Потому что в кузнице не было гвоздя

— Не спорь, — голос у пани Анежки мягкий и нежный. Как шёлковый шарф вьётся, обнимает, сжимает собеседнику горло, затягиваясь резким рывком, — ты женишься на Агнешке. Эта свадьба — дело решённое. — На ней должен был жениться Генрих, — Гинек сипит, с трудом проталкивая слова через сорванное горло, — я женюсь на Анне. Вы, маменька, меня не можете заставить. Я теперь единственный ваш сын и наследник славного имени панов из Евшовиц и Кунштата. Пани Анежка, почти вышедшая за дверь, разворачивается резко — словно змея делает рывок — и подходит к кровати. — Ты недоразумение! — шипит она. — Почему умер Генрих, а не ты?! Закрой рот! Сопляк! Пока ещё панский союз не утвердил тебя наследником, а значит, решение принимаю я! Пани вылетает из комнаты, оставляя Гинека в полутёмном помещении в совершеннейшем одиночестве. Он смеётся истерически, сбиваясь на кашель и хрипы, а после так же нервно, но совершенно беззвучно рыдает. О том, что он ошибка природы и божественное наказание, Гинек узнал, наверное, даже раньше, чем понял, кем эта красивая, но жестокая пани ему приходится. Иногда ему кажется, что даже раньше, чем ходить научился. Это не то чтобы его обижало: поначалу он не понимал, как любой из детей, отчего только Генриха обнимают и целуют перед сном. Почему у брата отдельные комнаты и добротная, яркая одежда, а Гинек спит на сундуке в покоях отца, донашивает чуть ли не за прислугой и к гостям не выходит никогда. Потом узнал: о том, что у пани Анежки и пана Сеземы двое детей, за пределами Евшовиц не говорят. Мать стыдилась и ненавидела младшего из сыновей. Генрих умён, одарён и в науках, и в боевых навыках. Они с Гинеком не были идентичными близнецами, не были даже отдалённо похожими. Гинек, по словам пани Анежки, вылитый отец — только хуже. Он тощий, нескладный, некрасивый. Ему нужно много времени, чтобы разобраться с языками, счётом или историей. А вот сражается он как демон из преисподней: Гинек быстрый, решительный, с отличным глазомером и невероятной выносливостью. Мать хочет сдать его в монастырь, отец против, конечно, — утешая маленького Гинека вечерами, рассказывает ему о Праге, об университете, о возможности жить при дворе короля и стать его доверенным рыцарем. — Ко двору? Эту тварь?! Через мой труп! — Пани за закрытыми дверями спорит с мужем, да вот только кричит так, что слышно её даже в коридорах. У Гинека трясутся губы, ему всего пять, и он совершенно не понимает, чем заслужил такое. Почему мама так говорит о нём? — Привет, хочешь яблоко? — Девчонка, выскочившая из-за угла, улыбается ему широко, демонстрируя дыру на месте двух передних зубов. Её доброжелательность бьёт по голове, как пыльный мешок. — Я Ани, а ты? — Я урод, — Гинек шмыгает носом и берёт тёплое яблоко из липкой девичьей ладошки, — но папа зовёт меня Гинзе. Ани кивает и утаскивает его на кухню, там тепло и женщины добрые, совсем не похожие на пани Анежку. Они дают Гинеку пирог с чем-то зелёным и сладким. Он никогда ничего такого вкусного не ел. И так удивительно ему, что, когда пирог заканчивается, Гинек получает не оплеуху за то, что обжора, а добавку. Кухарки треплют его по волосам и причитают: дескать, совсем панич заморенный и бледный. Ани болтает без остановки: о собаке конюха, которая родила щенков; о злобном гусе у пруда; о своем младшем брате — совсем бесполезном, он только плачет и ест. Гинеку кажется, что он попал в рай, как его на службах церковных описывают. Он сбегает в кухню при малейшей возможности, а после вместе с Ани сбегает и из замка. Гуси действительно жуткие гады, так щиплются больно! А щенки смешные и пахнут чем-то тёплым и сладким, от вида их шелковистых ушей, мокрых носов и надутых животов почему-то щекочет глаза и в носу свербит противно. На брата посмотреть их не пускают, конечно. Ну и не очень-то хотелось, они ещё с улицы слышали, как он противно кричит. Гинек учит Ани махать мечом и читать, а она его — разбирать травы, зашивать вещи и быть человеком. Это самое сложное, оказывается: не стать тем, кем пани Анежка его каждый день называет, — скотом, тварью, уродом. Ани тоже зовёт его «Гинзе», как папа, и ещё смешным «Гинешек» — это ужасно нелепо и так приятно, что он шмыгает носом, услышав такое обращение впервые. А кроме того, она зовёт его другом, восхищённо слушает истории из скучных книжек и показывает, чем девочки отличаются от мальчиков. Ани самая лучшая в мире — вот бы она была его братом, а не этот дурак Генрих! Гинеку удаётся скрывать своё общение с совершенно неподходящей компанией почти десять лет. Не то чтобы он был так хорош в скрытности, до него просто никому нет дела. Как, впрочем, и до дочки мыльщицы: законного отца у Ани нет, а кандидатов на незаконные — половина замка. Может, она и вправду его сестра? Нет, чушь, Ани для этого слишком красивая. Гинек давно уже не ждёт любви от пани Анежки, защиты от отца или дружбы от Генриха. Зачем? Ему вполне хватает доброты и участия кухарок, дружеских тычков Ани, а постоять за себя он может и сам. Но внезапно оказывается, что защищать-то надо других! Гинек мчится по коридорам замка, ругаясь и богохульствуя: чёртова гордячка, что ей стоило раньше сказать?! Почему он от кухонной прислуги узнаёт, что сука Генрих обижает Ани?! — Ах ты дрянь! Ты драться будешь?! — голос брата дрожит от бешенства. — Я твой пан, захочу — так прямо здесь тебя трахну! Ты ничто, шлюха, как твоя мать! — Тебе Гинзе меч в жопу засунет и провернёт пару раз! — Ани тоже в бешенстве, судя по тому, как она выплёвывает слова. Гинек вылетает из-за поворота и успевает сбить Генриха с ног как раз в тот момент, когда тот замахивается на Ани. Они катятся по полу, Гинек бьёт брата по роже раз, другой, третий. Тот сначала ругается, потом шипит, а после скулит: «Перестань, Гинек, хватит», — слабак! — Мы поженимся, — Гинек притаскивает Ани прямо к отцу в кабинет, — завтра. Тот вскидывает брови недоуменно: — К чему такая спешка? Пани в тягости? Ани заливается краской и мотает головой, её смешные кудряшки вздрагивают от каждого движения. — Ну тогда не завтра. А как положено — по осени. Ты всё же не углежог, нужно подготовиться. — Пан Сезема спокоен, словно не его сын только что объявил о желании жениться на безродной девке. — Да и пани нужно сшить платье. Я приглашу портных и позабочусь о подарках. Гинек с Ани кивают вразнобой и, выйдя за дверь, смеются скорее нервно, чем весело. Свадьба кажется чем-то страшно далёким и одновременно с этим совершенно неизбежным, как второе пришествие. Сколько раз потом, разметавшись в бреду, Гинек жалел, что не настоял на своём: ну и что с того, что не углежог, — надо было не к отцу идти, а сразу к священнику. Не посмел бы тот паничу отказать. А теперь Гинек умрёт и Ани останется совсем одна, беззащитная и беспомощная! Первым заболел Генрих. Пани Анежка дежурила у его кровати: сидела без сна и даже поесть забывала, всё ждала лекарей из Брно. Однажды только оставила любимого сына, ушла в часовню молиться о его исцелении. Молитва не помогла, Генрих умер в одиночестве, а пани Анежка выла над остывшим телом старшего сына и отказывалась передать его могильщику для похорон. Следующим слёг Гинек, к нему приходил только отец, и то недолго: оспа добралась и до него. Гинек плохо помнил следующие недели: только боль — постоянную и каждый раз новую; вонь от испачканных простыней и лопающихся гнойников; жажду и голод, но при этом полную невозможность протолкнуть хоть что-то через опухшее горло. — Лекари сказали, ты не… О господи! — Ани стоит на пороге комнаты, и, кажется, её стошнит сейчас. — Гинзе! Дверь хлопает, отсекая звуки из коридора, а он снова остаётся в тишине и темноте. Ненадолго. Ани притаскивает прачек и поломоек: они все вместе моют и переодевают Гинека, а после переносят в покои отца. Тот не пережил болезнь. Пани Анежка к выжившему сыну не приходит ни разу. Гинек этому рад: он всё ещё очень слаб и даже ходит с трудом, но слуги в замке уже гораздо любезнее и доброжелательнее к нему относятся. Поэтому об идее женить его на невесте брата Гинек узнаёт заранее. Ну уж хрен. Он, может, и не любит Ани как женщину, но он дал ей слово! Из замка они сбегают через три дня. Пусть пани Анежка сама разбирается с долгами, кредиторами и покинутыми невестами. Гинека и Ани ждет Прага! Город огромный, невероятный просто! Гинек теряется от шума, гомона и вони. А вот Ани словно домой вернулась: её, как палый лист в ручье, несёт толпой, но именно туда, куда ей хочется. На главной площади балаган с медведем, жонглёрами и глотателем огня. Гинек замирает, уставившись в упор на метателя ножей. Светловолосый мальчишка — наверное, его ровесник — швыряет кинжалы в деревянную мишень с такой скоростью, что разглядеть его движения невозможно. — Панич интересуется бедными менестрелями? — от хриплого голоса за спиной Гинек подпрыгивает и оборачивается. — Не пожалейте грошей, и мы откроем вам все наши секреты. Мужчина, стоящий позади него, высок и, судя по бугрящимся на руках мышцам, очень силён. А ещё у него совершенно невероятные глаза, синие настолько, что небо на их фоне кажется тусклым. — У меня ничего нет, — Гинек не видит смысла врать, он нищ как церковная мышь, — простите. Мужчина смотрит внимательно, и что-то меняется в его лице. Он вздыхает мученически. — Панич сбежал от строгих родителей? Мало денег на расходы получал и решил поискать лучшую долю, мальчишка? Возвращайся к мамке, там теплее и безопаснее. То, что случается дальше, ничем иным, кроме как безумием, не объяснить: Гинек бросается на мужика резко, сбивает с ног и даже успевает ударить пару раз, пока его не оттаскивают. Ани причитает, мужик в костюме медведя смеётся, метатель ножей лопочет что-то непонятное совершенно. После они сидят с менестрелями у костра, и Гинек пытается быть гордым и молчаливым, но, выпив третью кружку неведомого адского пойла, рассказывает всё. Вообще всё. Даже то, как прокрался, ещё здоровый, в комнату к Генриху и, положив тому на лицо подушку, держал, пока тот не затих. Не собирался Гинек ему забывать брошенного после новостей о свадьбе обещания: что Ани под венец-то, может, и пойдёт с Гинеком, да только Генрих успеет от неё всё получить, что пожелает, — не добром, так силой. Мускулистый мужик — зовут его Ян, но все отчего-то кличут Жижкой — вздыхает. — Чего умеешь-то? Кроме как на латыни материться? Гинек отбирает у пьянющего вусмерть медведистого мужика арбалет и расстреливает ближайшее дерево, навскидку сбивая тупых и жирных ворон. — Ладно, с нами поедете. Ты, девка, — Жижка кивает Ани, — с Катериной пока поживешь. Дрессировщица, роскошная дама в ярко-синем платье, подмигивает Ани и уводит её в одну из повозок. — А ты, бесноватый, вон — к Лешеку и Яношу. Вам, идиотам, лучше держаться вместе. Гинек крутит головой, пытаясь сообразить, о ком речь, и понимает, что жизнь его земная окончилась, так и не начавшись. От костра встаёт ангел, метавший ножи на площади: у него светлые, собранные в хвост волосы, прозрачно-серые глаза — и губы, от которых невозможно оторвать взгляд. — Hej, Rudowłos, jestem Les. Strzelasz zajebiście dobrze. Możesz mnie nauczyć? Гинек кивает заворожённо, не понимая ни слова. Лешек хватает его за руку, и всё прошлое, настоящее и будущее осыпается прахом. Ничто уже не имеет значения, кроме тёплых сильных пальцев, сжимающих его ладонь. Лесь волочет его за собой через лагерь, болтая о какой-то ерунде, и широким жестом указывает на одну из повозок. Так это что… им там вместе, что ли, спать?! Гинек готов провалиться сквозь землю прямо сейчас. А Лешек словно нарочно прижимается сзади и шепчет что-то Гинеку на ухо, почти касаясь его губами: — Janos chrapie jak niedźwiedź. Włóżmy mu żabę w spodnie na noc, to będzie niezła zabawa!