада все понимала, а он чувствовал, как её сердце бьётся в унисон с его, как её дыхание постепенно выравнивается. — Ещё… — тихо попросил он, голос дрожал от усталости и нежности. — Дай мне ещё немного времени любить тебя.       Он не просил многого. Только её. Только это. Потому что даже в своей сломанности он всё равно был способен любить её так сильно, что это почти убивало его.       И она это знала.       Она всегда знала.