Любовь в эпоху перестройки

Пло отправился в гости немного волнуясь, как будто он был юношей, идущим на встречу с красивой одноклассницей. Как это странно, ведь ему давно не восемнадцать. И Шми… сложно сказать как она у нему относится. Возможно и в гости принять согласилась чисто из вежливости и более они потом не увидятся. Обидно будет, если так, ведь она очень приятная особа, жаль будет терять с ней контакт. Держа в руках торт и коробку конфет, мужчина позвонил в дверь, успев подумать, что надо было купить цветы, но поздно было возвращаться за ними. Хотя, наверно и правда лучше не надо, это же не любовное свидание. Ему открыли спустя несколько секунд, как будто по ту сторону двери стояли и сомневались, стоит ли впускать визитера. Но приняв положительное решение, все же отворили старый скрипучий замок на ободранной хлипкой деревянной двери с облупившейся зеленой краской. — Здравствуйте, — произнес тонкий от волнения голос — Рада вас видеть. Проходите, пожалуйста. — Здравствуйте, дорогая Мария Ивановна, — ответил Пло вежливо, вспомнив как женщину зовут на самом деле — Я пришел выразить вам признательность за воспитание столь прекрасного сына. Мужчина уже прошел в прихожую и сразу же ощутил, чем живут здешние люди. Ведь несмотря на то, что изо всех углов буквально кричала бедность и почти убожество, здесь, тем не менее, было чисто и соблюдался порядок. Только дешевые бумажные обоим с каким-то зеленым рисунком, непонятно уже каким, совсем выцвели и местами были оторваны клочки. Деревянный узенький шкафчик едва не разваливался от старости, натужно скрипя при малейшем касании и открытии дверей. Рядом к стене прибита доска с крючками, на которых висела грязная серая мужская куртка, синяя спортивная ветровка, явно принадлежавшая подростку и женский голубой плащ, довольно потертый. Внизу, на вытертом линолеуме стояла обувь: обрезанные валенки, стоптанные кроссовки и женские туфли со сбитыми каблуками, рядом валялись мужские разношенные тапки. — Не разувайтесь, проходите так, — поспешно сказала Шми, явно стыдясь предложить гостю засаленные тапки Уотто, а других у нее не было. Женщина провела Пло на кухню, где было значительно светлее, нежели в полумраке коридора и только тогда он сумел ее рассмотреть и едва сдержал удивленный возглас. Неужели эта красивая и привлекательная особа и есть мама нового друга Асоки? Как же идет ей это платье ультрамаринового оттенка, подчеркнувшее стройную фигуру, эта прическа, преобразившая ее простое и доброе лицо. Макияж открыл его черты и показал, что она значительно моложе, чем показалось первый раз. Пло тогда решил, что Шми его ровесница, ей тоже около пятидесяти или чуть больше, но сейчас отчетливо видел, что ей вряд ли исполнилось даже сорок. Просто тяжелая жизнь заставила ее махнуть на себя рукой и лишь в преддверии его прихода женщина привела себя в порядок. Что уж скрывать, Пло это обрадовало. — Сейчас я поставлю чай, — сказала она, подставив под струю воды в раковине белый эмалированный чайник с розовым цветком на боку — Простите, угощать особо нечем, зарплата только в среду. «Этот крокодил уже все пропил,» — добавила Шми мысленно по адресу Уотто, сама при этом, поставив чайник на плиту, вынула из навесного шкафа вазочку с карамельками и несколькими пряниками, то и другое тверже камня, но лучше, чем ничего. Ведь даже варенья не осталось, Энакин все слопал. Пло, не говоря ни слова, поставил рядом торт и конфеты, выложив и пачку чая в желтой упаковке со слоном. — Спасибо вам большое, — искренне произнесла Шми — Мне право неловко, что так вышло. — Да ладно, не мог же я прийти с пустыми руками, — ответил Пло чуть рассеянно — Вы прекрасно выглядите и это искупает все остальное. Лицо Шми зарделось как цветок на чайнике, щеки вспыхнули ярким румянцем, стало неожиданно жарко, а на глазах выступили слезы. Как же давно она не слышала комплиментов, даже простых и дежурных. Хотелось расплакаться и стоило больших усилий, чтобы взять себя в руки и начать разливать чай. Пло, взяв на себя смелость, попросил нож и нарезав торт, открыл коробку Ассорти. Наконец они сели за стол, покрытый довольно новой клеенкой в синюю клеточку с красными цветами. — Хочу сказать вам только одно, — произнес Пло, когда они съели по куску торта — У вас прекрасный сын, такой смелый, благородный, открытый, не испугался этого негодяя, который втрое больше него и очень опасный. Я, признаться, не ожидал такого, но моя дочь передала все мне и потому я знаю, что это правда. Моя Асока никогда не врет и несмотря на юные годы, умеет разбираться в людях. — Спасибо, что вы так подумали, — смущенно сказала Шми — Мой Энакин и в самом деле не такой плохой, как могут подумать о нем другие. Но тут больше моя вина, что я не смогла воспитать его как следует, привить ему хорошие манеры и навыки поведения в обществе. Приходилось много работать и времени часто не оставалось, я не оправдываю себя, ни в коем случае, не снимаю ответственности, ведь я старалась по мере сил дать все возможное. — Поверьте, у вас получилось, — успокоил ее Пло, слегка улыбнувшись — Ведь парень усвоил самое главное качество для мужчины: быть сильным и ответственным, не бояться сложностей и уметь пробивать себе путь. Асока сказала мне, что он с большим усердием занимается с ней и делает успехи, думаю, у него есть все шансы вернуться в училище. Наша задача это не позволить ему потерять ориентиры и поддерживать все лучшее в нем. Мы с дочерью постараемся помочь ему насколько сможем, она положительно на него влияет. — Я тоже это заметила, — произнесла Шми, сделав глоток из чашки — Сын стал более культурным, все меньше ругается матом, начал больше читать, я увидела у него книги, даже разговаривать начал немного по-другому, как будто думает перед тем, как что-то сказать, а главное, почти перестал курить, заметила, что если раньше у него уходило по пачке в день, а то и больше, то сейчас уже три дня у него одна пачка и та не до конца. Глядишь, так и совсем бросит, а то скоро кашлять начнет. — Скажите, а его отец, где он сейчас? — спросил Пло с осторожностью, догадываясь, что эта тема может быть тяжелой — Ведь я знаю сам, что это значит одному поднимать ребёнка в наше время безо всякой поддержки, но моя жена умерла при родах, а жениться вновь я не решился, боялся, что новая жена будет обижать мою дочь, а этого бы я не потерпел, потом, она все равно будет ей чужая, не хотелось бы, чтобы Асока страдала в ее обществе. Вот и старался как мог быть ей за обоих родителей. — Нечасто встретишь такое среди мужчин, — откровенно высказалась Шми — Чаще всего им все равно на детей, скинут на родственников, если есть, а то и в детдом сдадут, не мучаясь совестью, женятся снова, других детей заведут, а про этих и не вспоминают, а уж отдать всю жизнь своему ребёнку это для меня из области фантастики, ведь мой бывший возлюбленный именно такой как большинство. В юности так красиво ухаживал, он был студент военного училища, красавец в форме, Энакин очень похож на него. Я же из простой семьи, росла с одинокой матерью, познакомились в магазине, он помог мне донести пакет до дома, я из благодарности пригласила его на чай. Так все и началось. — Начало весьма романтичное, — не удержался от комментария Пло — Так часто начинается многие истории в книгах и фильмах, я сам такое не очень люблю, но Асока рассказывает, делится впечатлениями, ведь больше не с кем, была бы мать, а так только я. Но, что же у вас случилось дальше? — Сначала все было очень хорошо, буквально как в сказке, — Шми чуть отвела глаза, возвращаясь к давним событиям юности, он носил меня на руках и выполнял любое желание, маме тоже нравился, мы сыграли свадьбу, строили планы на будущее, я уже была беременна, мы оба ждали нашего сына, но однажды все поменялось. Его отправили служить срочную по окончанию училища. Я просила его получить отсрочку, но он отказался, долг родине это святое, так он считал и я согласилась. Из роддома забирала мама, он же так и пропал, не писал мне, не приезжал, тем более не слал переводов. Лишь спустя полгода пришло письмо, что он полюбил другую, какую-то медсестру из санбата и просит его понять и простить если могу. А если нет, то это мои проблемы. — Это же прямое нарушение чести военного, — испытал негодование Пло — За такое и под суд могли отдать, наверное связи какие-то использовал. И что, с тех пор больше не являлся? — Нет, — покачала головой Шми — Ни разу больше, хотя слухи о нем приходили, друзья его рассказывали, типо живет со своей душа в душу и все у них хорошо, а несколько лет назад погиб на войне в Афганистане. Все, что я могла это не рассказывать сыну всей правды, чтобы не рушить в его сознании образ отца, пусть хоть иллюзия будет, у него фото есть и мысли о том, что отец его любил. Потом я познакомилась с Уотто, думала, с мужчиной жизнь станет легче, а оно вышло вот так. Пло не успел ответить, когда услышал, что в коридоре скрипнула дверь, а через миг, топая по полу грязными ботинками, в кухню ввалился Уотто….

***

Асока распахнула дверь, и Энакин привычно шагнул в прихожую, лишь на ходу кивнув ей в знак приветствия. Выражение его лица было спокойным, даже отрешенным — точь-в-точь таким, каким она разглядела его из окна. Он прошел в коридор, бросил сумку у стены и уже собрался спросить, с чего они сегодня начнут, как за окном внезапно взревел мотор. Звук был непривычный, чужеродный: ни легковушка, ни скутер. Низкий, грудной рокот, стальной и дымный — словно целая эпоха ворвалась во двор на колесах. — О, классика, — автоматически бросил Энакин и, сам не понимая, что им движет, сделал несколько шагов к окну. Асока последовала за ним — ей стало до жути интересно, что могло так мгновенно стереть с его лица привычную отстраненность. Во двор, величаво и шумно, вкатил мотоцикл «ИЖ-Планета-5» — вишнёвый, с потёртой эмблемой и сияющими хромированными крыльями. Советский, тяжелый, громогласный, но ухоженный с почтительной бережностью. В седле восседала пушистая фигура с шерстью цвета летнего неба, даже не пытавшаяся скрыть свою инопланетную натуру. Пуба. Но не тот маленький дворовый друг из детских воспоминаний. Взрослый. Сложившийся. В седле сидел как влитой, с непринужденной уверенностью бывалого райдера. Со шлема, который он снял, опала пыль дорог, когда он встряхнул большими ушами — смешными, трогательными и до боли знакомыми. Асока заметила, как Энакин замер, вцепившись пальцами в подоконник. — Э?.. — вырвался у него сдавленный выдох, а затем громче, с прорвавшимся наружу шквалом эмоций: — Зи?.. Пуба повернул голову — и их взгляды столкнулись. На мгновение во дворе воцарилась абсолютная тишина, поглотившая даже рокот мотора. — Энни?… — послышался ломающийся басок. Голос был низким, с приятной хрипотцой, но таким родным, что по спине у Энакина пробежали мурашки. И в ту же секунду лицо приезжего озарила широкая, бесхитростная, по-детски радостная улыбка. Он не сдержался, легко спрыгнул с мотоцикла и в два прыжка оказался у крыльца, перескакивая через ступеньки. — ЭННИ! — грянул он уже во весь голос, с таким восторгом, будто их разлука длилась не десять долгих лет, а всего один солнечный день. Энакин вышел в подъезд почти бессознательно, словно волна прошлого накрыла его с головой. Дверь захлопнулась не до конца, и Асока, притаившись в проеме, стала невольной свидетельницей этой встречи. Зеебоз оказался чуть ниже его ростом, но шире в плечах, мощный и грубоватый. Его шерсть переливалась густым небесно-голубым оттенком, а глаза — разноцветные, один золотой, как солнце, другой зеленый, как летняя листва — светились безудержной радостью. От него пахло дорогой, степным ветром и бензином. Настоящий странник, застывший на мгновение у их порога. — Неужели это ты… — прошептал Энакин, глядя на него так, будто боялся, что видение вот-вот рассыплется. — А кто же еще? — фыркнул пуба, и его уши задрожали от смеха. — Ты думал, я навсегда в Волгоград укатил? Нашел там счастье? Да ну, брось. Я же говорил, что вернусь! — Ты тогда много чего говорил, — хмыкнул Энакин, но предательские морщинки в уголках глаз выдали его улыбку. И они обнялись — крепко, по-мужски, с громкими хлопками по спинам, почти со смехом. Было удивительно, как одно мгновение смогло стереть годы, вернув их в то самое детство: в песочницу, в сарай с вырезанными из досок мечами, в дворовые забеги до самого заката. Асока смотрела на них, затаив дыхание. Она никогда не видела Энакина таким — без привычной брони сарказма и усталости, без защитной маски отстраненности. Живым. Теплым. По-настоящему светящимся. — Я думал… — начал Энакин, отстраняясь на шаг, но не отпуская руки друга, — что ты там остался, поступил… — Остался. Отучился. И что? Не жить же там вечно. Меня тётка сюда позвала — с жильём поможет. А я и рад, — Зеебоз широко развёл мохнатые лапы, словно желая обнять весь мир. — Скучал, друг. Реально скучал. Энакин отвёл взгляд, будто не привык к такой прямоте и что эти слова адресованы ему. Зеебоз же уже деловито осматривал подъезд, его уши поводили в такт мыслям: —Я только ворвался в город. Часа два назад. Племянник, понимаешь, приболел, вот, везу ему гостинцы... — Он ловко расстегнул сумку, и внутри обнаружился скромный тортик, несколько потрепанных детских книжек и игрушки: потрепанный плюшевый эвок, кубики с буквами и — Энакин присвистнул — настоящая, добротная железная дорога из ГДР. Та самая, о которой они в детстве могли только мечтать, ведь достать ее было практически нереально. Асока сразу догадалась, кому предназначались эти дары. Речь шла о Набсе, и, помня его истошные вопли во время банального укола, она подумала, что такой подарок — это меньшее, что он заслужил за свои страдания. Правда, тетя Роза в своих рассказах как-то ни разу не обмолвилась о племяннике... — Короче, пока у меня свободно. И вот думаю… дай-ка, прокачусь по старым местам. Авось, кто из наших еще тут остался. Он хитро подмигнул своими разноцветными глазами. — И представляешь? Ты — первый. Энакин тихо рассмеялся — и это был теплый, открытый смех, без привычной едкой нотки. Асока все еще стояла в дверях, и вдруг взгляд Зеебоза упал на нее. Он оглядел ее с ног до головы, замер на секунду, оценивая, а затем одарил такой широкой, искренней и солнечной улыбкой, что невольно захотелось улыбнуться в ответ. — Привет! Я — Зеебоз. Друг Энни аж с пеленок! А вы… — он вопросительно посмотрел на Энакина. — Асока, — подсказал тот, и в его голосе прозвучала легкая, несвойственная ему растерянность. — Мы… э-э… занимаемся. — О! Учитесь вместе? Здорово! — пуба засветился еще ярче, его энтузиазм был заразителен. — Ну… не совсем вместе… — осторожно поправила Асока. — Я помогаю Энакину подтянуть программу. Зеебоз подмигнул ей, а затем снова обрушился на друга: — Энни, да ты, я смотрю, в примерные граждане подался! Учишься! Кто б мог подумать! — Да перестань уже, — буркнул Энакин, но спрятать смущенную и счастливую улыбку уже не мог. И Асока, глядя на это, подумала, что, возможно, видит сейчас самого настоящего Энакина — того, кем он был когда-то и кем все еще мог быть. Таким, каким он бывает только с теми, кто знает его так давно, что уже нет нужды притворяться. В этот момент Зеебоз повернулся к Асоке снова — и, чуть наклонив голову набок, с мягкой, но прямой дружелюбностью произнёс: — А ты молодец, Асока. Сразу видно — ты человека на ноги ставишь. Энни всегда был упрямый как зубр, но если ты его усадила за учебу… значит, в тебе сила есть. Энакин немедленно возмутился: — Эй! Я вообще-то сам… — Конечно-конечно, сам! — с деланным почтением перебил его Зеебоз, вскинув лапы. — Сам пришёл, сам сел, сам всё понял… А Асока только чай наливала, да? Асока хмыкнула, прикрывая рот ладонью, чтобы не выдать улыбку. Энакин обиженно дёрнул плечом, но вид у него был скорее довольный, чем сердитый. — Ладно, — вздохнул он. — Заходи уже. Иначе ты тут весь подъезд распугаешь своими воплями. — О! Меня приглашают! — Зеебоз вскинул брови. — Это опасный момент, я должен его запомнить. Энни впускает меня в дом. Небо, держись. Асока отступила назад, давая им пройти внутрь. Шерсть Зеебоза чуть коснулась её плеча — мягкая, тёплая, с запахом дорожной пыли и хвойного мыла. Он даже в дверном проёме двигался так, что казался одновременно огромным и удивительно лёгким. Переступив порог, пуба осмотрел прихожую с живым любопытством человека, который любит всё новое. — Как у вас тут уютно! — объявил он. — Ух ты, зеркальце! Энни, помнишь, как ты в детстве думал, что зеркала — это порталы в другой мир? Ты же носом стукнулся так, что неделю ходил в синяке. — Зеебоз, умоляю, помолчи, — простонал Энакин, прикрыв лицо ладонью. Асока округлила глаза: — Серьёзно?.. — НЕТ! — хором ответили оба, причём Зеебоз — слишком быстро, чтобы это выглядело правдой. Асока прыснула от смеха, а Энакин застонал ещё громче. — Всё, — произнёс он трагически. — Моя репутация погибла. — Какая репутация? — удивился Зеебоз. — Ты же всегда был хорошим. А то, что изображал хмурого, — ну, бывает. Возраст такой. Асока посмотрела на Энакина уже иначе. Его привычный защитный сарказм растворялся буквально на глазах — стоило лишь появиться одному человеку из прошлого, и весь его образ треснул, словно ледяная корка под солнечным лучом. Энакин, смутившись под её пристальным взглядом, кашлянул. — Так, — сказал он быстро. — Ты хотел показать подарки племяннику. Или просто пришёл покрасоваться? — Я всегда прихожу покрасоваться, — с достоинством заявил Зеебоз, поигрывая ушами. — Но подарки тоже есть. Он поднял сумку, и Асока снова увидела тортик и игрушки — особенно тот самый набор железной дороги, который выглядел почти коллекционным. — Ты серьёзно это Набсу несёшь? — недоверчиво спросила она. — А кому же ещё? Мальчишка болеет. Должен же кто-то порадовать ребёнка, — пожал плечами Зеебоз. — Его тётка — моя родня, хоть и дальняя. Я у неё живу пока. И племянник — огонёк. Пушистый такой, уши смешные. Сразу видно — дитё хозяйственное, но нуждается в развлечениях. Ну и в железной дороге, конечно. Асока прикусила губу, чтобы не выдать улыбку. Она представила Набса, которому вручат такую огромную коробку — и его неподдельный восторг. Затем — ту же секунду осознала, что Зеебоз ни разу не упомянул имя мальчика. Надо будет позже уточнить у тёти Розы… Энакин же нахмурился: — Постой. Ты сказал… тётка и племянник? Но Роза мне ничего… — Роза? — Зеебоз вскинул ухо. — О, так ты её знаешь? Ну тогда отлично! Значит, и ты знаком с малышом. Так чего стоим? Пошли! Я как раз хотел его навестить. Энакин замер. Асока тоже. Потому что Зеебоз сказал это так, будто речь идёт о самом обычном ребёнке. А тот, о ком они думали… ребёнком был лишь вполовину. И совершенно точно — не человеком. Энакину потребовалась секунда, чтобы всё осмыслить. И он тихо выдохнул: — Зи… а племянник… какого он вида? Зеебоз искренне удивился: — Да обычный же! Небесно-голубой, маленький, пушистый… зубки торчат… уши лохматые… Ну, явно пуба. Может, в третьем поколении, но всё по форме. Ты что — не видел пубят что ли? Асока и Энакин переглянулись. И Энакин медленно, с какой-то странной, нарастающей тревогой сказал: — Погоди… …не может быть… Зеебоз моргнул: — В смысле? Его зовут Набс. Н-а-б-с. Ну? Звонить? Асока чуть не уронила воздух, на котором стояла. Энакин выпрямился, как натянутая струна. И сказал только одно: — Набсу… ты. Подарки… несёшь?.. Зеебоз распахнул объятия: — Ну да! Я же говорю — малыш классный! И вообще, я теперь тут. Надолго. Так что будем видеться чаще, Энни. Да и ты, Асока, приходите к ним в гости — тётка Роза будет только рада. Асока прижала ладонь к губам, чтобы не выдать свой шок. А Энакин только прошептал: — Я… я в шоке. Зеебоз, не понимая трагедии момента, лучился радостью: — Отлично! Значит, вечером идём к ним. А сейчас — вы идёте на свои занятия, а я пока отдохну, раз уж в гости напросился. И чай попью — дорога, знаешь ли, тяжёлая. Он прошёл в комнату, не дожидаясь приглашения. Энакин обернулся к Асоке. И на его лице отразилось всё: удивление, паника, радость, неверие и… странное, невыносимо тёплое чувство судьбы. — Он… — сказал он еле слышно. — Он даже не догадывается, что его родственник — тот самый Набс. Асока кивнула. — А Набс не догадывается, что его новый родственник — твой лучший друг детства. Они одновременно посмотрели на дверь комнаты, за которой громко загремел чайник и послышался радостный рык Зеебоза: — Ого! У вас сахар есть? Живут же люди! — Энакин… — тихо сказала она, но он, кажется, её не слышал. Зеебоз между тем грохотал на кухне, хлопая дверцами шкафов с тем же азартом, с каким дети ищут спрятанные сладости. — Слушай… — начал Энакин, глядя куда-то мимо Асоки. — Ты же знаешь, что он уехал в Волгоград. Но… это была не просто переезд. Не просто «работа» или «жильё». Он сжал кулаки: — Это из-за Уотто. Он… тогда перепил. Очень сильно. И… распустил руки. На Зеебоза. Асока резко вдохнула — и почувствовала, как в груди сжалось: — Но… он же был ещё ребёнком… — Да, — глухо сказал Энакин. — Маленьким. И я тоже. Я… даже не успел ничего сделать. Никто не успел. Всё произошло так быстро… громко… грязно. Потом — ссора. Дикая. Все соседи слышали. Мама кричала на Уотто так, как я её потом ни разу не слышал. Он закрыл глаза, будто от чего-то внутреннего, режущего: — А Шира, мать Зеебоза… она забрала сына и уехала в ту же ночь. К тётке, туда, в Волгоград. Чтобы он никогда больше не пересекался с Уотто. Асока тихо, без слов, прикрыла рот ладонью. Теперь многое встало на свои места. — Мы почти сразу связь потеряли, — продолжил Энакин. — Я писал пару раз… но письма возвращались. А потом… ну… я думал, что он меня забыл. Что я для него никто из прежней жизни. В кухне что-то грохнуло, и голос Зеебоза откликнулся весело: — Ой! Это я случайно! Но чайник работает! И сахар нашёл! Асока моргнула, отрываясь от шока и боли, которых она не ожидала услышать в этот день. — Но… — она посмотрела на Энакина мягко, тихо. — Он ведь вернулся. И первое, что сделал — нашёл тебя. Энакин опустил плечи. Ладони, которые только что были сжаты в кулаки, бессильно раскрылись. — Да, — сказал он едва слышно. — Нашёл. В голосе появилась трещина. Но не от боли. От облегчения. Асока почувствовала, как что-то тёплое и человеческое проходит между ними. — Значит, — сказала она мягко, — ты ему был важен. Настолько, что после всего… он всё равно тебя ищет. И первым приходит именно сюда. Энакин выдохнул, будто что-то тяжёлое впервые слезло с его груди за много лет. — Да, — повторил он. — Похоже, да. И тут в коридор выскочил Зеебоз, сияющий, держащий кружку чая двумя лапами, как сокровище. — Энни, Асока! Чай готов! И слушайте, какой у вас вид из окна красивый! Я тут уже придумал, куда поставлю свой мотоцикл, когда в следующий раз приеду. И вообще — я теперь надолго! Он улыбался так ярко, что от этой улыбки свет в прихожей будто усилился. Энакин посмотрел на него — долго, пристально. И впервые за всё время с момента встречи в его голосе появилась тёплая, тихая, почти домашняя нотка: — Зи… я рад, что ты вернулся. Зеебоз улыбнулся ещё шире, и его уши дрогнули от эмоций. — Я тоже, Энни. Я тоже, — ответил тот радостно. Асока невольно почувствовала, что стала свидетелем чего-то гораздо большего, чем просто визит старого друга. Это был момент, когда одна разрушенная семья начала — самую маленькую крупицу — зарастать. Энакин помнил тот самый случай, после которого друг сбежал, пускай они и были детьми. Асока слушала как Энакин рассказывал об этом и удивленно вскрикнула, смутно о чем-то догадавшись: — Неужели, все было так, вот же ужас! Энакин поспешил успокоить девушку: — Нет, хоть он алкаш, тиран и полный мудак, но на такое он не способен, просто Уотто тогда был пьян в стельку, и пополз слух о... определённых мыслях, грязных и нехороших. Сарафанное радио раздуло из искры пожар, приплело кучу иного вранья, и большая часть — чистейшая ложь. Но шептались все. Уотто в своем пьяном угаре заподозрил, что Зеебоз что-то у него стащил у нас из дома, и начал «выяснять отношения» сгоряча, с матом и угрозами. А с учётом его дурной репутации, слухи тут же поползли и о другом, куда более мерзком... Асока, слушавшая, замерла, и по её лицу пробежала тень отвращения и ужаса: —Так он... — начала она, но Энакин резко, почти яростно, прервал её. — Нет. — Его голос стал твёрдым и чётким, как сталь. — Он только с нами такой смелый, а на деле трус и на такое реальное не способен. Никогда. В этом все и убедились, когда шумиха улеглась. Но было поздно. Осадок остался. И страх. Особенно у Ширы. Он посмотрел на дверь, за которой слышалось довольное сопение Зеебоза, разливающего чай. — Она просто не могла больше рисковать. Не могла оставлять сына в одном доме с человеком, который способен на такие дикие, пьяные подозрения. Она сбежала, чтобы защитить его. И я... я её понимаю, — сказал парень значительно тише. В его голосе не было оправдания для Уотто — лишь холодное, горькое понимание причин и следствий. Признание чудовищной ошибки, которую уже не исправить.