Любовь в эпоху перестройки

Чёрная «Волга» остановилась у подъезда элитной девятиэтажки в районе новостроек. Алиса всю дорогу молчала, вцепившись в сумочку так, что побелели костяшки пальцев. Сергей Петрович Нечаев, её отец, тоже молчал, но это молчание было тяжелее любых криков. В лифте он так и не проронил ни слова. Только когда захлопнулась дверь их просторной трёхкомнатной квартиры с импортной стенкой, чешским сервизом в серванте и огромным ковром на стене, он наконец повернулся к дочери. — Садись, — коротко бросил он, кивая на диван. Алиса села, готовая к самому худшему. Отец был человеком жёстким, партийным, с принципами, выработанными годами работы в горкоме. Она ждала, что сейчас он начнёт кричать о позоре, о том, что она опозорила его фамилию, о том, что ей нельзя больше выходить из дома. Вместо этого Сергей Петрович сел напротив, устало потёр переносицу и сказал совершенно неожиданное: — Ты цела? — Что? — растерялась Алиса. — Я спрашиваю: ты цела? Не поцарапало? Не ударило? Эти... отморозки... они к тебе приставали? — с тревогой в голосе уточнил отец. — Нет, пап, — Алиса мотнула головой, чувствуя, как к горлу подступают слёзы облегчения. — Я с Асокой была, мы танцевали, а потом они провожали нас... ну, Артур, Асока, Энакин... А когда я уже пошла к остановке, эти напали... — Видел я их, — жёстко сказал Нечаев. — В участке мельком глянул, пока тебя ждал. Морды ещё те. Саратовские гастролёры, говорят. Убийцы, лет всего ничего, а уже конченые, мажоры, что с них взять, пороли мало. — он сжал кулаки, и Алиса вдруг увидела, что отец не просто зол, он в ярости. Но ярость эта направлена не на неё. — И таких мразей до сих пор по стране ловят? Почему их раньше не взяли? Где милиция смотрела? А если бы они не на парня с его друзьями нарвались, а на тебя? На девчонок беззащитных? — Пап, там Энакин... — начала Алиса. — Знаю я твоего Энакина, — перебил Нечаев. — Видел его. В крови всего, рука прострелена, а стоит, зубы сцепил, и этих уродов держит, пока менты не подоспели. Парень, говорят, из неблагополучных, мать одна тянет, в ПТУ учился, да выгнали за драку... А геройством таким не каждый из моих выучеников-отличников похвастаться может. Он встал, прошёлся по комнате, заложив руки за спину. — Завтра же позвоню в горисполком, в облоно. Пусть разберутся, почему такого парня выперли из училища. И в ПТУ это самое позвоню, директору. Если надо — в министерство напишу. Таких людей, Алиса, беречь надо, а не по тюрьмам развозить. Я на съезде партии этот вопрос подниму, если понадобится. Допустили, понимаешь, разгул преступности... — пустился в объяснения мужчина, всерьез намереваясь все это сделать. Алиса смотрела на отца во все глаза. Она никогда не видела его таким. Обычно сдержанный, сухой, он вдруг превратился в разъярённого льва, защищающего не только свою дочь, но и какого-то незнакомого парня, которого видел мельком в отделении. — Пап... — тихо сказала она. — Асока мой друг. И Энакин теперь тоже друг. И Артур. Ты их не тронешь? — Трону? — Нечаев резко обернулся. — Да я их в пример ставить буду! Друзья у тебя хорошие, Алиса. Правильные. Не чета этим... — он махнул рукой в сторону окна, за которым, видимо, представлялись ему те самые саратовские гастролёры. — Ты с ними дружи, поняла? И в обиду не давай. Если что — сразу мне говори. — Хорошо, пап, — кивнула Алиса, чувствуя, как отступает страх. Сергей Петрович снова сел, на этот раз в кресло рядом с диваном, и вдруг улыбнулся — устало, но тепло. — А знаешь что, дочка? — сказал он. — Я ведь тебе на день рождения хотел сюрприз сделать. Думал, может, магнитофон новый импортный, или поездку куда... А теперь вижу — не то. — Не то? — удивилась Алиса. — Не то, — твёрдо сказал отец. — Таким людям, как твои друзья, не магнитофоны нужны. Им нужна поддержка. И возможность себя показать. Он достал из внутреннего кармана пиджака записную книжку, раскрыл, полистал: — В Москве, в июле, фестиваль молодёжи и студентов. Всесоюзный, нет — всемирный! Со всего света понаедут. Я по линии горкома могу путёвки выбить. Не одну — несколько. Для тебя, для твоей Асоки, для этого героя Энакина, для Артура вашего... Сколько человек? Вы до конца недели определитесь, кто ехать хочет, и скажете мне. Я оформлю. Алиса ахнула: — Пап... ты серьёзно? — Серьёзнее некуда, — Нечаев захлопнул книжку. — Пусть едут, смотрят, как мир живёт. А то сидят тут, в своей провинции, и думают, что жизнь только такая и есть. Увидят, что и за границей люди не лучше, а может, и хуже. Иностранцы, говорят, вообще чудные. Но фестиваль — это праздник. Это дружба. Это наша гордость. Пусть знают наших героев. Алиса вскочила с дивана и бросилась отцу на шею: — Пап, ты самый лучший! — Ну-ну, — проворчал Сергей Петрович, но по глазам было видно — доволен. — Только уговор: до конца недели список. И чтобы без глупостей. Если кто-то не захочет — не неволим. — Захотят! — уверенно сказала Алиса. — Я их уговорю. — Уговаривать не надо, — поправил отец. — Надо, чтобы сами захотели. А не захотят — их право. Но ты скажи: от меня лично, от товарища Нечаева, благодарность за то, что мою дочь в обиду не дали. И путёвки эти — тоже благодарность. Не от горкома, от меня. Он встал, подошёл к окну. Над городом поднималось солнце, разгоняя утреннюю серость. — Таких мразей, как эти саратовские, надо было раньше ловить, — сказал он, глядя вдаль. — Сколько они горя людям принесли, пока по стране мотались... Инкассаторов убили, машину угнали... А парень этот, простой, из рабочей семьи, взял и остановил. Не испугался. Вот она, настоящая советская молодёжь. Не то что некоторые... — он покосился на дочь, но без злости, скорее с иронией. — Ладно, иди спать. Утро уже. Разговор продолжим вечером. Алиса пошла в свою комнату, но уснуть не могла долго. В голове крутились события этой безумной ночи: дискотека, танцы с Асокой и Энакином, шутки Артура, потом этот ужас во дворе, выстрел, кровь на руке Энакина, милиция... И вдруг — фестиваль. Москва. Иностранцы. Друзья рядом. «Энакин, Асока, Артур... — считала она мысленно. — Четверо. Нет, пятеро, если Зеебоза взять. Или он не захочет? Надо спросить...» За окном уже совсем рассвело, где-то за стенкой отец разговаривал по телефону — сухо, официально, видимо, уже начал звонить по своим каналам. — Да, товарищ первый... инцидент у ДК... моя дочь чудом не пострадала... молодой человек, Скайуокер, проявил героизм... необходимо восстановить справедливость... да, и путёвки на фестиваль, штук пять... оформляйте... Алиса улыбнулась и наконец закрыла глаза. Засыпая, она думала о том, как завтра (точнее, уже сегодня) придёт к Асоке, и они вместе придумают, как сказать Энакину про фестиваль. И про то, что он теперь не просто хулиган из неблагополучной семьи, а герой, о котором, может быть, даже в газетах напишут. А за окном начинался новый день — первый день их новой, удивительной жизни.