Река и Камень/ 강과 돌

Покои Кана. Рассвет.

      Кан не спал.       Всю ночь он просидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на свои руки. Кровь Чивона он смыл. Тёр до тех пор, пока вода в ведре не стала красной, пока кожа не покраснела и не начала слезать. Но она всё равно чудилась ему. Бурые пятна на ладонях, под ногтями, в каждой складке. Въелась. Навсегда.       В голове была пустота. Только лицо Чивона с умирающими глазами, с кровавым пузырём на губах. И голос, который будет звучать в нём вечно:       «Кан... я... не...»       За дверью раздались шаги. Лязг засова.       — Подъём! — рявкнул стражник. — Завтрак.        Кан не двигался. Аппетита совсем не было.        — Я сказал подъём!       Он медленно поднялся. Тело слушалось плохо, как чужое, как сломанная кукла. Его повели в трапезную.

Трапезная зала. Утро.

      Когда Кан вошёл, зал затих. Все взгляды обратились на него. Но это были не такие взгляды, как раньше. Раньше в них читались страх, любопытство, злорадство. Теперь только ненависть. Чистая, густая, осязаемая.       Он сел на своё место, соседний стул пустовал. Перед Каном поставили тарелку. Он смотрел на еду и не чувствовал голода. Горло саднило так, что каждый глоток воздуха отдавался болью.       Шёпот пополз по залу, как змеиное шипение:       — Это из-за него убили Юнсо...       — Говорят, он сам зарезал Чивона...       — Чудовище...       — Юнсо хоть и был стервой, но не заслужил такой смерти...       Кан молчал. Сжимал ложку так, что костяшки пальцев побелели, а металл начал прогибаться.       Одна из омег, та самая, что была в свите Юнсо, та, которая бросала хлеб на пол, встала и подошла к нему. Смелая. Или глупая. Или просто потерявшая страх после того, как самое страшное уже случилось с её другом.        — Ты доволен? — Голос её дрожал, но в нём звенела сталь. — Из-за тебя погибли двое. Чивон был добр к тебе, а ты его убил. Своими руками. — Она ткнула пальцем в его плечо. — Юнсо был мерзавцем, но не заслужил такой смерти! Его всю ночь пытали, отрезали конечности! Всё королевство слышало, как он кричал! Как умолял о смерти!       Кан не поднимал глаз:       — Отойди.       — Что, страшно? — Голос её сорвался на визг. — Боишься правды? Ты убийца! Ты!       Она не успела договорить.       Кан встал. Медленно, как поднимается из воды утопленник. В его глазах была та самая пустота, которая была страшнее любой ярости, потому что в ней не осталось ничего человеческого.       — Отойди, — повторил он. — Пока я тебе глаза не выколол.       Омега попятилась, но не ушла. Почувствовала поддержку толпы, почувствовала, что за её спиной находились десятки таких же ненавидящих взглядов.       — Ты не имеешь права нам приказывать! — выкрикнула она. — Ты никто! Ты грязь!       Она плюнула ему в лицо.       Тёплая слюна стекла по щеке, повисла на подбородке.       В зале повисла тишина. Абсолютная, мёртвая, звенящая.       Кан спокойно вытер плевок. Как будто ничего не случилось.       И вдруг сорвался с места.       Он схватил девушку за горло.       Пальцы сомкнулись на тонкой шее и сжались. Костяшки побелели. Хрящи жалобно хрустнули.       — Пу... пусти... — прохрипела она, вцепившись в его запястья ногтями. — Тва... рь...       Он не отпускал. Сжимал сильнее. Ещё. Ещё.       Глаза омеги вылезли из орбит, закатились. Лицо посинело. Изо рта потекла слюна.       В зале начался хаос. Кто-то закричал, кто-то бросился к дверям, кто-то упал в обморок. Вбежали четверо стражники с мечами.       — Отпусти её! — заорал старший.        Кан не отпускал. Он взглянул на стражников и вдруг почувствовал что-то странное внутри. Что-то словно шевельнулось, дернулось. Горячая волна поднялась откуда-то из живота, растеклась по рукам, по ногам, заполнила каждую клетку.       Он не понимал, что это. Никогда не чувствовал ничего подобного.       Омега в его руках обмякла. Последний вздох вырвался из её груди вместе с кровавой пеной. Кан разжал пальцы, и она рухнула на пол, как тряпичная кукла, и больше не шевелилась.       Мёртвая.       Стражники бросились на него. Первый стражник замахнулся мечом, но не успел ударить – отлетел к стене, словно его отбросила невидимая рука великана. Кость хрустнула, голова мотнулась, он сполз на пол без сознания.       Второго ждала та же участь. Его швырнуло через весь зал, он врезался в стол, ломая его пополам, и затих.       Третий и четвёртый замерли, не понимая, что происходит.       Кан смотрел на свои руки. Обычные. Ничего не изменилось. Но вокруг него воздух дрожал, словно над костром в летний зной. Стены искажались, плыли, теряли очертания. Пол под ногами будто проваливался в бездну. Ошейник завибрировал, загудел, пытаясь сдержать то, что вырывалось наружу.       Что это? Что с ним происходит?       Стражники поднялись, но не приближались. Смотрели на него с таким ужасом, какой бывает только перед лицом чего-то нечеловеческого.       В дверях стоял император и улыбался.       — Наконец-то, — произнёс он тихо, с наслаждением. — Наконец-то.       Он щёлкнул пальцами.       Из-за его спины выступили маги в серых мантиях, с посохами, с амулетами, с холодными глазами. Они окружили Кана, зашептали заклинания на древнем языке.       Ошейник завибрировал сильнее, шипы глубоко впились в шею. Боль вернула Кана в реальность, выжгла ту странную силу, что копилась внутри. Воздух перестал дрожать. Стены застыли. Сила ушла.       — Схватить его, — приказал император. — Живым. И в мои покои.       Стражники набросились на Кана, скрутили и заломили руки. Он не сопротивлялся. Был слишком слаб, опустошён.       — Отлично, — прошептал император, и в голосе его звучало предвкушение. — Просто отлично.

Покои императора.

      Кана швырнули на кровать лицом вниз. Он попытался вскочить, но чьи-то тяжёлые руки прижали его к матрасу. Холод металла обжёг запястья. Тяжёлые наручники защёлкнулись с мерзким лязгом. Цепи протянули к кольцам в изголовье, приковав руки так широко, что плечи пронзила острая, выворачивающая боль.       — ТВАРИ! — заорал Кан, извиваясь всем телом. — ТВАРИ, Я ВАС ВСЕХ ПОУБИВАЮ!!        Он дёргался, бился, но цепи только глубже впивались в кожу, оставляя кровавые полосы. Положение было беспомощным, он дышал лицом в подушку, задница задранa кверху, ноги хоть и были свободны, но что толку? Он даже перевернуться не мог.       Послышались медленные шаги.       Император обошёл кровать, сел в кресло напротив. В руках держал длинную трубку с изогнутым мундштуком. Он раскуривал её медленно, с наслаждением, глядя на Кана с ленивым интересом кота, играющего с мышью. Дым вился к потолку, таял в полумраке.       В комнате было тихо. Только потрескивал огонь в камине и слышалось тяжёлое, рваное дыхание Кана.       — Я долго ждал этого момента, — произнёс император задумчиво. — Обычно омеги сами приходят ко мне. Ползают, просят, умоляют. С ними скучно. Ты не такой.        Он встал, подошёл к кровати. Сел на край. Матрас прогнулся под его весом, и Кан почувствовал это каждой клеткой своего тела.       Император начал стягивать с него одежду. Медленно, неспешно, словно смакуя каждое движение. Ткань скользила по телу, обнажая кожу, покрытую синяками, ссадинами, запёкшейся кровью.       Сердце Кана забилось чаще. Он знал, что сейчас будет.       — Ты напряжён, — заметил император, проводя рукой по его спине. — Боишься меня? Правильно. Меня нужно бояться.       — Убери руку, — прошипел Кан сквозь зубы.       — Нет, — улыбнулся император.       Он взял поводок, пристёгнутый к ошейнику. Потянул слегка, и шипы чуть впились в шею. Не больно, лишь предупреждая.       — Ты знаешь, зачем я тебя купил? — спросил он. — Не только для удовольствия. Хотя это тоже. Мне нравится смотреть, как ломается твоя гордость. Нравится впитывать твою ненависть. Она такая чистая, горячая.       Он дёрнул поводок сильнее. Шипы вошли глубже. Кан зашипел, сжимая кулаки, чувствуя, как боль в запястьях, сдавленных наручниками, сливается с болью в шее.       — Но ты мой ключ, — продолжал император. — К силе, которой нет ни у кого. Чтобы ключ сработал, его надо смазать. Страданиями. Твоими страданиями.       Он довольно засмеялся.       — Думаешь, я настолько жесток, чтобы мучить невинную омегу просто так? Нет-нет-нет... Мне приходится это делать. И это начинает приносить плоды. — Он наклонился ближе. — Как ты отшвырнул моих стражников… это надо было видеть. Такая мощь. Такая красота.       Он дёрнул поводок. Резко. Сильно.       Кан хрипло закричал, кровь брызнула из-под ошейника, заливая шею, ключицы, пропитывая простыню.       — Так-то лучше, — одобрительно кивнул император. — Кричи. Не стесняйся. Твои крики музыка для ушей.       Он дёргал снова и снова. Ритмично, в такт своим словам:       — Ты... будешь... моим... маленькая... речка...       Каждый рывок сопровождался вспышкой белого света перед глазами.       Боль разрывала горло изнутри, шипы, казалось, вот-вот проткнут трахею, и Кан захлебнётся собственной кровью. Он хрипел, пытался вдохнуть, но ошейник сжимался, не давая воздуха.       Император отпустил поводок.       Кан судорожно хватал ртом воздух, кашлял, изо рта текла слюна, смешанная с кровью. Лёгкие горели огнём.       — Красивое зрелище, — усмехнулся император, наклонился и медленно, с наслаждением слизал кровь с его шеи.       Кан почувствовал его язык – горячий, влажный, чужой. От этого прикосновения Кана чуть не вывернуло наружу. Он закашлялся, забился, пытаясь отползти, но цепи держали крепко.       — Не нравится? — мурлыкнул император. — А мне нравится. Твоя кровь сладкая. Так бы и перегрыз твою шейку.       Он выпрямился и начал медленно раздеваться. Сначала халат упал на пол, потом шёлковая рубашка. Кан слышал шелест ткани, почувствовал, как матрас прогнулся сильнее, когда император лёг сверху.       — Расслабься, — прошептал он ему на ухо. — Чем сильнее ты будешь сопротивляться, тем больнее будет.       — ОТПУСТИ МЕНЯ, БОЛЬНОЙ УБЛЮДОК! — закричал Кан, дёргаясь, пытаясь скинуть его, но цепи держали мёртвой хваткой.       Император лишь рассмеялся.       Он резко толкнул коленом ноги Кана, раздвигая их шире. Кан почувствовал, как твёрдый член упирается ему между ягодиц. Горячий, влажный от слюны или масла. Ему было всё равно. Он не хотел знать.       — Считай до трёх, — голос императора звучал с придыханием, с наслаждением. — Один...       — НЕТ!       — Два...       — ПОШЁЛ ПРОЧЬ!       Кан сжался всем телом, пытаясь закрыться, но цепи не давали даже пошевелиться.       — Три.       Толчок. Грубый, но в то же время плавный. Член вошёл полностью, до самого основания, до упора. Кану показалось, что он достал до желудка. К горлу подкатил ком, рот наполнился горечью.       Он хрипло закричал, задыхаясь. Император лишь сильнее сжал его ягодицы, резко прижимая к своему паху. Боль пронзила Кана насквозь от копчика до затылка, от позвоночника до кончиков пальцев. Ему казалось, что его разрывают пополам. Без подготовки, без жалости, просто врываются внутрь, раздирая плоть.       — Боги... — выдохнул император, и в голосе его послышалось удивление. — Ты девственник? Как туго...       Он замер внутри, давая Кану привыкнуть. Но привыкнуть к такому было невозможно. Кан чувствовал каждую пульсацию чужого члена, каждую складочку, каждое движение крови в сосудах. Его тошнило, выворачивало, но желудок был пуст. Организм предательски начал вырабатывать смазку, чтобы не порваться совсем.       — Тебе так нравится, когда я груб, — усмехнулся император.       Он начал двигаться.       Сначала медленно, будто дразня самого себя. Вытаскивал почти полностью, наблюдая, как тугие складки обхватывают головку при выходе, и снова медленно входил, наслаждаясь каждым миллиметром.       Кан выл в подушку, вцепившись зубами в ткань. Слёзы текли по лицу, смешиваясь со слюной, заливая подушку.        Император набирал темп. Толчки становились быстрее, жёстче, глубже. Каждое движение – будто новый взрыв боли. Кан чувствовал, как что-то рвётся внутри, как по ногам течёт что-то горячее. Кровь или смазка, а может, все вместе.       Император дёрнул за поводок, заставляя Кана выгнуться сильнее. Шипы снова впились в шею, добавляя новую боль к уже существующей. Кан хрипел, не в силах даже закричать, горло было пережато.       — Смотри на меня, — приказал император, хватая его за волосы, задирая голову, поворачивая к себе. — Смотри на меня, пока я тебя трахаю.       Кан видел его раскрасневшееся, потное лицо, с безумным блеском в глазах. Император улыбался. Улыбался, пока трахал его в кровь.       — Запомни моё лицо, — прошептал он. — Запомни этот момент. Ты сейчас принадлежишь мне полностью. Тело, душа, каждая твоя клетка.       Он отпустил его волосы, и Кан снова рухнул лицом в подушку.       Император продолжал. Долго. Очень долго. Иногда останавливался, чтобы перевести дух, погладить Кана по спине, прошептать какую-то гадость на ухо. А потом снова начинал.       Кан потерял счёт времени. Минуты? Часы? Вечность? Он не знал. Он просто лежал и позволял делать с собой что угодно. Сознание то уплывало куда-то в темноту, то возвращалось от очередного особо сильного толчка.       В какой-то момент император сменил позу. Отстегнул одну цепь, перевернул Кана на спину, снова пристегнул. Теперь Кан видел всё. Видел потолок, камин, императора сверху.       — Так лучше, — улыбнулся тот. — Хочу видеть твои глаза, речка.       Он вошёл снова. Медленно, глубоко, наслаждаясь каждой болезненной эмоцией на лице Кана.       Теперь Кан видел своё тело, видел, как между ног всё было в крови, видел, как член императора исчезал в нём. Видел и не мог ничего сделать.       — Ты плачешь? — удивился император. — Как трогательно.       Кан не плакал. Из глаз просто непроизвольно текли слёзы, как слюна, как кровь. Организм сдавался, даже если дух ещё держался.       — Не бойся, — прошептал император. — Я почти закончил.       Он ускорился. Задышал тяжело, хрипло. Толчки стали судорожными, беспорядочными.       Последний толчок. Глубокий, до упора. Кан почувствовал, как внутри разливается огонь. Император кончил. Долго, толчками, заливая его изнутри.       Потом замер. Лежал сверху, тяжёлый, потный, улыбающийся той пустой улыбкой, от которой леденела душа.       Кан прошептал в пустоту:       — Я убью тебя...       Император приник к самому его уху:       — Обязательно. Но не сегодня.       Он вышел. Кан почувствовал, как из него вытекает что-то тёплое и липкое. Стыд ударил сильнее боли.       Император встал, накинул халат, сел в кресло у камина. Закурил трубку. Смотрел на Кана с довольной улыбкой.       — Отдохни, — бросил он. — Утром продолжим.       — Отдохнуть с цепями на руках? — Голос Кана был хриплым, сломанным. — У меня всё уже затекло.       Он пытался дерзить, надеялся, что император отстегнёт его, и тогда... тогда он вцепится ему в глотку. Вот была бы потеха – император сдох голый в собственной постели.       — Я бы отстегнул тебя, — усмехнулся тот, словно читая его мысли. — Но боюсь, у тебя ещё остались силы на сопротивление.       Он не уходил. Сидел и смотрел. Наслаждался зрелищем.       Кан лежал прикованный, разорванный, в луже собственной крови и чужой спермы. Смотрел в потолок и не видел ничего.       В голове пульсировала одна мысль:       Я жив.        Потому что только это сейчас имело значение.

Рассвет.

      Император наконец ушёл. Лекари сказали, что продолжать нельзя, Кан мог не выдержать.       Пришли слуги, молча, быстро отмыли Кана, сменили простыни, смазали раны вонючей мазью. Он позволял делать с собой всё, как кукла, как вещь, как пустая оболочка.       Потом его унесли обратно в покои. Бросили на кровать. Дверь закрылась.       Кан лежал и смотрел в потолок уже здесь, в своей комнате. Тело болело так, что невозможно было пошевелиться. Внутри всё саднило, горело, пульсировало болью. На шее запеклась кровь.       В коридоре было тихо. Только где-то далеко слышались шаги — равномерные, спокойные, чужие.       Кан закрыл глаза.       И впервые за много лет заплакал по-настоящему. Беззвучно, не разжимая губ. Просто слёзы текли по вискам, впитывались в подушку, смешивались с засохшей кровью.       Он плакал не от боли, а от бессилия. От того, что впервые в жизни ничего не мог сделать. Но где-то глубоко внутри, в самой тёмной глубине, тлел уголёк. Маленький, почти погасший, залитый слезами и кровью.       Уголёк ненависти.       Он не погаснет. Он будет разгораться. Каждую ночь, каждую пытку, каждое унижение.       Пока не превратится в пожар.