Пепел семьи Блэк

Глава 1

Тайна дома Блэк…

      Юноша с угольно-черными кудрями распластался на холодной земле, не подавая признаков жизни. Удар, обрушившийся на него, затмил сознание, но боль — острая, выворачивающая кости — по-прежнему пронзала каждую клетку его тела. Однако эта физическая агония была ничем по сравнению с пламенем, что бушевало в его груди. Предательство. Смерть. Сознание отказывалось принимать реальность происходящего, отказывалось верить, что этот кошмар настиг его.       Он понимал: счет идет на минуты. Еще немного — и его жизнь либо оборвется, либо изменится до неузнаваемости, превратившись в тень самого себя. Но сдаваться было нельзя. Времени не оставалось, и если он сам уже не в силах защитить тех, кого любил больше жизни, он обязан сделать все возможное для их спасения.       Голова юноши чуть повернулась вправо. Взгляд застилала пелена боли, но слух уловил мерзкое царапанье когтей — твари приближались. Идея, которая созрела в его голове, было последним, на что он мог решиться. Мысль об этом шаге обжигала ужасом, но в глубине души он понимал: иного выхода нет. Оставалось лишь надеется на милость той, к кому он собирался воззвать. Собрав остатки сил, он сделал глубокий вдох и крикнул:       — Кикимер! — крик его прозвучал не громче шипения, но этого оказалось достаточно. Минута ожидания показалась вечностью, прежде чем раздался знакомый хлопок.       — Молодой господин звал Кикимера, — раздался этот одновременно родной и омерзительный скрипучий голос старого домовика. Юноша отогнал прочь все мысли о самом существе, сосредоточившись на главном.       — Чаринг-Кросс-роуд, 13, Кикимер… Позаботься о них, — слова давались с неимоверным трудом, раны ныли сильнее прежнего.       — Молодой господин приказывает Кикимеру, — донеслось в ответ. Сквозь пелену, застилавшую глаза, он видел лишь очертания сгорбленной фигуры, которая нервно заламывала руки, озираясь по сторонам. В голосе эльфа сквозило сомнение, фраза повисла в воздухе, балансируя между вопросом и утверждением.       — Да, это приказ, — рявкнул юноша, от бессилия зажмурившись. — Торопись, Кикимер… Прошу… Эти слова стали последними, прежде чем его разум погрузился в беспросветную тьму. Они пришли за ним. Площадь Гриммо, 12       За окном стояла глубокая ночь. В комнате, заваленной старыми газетами, горела лишь одна-единственная свеча на письменном столе. С первой полосы верхней газеты, словно живой, рвался наружу побитый, перепачканный юноша в полосатой рубашке отчаянно кричал, сжимая в руках табличку с номером.       Женщина, чьей осанке когда-то могли бы позавидовать миллионы, сейчас сидела сгорбленная, точно вопросительный знак. Волосы, всегда стянутые в тугой безупречный пучок, тяжёлыми чёрными волнами с обильной проседью падали на плечи. Кожа посерела и осунулась, морщины избороздили лицо глубокими складками, а руки сделались похожи на две варёные куриные лапки.       Но страшнее всего были глаза. Тёмные, когда-то полные силы, ледяной ярости и непреклонной власти — они потухли. В них не блестели слёзы. В них зияла лишь всепоглощающая, выжженная пустота.       Вальбурга Блэк была сломлена. Один сын пропал без вести. Её гордость, истинный Блэк! И пусть материнское сердце отказывалось это принимать — холодный разум, всегда отличавший её род, твердил: они больше никогда не увидятся. Затем ушёл муж. Оставил её одну в этом бесконечном водовороте горя и скорби.       Маленьким, трепетным проблеском надежды теплился старший сын. Наследник, который всю жизнь умудрялся разочаровывать мать. Но он был её сыном! Первенцем! Она готова была переступить через гордость, позволить ему вернуться, дать шанс… И надо же было этому несносному мальчишке вновь доказать, что она была права в своих худших опасениях. Умудриться опозорить семью ТАК! Столь чудовищно, что разум отказывался постигать! И теперь она потеряла и старшего — навсегда, на долгие годы заточения в Азкабане.       Она осталась одна в этом огромном, холодном особняке. И всё, что ей оставалось — сокрушаться о том, во что превратился её Великий дом. От былого величия осталась лишь старая ведьма, потихоньку сходящая с ума в тишине пустых комнат.       Уже несколько дней она не вставала с постели, неотрывно глядя в потолок. К еде, которую Кикимер исправно оставлял у кровати, ведьма притрагивалась лишь тогда, когда желудок сводило от боли. Сделав несколько глотков или раскрошив кусочек хлеба, она вновь отворачивалась к стене и проваливалась в забытье. Мысли её текли тяжело, будто свинец, — она думала о том, что делать дальше, винила всех вокруг в обрушившихся на неё бедах и тихо плакала в подушку, чтобы никто не слышал.       Она скорбела по Регулусу. Её мальчик, её гордость, её тихая радость — исчез навсегда, и материнское сердце разрывалось от этой мысли. Но среди чёрной тоски назойливой занозой зудила другая: а как там Сириус? Там, в этой промозглой каменной клетке, где царит вечный мрак и сырость, где дементоры высасывают из человека всё светлое? Его наверняка пытают, думала она. Или морят голодом, или со временем он сам превратится в тень, потеряв рассудок. И самое страшное — Вальбурга не могла понять, как этот мальчишка, с его дурацкой верой в добро, с его бесконечной борьбой против Пожирателей смерти, оказался по ту же сторону решётки, что и они? Как можно было предать одного друга, и убить другого? Тех, из-за кого он сбежал из дома. Тех, ради кого он был готов перечеркнуть собственную семью, растоптать имя Блэков, пойти против крови, что текла в его жилах. Ответа не было. Была только пустота и тишина, нарушаемая лишь редкими всхлипами.       Но мысль эта, назойливой мухой, жужжала в голове, не давая покоя. Не мог её непутёвый сын совершить такое! И тут её словно молнией пронзило: а что, если его подставили? Он же такой глупый, наивный мальчишка! Ну конечно, так оно и было! Осознание вспыхнуло в груди болезненной надеждой. Она сможет ему помочь! Нанять лучших адвокатов, поручиться за него, внести залог, доказать всем, что он невиновен. А взамен… взамен он вернётся домой. Вернётся и наконец-то станет тем, кем должен был стать с самого рождения — достойным наследником древнего рода.       От этих мыслей кровь вскипела, вливая в обессиленное тело подобие жизни. Вальбургарывком приподнялась с постели — и в ту же секунду в глазах потемнело от резкого прилива слабости. Стены качнулись, но она удержалась, вцепившись в край кровати.       — Кикимер! — позвала Вальбурга домовика, но в ответ — тишина. Ни привычного хлопка, ни шаркающих шагов. — Кикимер, Мерлин тебя подери! — рявкнула она громче.       Хлопок всё же раздался, и комнату мгновенно заполонил тяжёлый запах — застарелой грязи, пота, немощи и старости. Острый нос ведьмы брезгливо сморщился. Кикимер копошился где-то с другой стороны её кровати, стараясь не попадаться на глаза.       — Где тебя носит?! — хриплый, злой голос хозяйки хлестнул его, точно плеть. — В доме беспорядок, твоя госпожа страдает, а ты шляешься неизвестно где!       Вальбурга уже замахнулась, готовая наказать нерадивого слугу, как вдруг взгляд её упал на его руки. К своей груди, судорожно прижимая, словно самое дорогое сокровище на свете, Кикимер держал небольшой шёлковый свёрток.       — Что это за мусор ты притащил? — раздражению её не было предела.       — Госпожа… Кикимер очень виноват, — заскрипел домовик, и этот его вечно склизкий, заискивающий голос лишь подлил масла в огонь. — Кикимер не хотел скрывать… Кикимер не знал, как сказать… Госпоже было так плохо…       — Что ты там бормочешь?! Говори чётко!       — Молодой господин позвал в последний раз Кикимера… — домовик заикался, пятясь и ещё крепче прижимая к себе свёрток. — У Кикимера не было выбора! Кикимер должен был защищать малыша! У Кикимера был приказ!.. Госпожа, прошу, не гневайтесь!       — Это… ребёнок? — чёрные брови Вальбурги взлетели вверх, глаза округлились до размеров золотого галлеона.       — Да, госпожа, — еле слышно подтвердил Кикимер и, повинуясь безмолвному приказу, протянул свёрток хозяйке.       В нём и правда тихо посапывал младенец, безмятежно посасывая большой палец. Короткие тёмные, как смоль, волосы сильно контрастировали с фарфоровой кожей, которая в дрожащем свете одинокой свечи отливала фарфоровой белизной и блеском. Верный признак фейского молока — ребёнка кормили кормилицы из числа волшебного народца.       Пока Вальбурга, не веря своим глазам, рассматривала это маленькое чудо, Кикимерторопливо, захлёбываясь словами, поведал свою историю. Как Молодой Господин призвал его, как отправил по адресу на Чаринг-Кросс-роуд, велев защищать жителей той квартиры. Как встретила его обессиленная после тяжёлых родов девушка и как она умерла, едва услышав весть о судьбе Молодого Господина. Кикимер не утаил ничего. Рассказал и о том, как вскоре за телом девушки явился какой-то мужчина, и как он, верный приказу, спрятал ребёнка и все вещи, что могли бы выдать его происхождение.       — Кикимер боялся… — голос старого эльфа дрожал. — Кикимер переживал за госпожу… О, моя бедная госпожа, сколько вам пришлось пережить… Как я мог просто явиться к вам с такими новостями…       — Но сейчас же явился! — проворчала Вальбурга, но в голосе её уже не было прежней злости.       Она думала, что ничто больше не сможет её удивить. Но это дитя на руках у домовика ошарашило её до глубины души. Вальбурганапрочь забыла, зачем вообще звала Кикимера. Мысли лихорадочно заметались, кружась только вокруг этого шёлкового свёртка. Вот оно. То, о чём она думала все эти изнурительные недели. Что станется с её домом? Ответ на этот мучительный вопрос лежал сейчас на руках у Кикимера.       Но где-то на задворках сознания, тихо, но настойчиво, зазудел другой голос. Голос крови. Голос вековых предрассудков. А что, если полукровка? Что, если  её сын, посмел связаться с магловской грязью? Опозорить род? Она не могла позволить себе такого позора. Легче было бы выпить яду.       — Мальчик? — голос её прозвучал отрывисто и резко. Она отвернулась, зажмурилась и до хруста сцепила пальцы, сжимая их в неистовой, почти молитвенной надежде.       — Девочка, моя госпожа… — прошелестел в ответ дрожащий голос Кикимера.       Вальбургу словно окатили ледяной водой. Сердце на миг остановилось, а затем забилось в бессильной ярости. Жизнь определённо издевалась над ней. Мальчик… на его кровь она ещё могла бы закрыть глаза. Внушила бы себе, что он связался с чистокровной волшебницей. Убедила бы всех, что у них родился ребёнок. Наследник великого дома Блэк. Она бы заставила поверить в это каждую ведьму и каждого волшебника в Британии! Этот ребёнок рос бы в достатке и почёте под её крылом, чтобы после стать главой семьи.       Но девочка… Девочка в любом случае выйдет замуж. А если, упаси Мерлин, за магла или грязнокровку?! Её дому тогда точно конец. Да ещё с каким позором! О них и так говорят все кому не лень. А тут такое. Даже если мать была чистокровной, даже если девчонка выйдет за чистокровного волшебника — она уйдёт в его дом. Уйдёт, оставив родовое гнездо пустым. А у аристократов редко рождается больше двух детей, тем более мальчиков. Зачем ей эта обуза? Этот живой укор?       — Убери с глаз долой. И чтобы я больше этого не видела! — бросила она, махнув рукой, словно отрезая.       Кикимер с тихим хлопком исчез, унося с собой шёлковый свёрток и ту хрупкую надежду, что на миг блеснула в глазах старой ведьмы. Комната вновь погрузилась в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием свечи да тяжёлым дыханием женщины, оставшейся наедине со своей болью и пустотой.