Любовь в эпоху перестройки

Решение обоих не торопить события, а просто наслаждаться обществом друг друга, принятое в тот вечер Энакин и Асока приняли как должное и следовали ему. Они больше не пытались думать о том, что чувствуют, но радовались каждой встрече и прощаясь ждали следующей, зная, что она будет такой же интересной как и предыдущие. Они гуляли, ходили в кино, кафе или парк, а если погода была плохая, то сидели у кого-то из них дома. Общение не выходило за рамки дружбы и тот поцелуй так и оставался пока единственным и эта была единственная тема, которую они не поднимали. Вероятнее всего отец Асоки и мама Энакина придерживались в своих отношениях того же сценария, что и их дети, то есть, приятно проводили время друг с другом, ходили куда-то вместе, а вечером расходились каждый к себе. И это шло обоим на пользу, Асоку замечала как Пло здорово помолодел и стал чаще улыбаться, а Энакин видел как в глазах у мамы поселился эмоциональный огонь, движения стали энергичными, а сама она словно начала жить заново и это было прекрасно. А что будет дальше никто не думал, ведь все же и так хорошо, значит и потом будет только лучше. Уже почти месяц в этом не было никаких сомнений, но вот однажды…

***

Суббота выдалась на удивление душной для конца мая. Воздух, тяжелый и влажный, будто настоянный на раскаленном асфальте и молодой листве, не двигался. Даже пребывание в тени дворов не спасало. Но это была та истома, после которой обычно случаются грозы или... танцы. Афиша на доске объявлений у Дома культуры «Юбилейный» обещала именно второе: сегодня — вечер отдыха для молодёжи. «Танцевальный вечер. Вход 1 руб. 50 коп. Буфет работает». Без пафоса, без громких названий. Просто дискотека. Но для городка это было событие. — Только ты, Эни, не думай, что это прямо что-то сверхъестественное, — говорила Алиса, пока они вчетвером — она, Асока, Энакин и увязавшийся за компанию Артур, чья девушка Катара уехала по делам поэтому они единственная компания, подходили к крыльцу ДК. — Бывала я на танцах и в Москве, и в Питере. У нас тут всё скромнее. Но движ есть движ. Алиса, как всегда, была в своём репертуаре. Легкое, почти невесомое платье в крупный яркий горох, купленное, по секрету, у какой-то фарцовщицы, и диковинные босоножки на платформе делали её похожей на картинку из иностранного журнала «Бурда». Артур, напротив, был в простых светлых брюках и отглаженной рубашке с коротким рукавом — солидно, по-взрослому. Асока оглядела себя в последний раз, прежде, чем войти. На ней было то самое платье, купленное тогда, в универмаге. Светло-розовое, из легкой ткани, оно делало её не такой угловатой. Лекки и монтраллы она прикрыть не могла, но и не хотела. Папа всегда говорил: «Твоя внешность — твоя гордость, а не недостаток». Рядом с ней, чуть сутулясь и то и дело поправляя пиджак синего костюма, стоял Энакин. Он был непривычно тих и серьёзен. — Да расслабься ты, — шепнула ему Асока, когда они поднимались по мраморным ступенькам. — Танцевать-то хоть умеешь? — Я умею «Яблочко» плясать, — буркнул он в ответ, но в его голубых глазах заплясали смешинки. — И в мастерской под «Ласковый май» припадочный пляс исполнять, когда никто не видит. — Ого! — Асока удивленно подняла бровь. — С меня «Ласковый май», с тебя — демонстрация. Внутри было шумно, душно и накурено. В фойе работал буфет, где пахло горячими сосисками в тесте, лимонадом «Буратино» и почему-то французскими духами — видимо, кто-то из девчонок уже успел вылить на себя пол флакона, стащив у мамы. Главный зал, где обычно крутили кино, сегодня освободили от кресел. Вдоль стен стояли лавочки, на которых теснились те, кто пришёл «посидеть-посмотреть». В центре же, под здоровенным зеркальным шаром, который медленно вращался, пуская по стенам сотни солнечных зайчиков, уже топтались первые смельчаки. За пультом в углу расположился местный диджей, долговязый парень в джинсовке и с неизменным «Волком» на кассетнике. Рядом громоздились колонки, из которых на всю катушку, с лёгким шипением, неслось: «Снова от меня ветер злых перемен тебя уносит...» — О! «Альянс»! — оживился Артур, протирая очки. — Классная вещь. Только медляк пока не скоро. Сейчас погоняют ритмику. Так оно и было. Пока публика разогревалась, Энакин и Асока нашли свободное место у стены, рядом с огромным раскрытым окном, откуда тянуло хоть каким-то воздухом. Было странно и волнительно находиться здесь, в гуще этой галдящей, нарядной, пахнущей потом и дешёвыми духами толпы. Следом за «Альянсом» врубили бодрую «Мираж». Девчонки взвизгнули и рванули в центр зала выделывать немыслимые па. Танцевали кто во что горазд. Кто-то тряс «лодочкой», кто-то просто прыгал под ритм, не стесняясь. Алиса тут же вписалась в компанию каких-то знакомых студентов и уже отплясывала так, что её гороховое платье мелькало, как стробоскоп. Артур с улыбкой наблюдал за ней, притоптывая ногой в такт. Асока смотрела на это море движений и чувствовала, как её саму начинает покачивать. Энергетика зала была заразительной. — Пошли, — неожиданно сказал Энакин и протянул ей руку. — Чего сидеть? Асока удивленно на него посмотрела, но руку взяла. В центре зала было жарко, как в топке. Зеркальный шар кружил над головой, зайчики слепили глаза. Кто-то задел Асоку локтем, кто-то наступил на ногу, но она почти не замечала этого. Ритм «Миража», простой и навязчивый, заполнил всё тело. Она двигалась неуклюже, но искренне, иногда поглядывая на Энакина. Тот, к её удивлению, оказался довольно пластичным. Он не делал резких движений, а просто двигался в такт, чуть прикрыв глаза, и на его губах играла та самая легкая, непривычная улыбка. Когда песня кончилась, они, тяжело дыша, переглянулись и расхохотались. Энакин всё ещё держал её за руку. Сменился темп. Из колонок полилась тягучая, красивая мелодия «Автографа» — «Мир, в котором я живу». Начался медляк. Пары поплыли по залу. Кто-то умело, кто-то просто переминаясь с ноги на ногу, прижавшись друг к другу. Алису тут же утянул какой-то курсант, Артур остался у стены, поправляя очки и делая вид, что ему очень интересно изучать устройство динамика. — Пойдем? — тихо спросил Энакин, глядя Асоке прямо в глаза. В его взгляде не было привычной колючей отстраненности, только тепло и лёгкая неуверенность. Асока молча кивнула. Он положил ей руки на талию, а она обхватила его за шею. Так они и стояли посреди зала, покачиваясь под неторопливый, чуть печальный вокал. Энакин был выше, и Асока уткнулась лбом ему куда-то в район ключицы, чувствуя терпкий запах его одеколона (он всё-таки побрызгался маминым «Сашей», видимо, для храбрости) и чистого пота. Его руки на её талии были тёплыми и надёжными. — Ничего себе ты танцуешь, — прошептала она. — А ты как думала? — так же тихо ответил он. — Я много чего умею, кроме как под мотором валяться. Он чуть отстранился, заглядывая ей в лицо. Свет от шара скользил по её коже, делая её золотисто-карамельной, по белым ромбикам на щеках, по монтраллам. Она была... другой. Не такой, как все эти девчонки в начесах и ярких платьях. Настоящей. — Асока... — начал он. В этот момент пластинка кончилась, и диджей бодрым голосом объявил: — А теперь, молодёжь, для вас поёт «Ласковый май»! Встречаем! Ритмичный бойкий ритм «Белых роз» ворвался в тишину, разрушая магию момента. Пары распались, народ снова рванул в пляс. Энакин вздохнул и, не отпуская Асоку, усмехнулся: — Вот чёрт. Сглазила ты с «Ласковым маем». Асока прыснула со смеху, утыкаясь ему в плечо. В буфете было не протолкнуться. Артур, воспользовавшись своим ростом, всё-таки пробился к стойке и теперь с видом победителя нес четыре граненых стакана с лимонадом, зажав в зубах пачку песочного печенья. — Угощайтесь, — гордо заявил он, водружая добычу на столик у окна. — Вся касса ушла, но оно того стоило. Алиса, запыхавшаяся после танцев, прильнула к стакану. — Ух, жара! — выдохнула она. — Артур, ты герой! Артур смущенно кашлянул и сел рядом с ней, поближе. Энакин и Асока сидели напротив. Он снял пиджак и повесил его на спинку стула. В белой рубашке, с влажными от пота волосами, он выглядел как-то по-домашнему, уютно. — Ну как тебе наша дискотека? — спросила Алиса, переводя дух. — По сравнению с Нью-Йорком, конечно, слабовато, но зато душевно. — Душевно — это точно, — ответила Асока, искоса глядя на Энакина. Тот кивнул, поддерживая. Из зала снова доносилась музыка. Теперь играла «Электроклуб» — «Последнее письмо». — Слушайте, — вдруг оживился Артур. — А вы знаете, что в июне, говорят, в Москве будет Всемирный фестиваль молодёжи и студентов? По радио говорили, подготовка идёт полным ходом. Вот бы туда попасть! — Ой, мечтай, — отмахнулась Алиса. — Туда по путёвкам от комсомола едут, активисты всякие. Хотя... мой отец говорил, что иностранцев будет море. Вот где движ так движ! — А наш город чем хуже? — подал голос Энакин. — У нас тоже движ. Вон, Шахтёрский парк в выходные — яблоку негде упасть. — Это да, — согласилась Асока. — Там и карусели, и танцплощадка. И мороженое вкусное. За окном буфета совсем стемнело. Дискотека продолжала греметь, но они уже не спешили возвращаться в зал. Сидели, пили лимонад, слушали музыку и спорили о том, чей магнитофон круче — «Весна» или «Романтика». Артур доказывал, что главное — чистота звука, Алиса настаивала на дизайне, а Энакин с Асокой просто смотрели друг на друга, и им было хорошо. — Эни, — тихо сказала Асока, когда спор утих, а Алиса с Артуром ушли искать знакомых. — Спасибо. За сегодня. — Ты чего? — он чуть нахмурился. — Это же просто танцы. — Не просто. — она улыбнулась. — Важно с кем. Энакин на мгновение замер, а потом его лицо осветила та самая искренняя, детская улыбка, которую так редко видели окружающие. Он протянул руку под столом и сжал её ладонь. — Пошли ещё потанцуем? — предложил он. — Пока «Ласковый май» не включили. — Пошли. Они встали и снова пошли в зал, туда, где под музыку, смех и вращающийся зеркальный шар, в душном, прокуренном воздухе советской дискотеки, рождалось что-то очень важное и настоящее. То, что не купишь ни за какие фестивальные путёвки.

***

Дискотека гремела до самого закрытия. «Ласковый май» сменялся «Миражом», «Мираж» — «Технологией», а под утро, когда публика уже выдохлась, диджей поставил что-то душевное, типа «Машины времени». Расходились гурьбами, с красными от духоты лицами, мокрыми волосами и счастливыми улыбками. Асока и Энакин вышли на крыльцо ДК, держась за руки. Алиса щебетала что-то про то, как лихо она отплясывала рок-н-ролл, а Артур, улыбаясь, поправлял очки и кивал. Напоследок поставили одну из медленных и лиричных композиций недавно организованной группы «Руки вверх»: Помнишь ты наши разговоры о любви Но моей сеньорой стала боль, а не ты Как чужая роль По глазам я тебя читаю Все слова в небо улетают Не смотри на меня Я не для тебя. Ты мой гость непрошеный Девочка из прошлого Мне не говори прости Лучше по-хорошему Девочка из прошлого Уходи Пусть тебя другие нежно обнимают Обжигая сердце От огня сгорают Я прощаю всё любя. Энакин, пользуясь случаем, утащил Асоку на медленный и плавно закружил с ней под ярким светящимся шаром. Песня пришлась как нельзя в тему и это заметили все, но никто не сказал вслух, есть моменты, когда слова не нужны, все понятно и так. — Ну что, по домам? — спросила Алиса, зевая в кулачок, когда песня закончилась. — А то мои предки с ума сойдут. Мне ещё до новостроек топать. — Я провожу, — тут же вызвался Артур. — Мне как раз мимо. Они распрощались у автобусной остановки. Алиса с Артуром пошли в одну сторону, а Асока с Энакином — в другую, в сторону старых кварталов, к их дворам. Ночь была тёплая, влажная, пахло сиренью и бензином от редких машин. Где-то вдалеке лаяли собаки, да из окон доносились обрывки песен и голоса — народ не спешил расходиться после субботнего вечера. — Хорошо сегодня было, — сказала Асока, глядя на звёзды, едва пробивавшиеся сквозь городскую засветку. — Давно я так не танцевала. — А я вообще первый раз на дискотеке, — признался Энакин. — Думал, будет тухляк, а оказалось... нормально. — Только «нормально»? — притворно надулась Асока. — Ну... — он чуть сжал её руку. — Лучше, чем нормально. Намного лучше. Они вышли к её дому. Двенадцатиэтажка светилась редкими окнами. Асока остановилась у подъезда, не решаясь отпустить его руку. Энакин тоже медлил. Вокруг было тихо, только где-то на детской площадке скрипели качели — ветер, наверное. — Ладно, — вздохнула она. — Завтра увидимся? — Завтра — да, — кивнул он. — Тогда... Она шагнула к нему, чмокнула в щёку и, смутившись собственной смелости, юркнула в подъезд, прежде, чем он успел что-то сказать. Энакин постоял пару секунд, прикоснувшись к тому месту, куда поцеловала его Асока, и, глупо улыбаясь, побрёл к своему дому. Настроение было отличное, несмотря на усталость. В голове крутились обрывки мелодий, перед глазами — её улыбка. Путь лежал через двор, мимо гаражей, где они с Асокой когда-то спасались от Джаббы. Сейчас там было темно, только один тусклый фонарь освещал ржавые ворота и старую скамейку. На скамейке кто-то сидел. Энакин замедлил шаг, вглядываясь в темноту. Трое, нет, четверо. Парни, явно не с дискотеки. Один — лысый, в кожаной жилетке, с наколками на руках, другой — тощий, с длинными патлами, в выцветшей джинсовке. Двое других — покрупнее, в спортивных костюмах, с бычьими шеями. И девушка. Худенькая, светловолосая, в короткой юбке и туфлях на каблуках, каких в местных магазинах не купишь. Она сидела чуть поодаль, поджав ноги, и нервно курила, стряхивая пепел прямо на асфальт. — О, смотрите, — лысый ткнул пальцем в сторону Энакина. — Местный идёт. — Вечер добрый, — процедил Энакин, пытаясь пройти мимо. Чуйка у него была натренирована с детства. Эти типы не сулили ничего хорошего. — Стоять, — один из «спортивных» поднялся со скамейки и шагнул к нему. — Чего глаза прячешь? Кошелёк есть? — Нет, — коротко бросил Энакин, сжимая кулаки. — А часы? — лысый тоже встал. — Сними-ка. — Я сказал, нет. — Слышь, бычара, — патлатый сплюнул сквозь зубы. — Ты че, дерзкий? Не понял, кто тут главные? Девушка на скамейке вдруг тихо хихикнула, но не зло, а как-то нервно, обречённо. — Лучше отвалите, — Энакин говорил ровно, стараясь не показывать страха. — Менты недалеко, участковый знаете какой у нас? Таркин. Он вас быстро... — Таркин? — лысый вдруг заржал. — Слышь, пацаны, у них тут Таркин! А мы из Саратова, понял? Нам ваш Таркин как прошлогодний снег. Саратов. Энакин напрягся. Про Саратов в последних сводках говорили — там ограбление инкассаторов было, с убийством. Дважды. И «Волгу» угнали. Мелькнула мысль — неужели те самые? — Пусть идёт, — вдруг подала голос девушка. Говорила она странно — чисто, но с каким-то неуловимым акцентом, будто слова выговаривала слишком правильно. — На кой он нам сдался? — Заткнись, Лейла, — огрызнулся патлатый. — Без тебя разберёмся. Папаша твой в посольстве, а ты тут — ничто. Поняла? Посольство. Энакин похолодел. Точно, беглые. И не простые. Дочь референта, значит. Про такие истории в газетах писали — дети дипломатов, золотая молодёжь, впутываются в криминал, а потом папочки их через связи отмазывают. Только эти, похоже, отмазываться не собирались. Наоборот — бегут. — А ну отпустили пацана, — раздался вдруг голос из-за гаражей. Энакин обернулся. Из темноты вышли двое. Знакомые лица. Местная шпана, те самые, что крутились возле ПТУ. Не друзья, но и не враги. Видимо, тоже с дискотеки шли, услышали шум. — О, подмога, — усмехнулся один из «спортивных». — Ну давай, выходите все. Мы людей не боимся. Дальше всё произошло быстро. Слишком быстро. Патлатый рванул вперёд, за ним лысый. Местные парни не отступили — завязалась драка. Энакин увернулся от удара, врезал одному, потом второму. Краем глаза заметил, как девушка вскочила со скамейки и побежала прочь, но её тут же перехватил третий. — Стоять, сука! — заорал лысый. И тут Энакин увидел это. В руке у лысого блеснул металл. Пистолет. Не самопал, не обрез — настоящий, воронёный. — Ах ты... Грохот выстрела разорвал тишину двора. Энакин почувствовал резкую боль в левой руке, чуть выше локтя, но не остановился. Он бросился вперёд, выбивая пистолет. Ещё удар, ещё. Кровь заливала рукав, окрашивая белую рубашку в красный цвет, но адреналин гнал вперёд. Кто-то из местных парней уже скручивал патлатого, кто-то — девушку. — Всем стоять! Милиция! — рявкнуло из темноты. И через секунду двор осветили фары милицейской «буханки». Из неё выскочили люди в форме, следом — знакомая долговязая фигура. Василий Юрьевич Таркин собственной персоной. — Лежать! Мордой в асфальт! — заорал он, и его холодные глаза впились в толпу. — Считаю до трёх! --- Алису, не успевшую отойти далеко и потому ставшую невольным свидетелем, отвезли домой сразу. Как только Таркин разобрался, кто есть кто, к нему подошёл сухой, подтянутый седовласый мужчина в строгом черном костюме — даже ночью, даже в такой ситуации он выглядел так, будто только что с партхозактива. Отец Алисы, Сергей Петрович Нечаев. — Мою дочь — немедленно домой, — отчеканил он, даже не глядя на Таркина, словно тот был обязан подчиняться. — И без протокола. Она просто гуляла. Алиса, бледная, с трясущимися губами, посмотрела на Асоку, что тоже оказалась здесь, видимо услышала звук выстрела и решила узнать в чему дело, на Энакина, у которого рука была вся в крови, и прошептала: — Я... я позвоню... — Идём, — отец схватил её за локоть и увёл к чёрной «Волге», припаркованной у обочины. Асока осталась. Она не могла уйти. Только не теперь, когда все оказалось так ужасно. Но не жалела о том, что выскочила из дома и прибежала, ведь отца еще не было и остановить ее никто не мог. Энакин сидел на бордюре, зажимая рану второй рукой, пытаясь остановить кровь, капавшую на асфальт, и Таркин, на удивление, не гнал его. — Шустрый, — буркнул участковый, глядя на связанных уголовников, которых уже заталкивали в машину. — В руку, говоришь, прилетело? Повезло, что не в башку. С этими отморозками шутки плохи. Им убить как плюнуть. Конченые типы. А ты один у матери, подумал бы о ней лучше. Он махнул рукой подоспевшему фельдшеру: — Перевяжи парня. --- Артур появился словно из ниоткуда. Он был бледен, но спокоен. Увидев Энакина, сразу подошёл, профессиональным взглядом оценил рану, как только тот закатал повыше рукав рубашки. — Пулевое? — спросил он у фельдшера, который уже разматывал бинт, чтобы потом наложить повязку. — Рикошет, — ответил тот. — Кость цела, но крови много потерял, поллитра, не меньше, я думаю. — Давайте я, — Артур мягко отстранил фельдшера и взял бинт. — Я ординатор, второй курс, медфак. Знаю, что делаю. Руки у него не дрожали. Энакин молча смотрел, как Артур ловко, хоть и без перчаток, обрабатывает рану спиртом (нашёлся у кого-то из милиционеров), стирая с нее кровь, накладывает повязку. Боль была дикая, поскольку, адреналин давно схлынул и наступил откат, но Энакин только зубы сжал и молчал. — Ты герой, конечно, — тихо сказал Артур, затягивая бинт. — Но мог бы и не геройствовать. Там пистолет был. А у тебя ничего, даже перочинного ножика, счастье, что помощь быстро пришла. На месте твоей мамы я бы тебя выдрал. — А что мне, смотреть, как они меня валят? — огрызнулся Энакин. — Не валят. Тормозить надо было. Хотя... — Артур вздохнул, глянув на мечущихся милиционеров. — Там, говорят, такие дела... Из Саратова беглые. Убийцы. Так что ты, считай, помог их взять. Энакин промолчал. Ему было плевать на убийц. Рука болела, в голове гудело, и единственное, о чём он думал — что Асока всё это видела. Асока, которая стояла в стороне, кутаясь в лёгкую куртку, и смотрела на него огромными, испуганными глазами. — В отдел придётся проехать, — подошёл Таркин. — И ты, герой, тоже. Показания дашь. Часа на три-четыре. — Я с ним, — шагнула вперёд Асока. — Никаких «с ним», барышня. Ты тоже свидетель. Но тебя, если что, отец заберёт. Я его уже вызвонил. — осадил ее Таркин. — Но... — попробовала спорить Асока. — Не но. — Таркин был неумолим. — Порядок есть порядок. Энакин через силу поднялся, держась за перевязанную руку, подошёл к Асоке. Посмотрел ей в глаза. — Езжай домой. Всё будет нормально. Я до утра проторчу, не больше. С этими уродами разберутся — и отпустят. — сказал он, борясь с некстати накатившей слабостью. — Но ты же... у тебя рука... — Асока нерешительно протянула руку и коснулась пальцами повязки. — Заживёт, — он криво усмехнулся. — Не в первый раз. Асока хотела сказать что-то ещё, но в этот момент во двор, взвизгнув тормозами, влетела синяя «копейка». Из неё выскочил Пло — бледный, взлохмаченный, в наспех накинутом пиджаке поверх майки. Увидев дочь целой и невредимой, он на мгновение закрыл глаза и выдохнул. — Асока! — он подбежал, схватил её за плечи, осмотрел. — Ты в порядке? Что здесь... — Пап, я в порядке, — она говорила быстро, сбивчиво. — А вот Энакин. Его ранили. Он помог... эти... их поймали... Пло перевёл взгляд на парня. На его окровавленную, перевязанную руку. На бледное, но упрямое лицо. И вдруг кивнул — уважительно, по-мужски. — Молодец. — коротко сказал он. Таркин уже махал им: — Тано! Забирай дочку! Парня мы доставим, не переживай. Утром будет дома, если рана несерьёзная. А если серьёзная — в больнице, но я позвоню. — Я не уеду, — упрямо сказала Асока. Энакин шагнул к ней, положил здоровую руку на плечо. — Езжай. Правда. Я сам приду завтра. Обещаю. — произнес он как можно тверже и увереннее. Она посмотрела на него долгим взглядом и, наконец, кивнула. Пло обнял дочь за плечи и повёл к машине. --- В отделении было шумно и накурено. Энакин сидел на жёсткой скамейке в коридоре, прижимая к себе перевязанную руку, и слушал обрывки разговоров. Мимо проходили люди в форме, какие-то гражданские, пахло махоркой, потом и ещё чем-то кислым. Из кабинета доносились крики: — Да вы понимаете, кто её папаша?! Он в посольстве! В Пакистане! Я вам устрою... — Заткнись, Лейла, — перебивал другой голос, злой и усталый. — Папаша твой сейчас сам под следствие пойдёт, когда узнаем, сколько ты с этими уродами наворовала. Сядь и молчи. Пакистан. Значит, не ошибся. Энакин усмехнулся. Золотая молодёжь, блин. Докатилась. Часа через два, когда он уже клевал носом, дверь кабинета распахнулась, и вышел Таркин. Вид у него был довольный, как у кота, слопавшего сметану. — Ну что, Скайуокер, — он хлопнул Энакина по здоровому плечу. — Поздравляю. Ты, считай, герой. — Чего? — Энакин непонимающе уставился на него. — Тех, кого вы с местными повязали, уже вторую неделю по всей области ищут. Саратов, Куйбышев — везде их почерк. Убийство инкассаторов, угон «Волги»... дважды! И кражу со взломом в обкоме. Представляешь, какая мразь? А с ними — девка, дочь того самого референта. Папаша её в Пакистане при посольстве, а она с уголовниками в Ялту собралась, через Краснодар. Самолёт хотели захватить! Как в прошлом году, помнишь, долбо... э-э... нехорошие люди в Тбилиси? Теперь понятно, зачем им пистолет. Энакин слушал и не верил. Самолёт? Он ввязался в драку с теми, кто собирался захватить самолёт? — А... меня что, посадят? — спросил он, вспомнив про отчисление из ПТУ. — С какой стати? — удивился Таркин. — Ты потерпевший и свидетель. И, между прочим, помог задержанию. Без тебя они бы, может, и ушли. Так что... — он хитро прищурился. — Часа через три-четыре, как проспишься маленько, ещё раз показания дашь — и свободен. А там, глядишь, и представят к награде. Ну, или хотя бы грамоту дадут. А за самооборону — не боись, превышения не было. Они первыми полезли. И пистолет — их. — А рука? — спросил Энакин. — А руку в травмпункте подлечат. Утром. Я справку дам, примут без вопросов. А пока... — Таркин зевнул. — Посиди тут, отдохни. Место на нарах пока не светит. --- Зеебоз ворвался в отделение часа через три, когда за окнами уже начало сереть. Он был взлохмачен, его голубая шерсть торчала в разные стороны, а в лапах он держал сумку, от которой пахло так, что у дежурного сержанта потекли слюни. — Энни! — заорал он с порога, игнорируя строгое «Куда прёшь?!». — Ты живой?! — Зи? — Энакин приподнялся со скамейки. — Ты как здесь? — Тётка Роза узнала! — выпалил Зеебоз, плюхаясь рядом и ставя сумку на пол. — Я Набса к другу отвозил, в садике они, понимаешь, ночёвку устроили... А когда вернулся, тётка уже места себе не находила. Соседи позвонили, сарафанное радио, мать его... Короче, Мария Ивановна дома пироги собралась печь, тесто поставила, а тут звонок — и всё. Она чуть с ума не сошла! Передачку тебе собрала и меня отправила, потому, что у самой смена на рынке, а прогуливать нельзя — выгонят. Он открыл сумку. Там были пирожки (ещё тёплые), варёные яйца, несколько бутербродов с докторской колбасой, банка компота и даже пачка «Орбит». — Тут от тётки Розы тоже, — Зеебоз выгружал провизию прямо на скамейку, не обращая внимания на офигевшего дежурного. — Говорит, герою подкрепиться надо. И от Марии Ивановны. И вот, — он выудил из кармана мятую записку. — Читай. Энакин развернул бумажку. Мамин почерк, торопливый, с кляксами: «Сынок, не волнуйся. Я горжусь тобой. За руку не переживай, заживёт. Завтра пирогов напеку. Целую. Мама». И приписка снизу, другим почерком, аккуратным, круглым: «Энакин, ты молодец. Асока плачет, но говорит, что ты обещал вернуться. Мы ждём. Пло Кунович». Энакин сглотнул комок в горле. — Зи... спасибо. — Да ладно, — отмахнулся пуба, но по его разноцветным глазам было видно — рад. — Ешь давай. А то отощал тут с этими ментами. --- Артур попросился позвонить у дежурного сержанта. Тот, глядя на его очки и аккуратный вид (и, видимо, приняв за местного врача, что было недалеко от истины), кивнул на аппарат в углу. — Только быстро. — предупредил его тот. Артур набрал номер. В трубке долго шли гудки, потом щелчок, и знакомый, низкий, ворчливый голос произнёс на армянском диалекте шириивук — языке вуки: — Кого там носит в такую рань? — Дядя Ашот, это я, Артур, — заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Не волнуйтесь, всё в порядке. Я просто... задержался. Тут инцидент случился, я как медик помогал. Скажите тёте Зуле, что я жив-здоров и скоро буду. В трубке послышалось ворчание, шорох, потом женский голос, взволнованный, выхватил трубку: — Артур! Ой, баджа, мы тут с ума сходим! Соседи сказали, стреляли у ДК! Ты цел? — Цел, тётя Зуля, цел. Даже не ранили. Только устал очень. Вы ложитесь, я скоро приду, открою своим ключом. — постарался он успокоить своих квартирных хозяев, ставших за последние годы как родные. — Своим ключом, своим ключом... — проворчала женщина, но в голосе уже слышалось облегчение. — Ладно, иди уже. Я тебе долму оставила, поешь. — Спасибо, — улыбнулся Артур и повесил трубку. --- Утро встретило Энакина серым, хмурым небом и новой порцией допросов. Но теперь всё было иначе. Те двое, лысый и патлатый, оказались теми самыми, из сводок. Их уже этапировали обратно, с усиленным конвоем. Девушку, Лейлу, увезли куда-то отдельно — видимо, к папочке в посольство, но Энакин подозревал, что свидание будет не из приятных. Таркин, отпуская его, хлопнул по спине (осторожно, не по больной руке) и сказал: — Давай, Скайуокер. Живи пока. А там, глядишь, и награда прилетит. И учёбу, думаю, восстановят — героям у нас почёт. Директору ПТУ я сам позвоню. Энакин вышел на крыльцо отделения и зажмурился от серого, но всё же света раннего утра. Во дворе стояли двое. Асока, с красными от бессонной ночи глазами, и Пло, с сумкой в руках. — Энакин! — Асока рванула к нему, обняла, прижимаясь, и только потом заметила перевязанную руку. — Ой, прости... больно? — Нормально, — он улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Я же обещал, что приду. Пло подошёл, протянул сумку. — Тут мать твоя передала. Пирожки свежие, только испекла. И ещё кое-что. — Он помялся. — Спасибо. За Асоку. И вообще. Энакин взял сумку здоровой рукой, посмотрел на них — и вдруг понял, что, несмотря на боль в руке, усталость и бессонную ночь, он, кажется, впервые в жизни чувствует себя... нужным. По-настоящему. — Пошли домой, — сказала Асока, беря его под локоть. И они пошли — втроём, через утренний двор, мимо гаражей, мимо того места, где всё случилось. Где-то вдалеке играло радио: «Время, вперёд!». Начиналось новое утро. И новая жизнь.