Любовь в эпоху перестройки

Запах выхлопа не смывается даже мылом. Энакин возвращался домой после двенадцатичасовой смены в АТП. Он устроился туда пару месяцев назад, как только выгнали из ПТУ. Парень горестно вздохнул, вспоминая обстоятельства, при которых это случилось, сам виноват нечего теперь злиться. Слева на руке — грязный отпечаток от ремня вентилятора, пальцы — синие от масла. Комбинезон не застёгнут до конца, в руке — мятая сумка с запчастями, которые начальник «дал, вдруг пригодятся». Он прошёл через двор. Сырая трава под ногами. Дворник уже пару лет не выходит — инсульт. Гаражи как стояли покосившимися — так и стоят. Всё то же. Даже запахи. Юноша присел на скамейку и достав пачку «Примы», закурил, выпуская едкий дым в голубое весеннее небо. Сумку поставил на землю, рядом с уже стоявшей там пустой бутылкой от пива, кто-то выпил и поленился убрать. Надо бы идти домой, но не хотелось ужасно. Мамы еще нет, за то отчим скорее всего там, а любоваться на его пьяную рожу удовольствие для избранных. Энакин курил и бессмысленным усталым взглядом смотрел на двор, видневшийся из-за стены гаража. Невдалеке прошла какая-то школьница, худенькая и на первый взгляд ничем не примечательная. Когда она прошла совсем близко стало понятно, что примечательное есть - ее необычная раса, что выделяла девицу из всех, несмотря на простую и даже скромную одежду. Выцветшая и слегка потрепанная розовая ветровка советского производства, школьное платье, видневшееся под ней, хлопковые колготки в цвет и на ногах поношенные кожаные ботинки с небольшим квадратным каблуком, овальными носами и шнурками, завязанными бантиком. В правой руке коричневый портфель, тоже не новый и слегка старомодного дизайна. Девица, вроде, знакомая, Энакин точно ее видел прежде, кажется, она живет в соседнем доме, учится в ближайшей школе, лет ей, похоже, чуть меньше, чем ему. Как же ее звали? Алиса? Алина? Ася? Впрочем, какая разница, она из другого мира и иной среды, что им с Энакином сказать друг другу? Девочка уже прошла мимо него, кажется, даже не заметив и вскоре скрывалась за дверью подъезда. Энакин наконец докурил и выбросив окурок в мусорку, встал и с неохотой пошел к своему дому. У подъезда, как и ожидалось, сидел крайне неприятный товарищ — Уотто. Как всегда. Как будто он тут живёт. Вообще отчима звали иначе, но уже давно к нему обращались только этим несуразным прозвищем, данным каким-то дружками, такими же алкашами и бездельниками, каким был и он сам. — А-о-о! Принц явился! — протянул он, заикаясь от спирта. Сидел на скамейке, валенки без носков, руки трясутся. На коленях — бутылка, обёрнутая в газету, и обглоданная селёдка на газете. Тощий, плюгавый, почти лысый, лишь редкие белесые пряди торчат на голове. Растянутые синие трико, белая майка с лямками, носившая символичное название «Алкоголичка», не скрывала выпирающее пузо. Маленькие заплывшие глазки на покрасневшем лице, длинный крючковатый нос и большой рот с отсутствующими передними зубами, отчего тот говорил немного шепеляво. — Привет, — буркнул Энакин, не останавливаясь. — Привет? Это всё, что ты можешь сказать своему кормильцу? — голос уже громче. — Если б не я, ты бы ещё в песок срал, сопля зелёная! Энакин остановился. Повернулся. Такое он стерпеть уже не мог. — Кормильцу? Ты мне — ничего. Ты маму бил, вещи выкидывал, меня таскал за ухо. Помнишь, как ты меня "воспитывал" в шесть лет? В подъезде, при соседях? — сказал он громко и уверенно, не желая проявлять деликатность. Уотто попытался встать, но покачнулся и сел обратно, уронив бутылку. — Я тебя человеком делал! А ты что? Ходишь тут, герой! Думаешь, если в "Газель" заглянул — всё, техник? А ты, щенок, без меня бы в детдом загремел! — выплюнул он почти со злостью, глядя как водка расплывается по асфальту. Энакин подошёл ближе. Тихо. Спокойно. В голосе не злость — усталость: — Я терпел тебя. До четырнадцати. Потом начал отвечать. А мама до сих пор боится тебя, когда слышит ключ в двери. — Баба она! Все бабы дуры! — Уотто плюнул на землю. — Сначала сами тащат мужика в дом, а потом: "ой, он орёт", "ой, он пьёт". А ты? Ты кто? Ты же даже не мой! Тишина. Слово упало, как стекло. Энакин кивнул: — Вот. Это главное, да? Я — не твой. И никогда не был. Но жил с тобой. Ел рядом. Слушал, как ты швыряешь бутылки в стену. Смотрел, как мама прячет синяки. Я всё это видел, Виталий Оттович. И всё запомнил. Уотто сжал кулаки. Пьяные глаза покраснели. — Ты чего, выёбываешься, падла? — буркнул он, поднимаясь, — Хочешь морду? Энакин подошёл вплотную. Ни страха. Ни напряжения. Только ледяной голос: — Попробуй. — Я тебя сейчас… — начал Уотто. Но ударить не смог. То ли руки слабые, то ли Энакин уже вырос слишком сильно. Физически. И главное — внутри. — Это последний раз, — сказал Энакин. — Сегодня ты сдохнешь для меня. Я не твой. И никогда больше не подойду. Ни как сын. Ни как человек. Ни как тень. Он развернулся и пошёл в подъезд. Сумка стукнула об ступень. Дверь за ним — хлоп. Уотто стоял. Потом медленно опустился обратно на лавку. Пил. Шептал что-то себе под нос. А потом заржал. Громко, с хрипом. Ржёт — как будто победил. А ведь проиграл всё. --- А дома, на кухне, мать, что к счастью успела вернуться, поставила кастрюлю с картошкой и сказала тихо: — Он опять пил? Энакин кивнул. — Ты ударил его? — спросила она, выходя в прихожую, невысокая, почти хрупкая, еще нестарая, но в каштановых волосах, заплетенных в узел, виднелись нити ранней седины, а милое приятное лицо прорезали первые морщины, бывшие на лбу и возле губ. Старый синий халат, застиранный и не раз перештопанный. Когда-то эта женщина была очень красивой и жизнерадостной, но годы тяжелого безденежья и жизни с пьющим мужем истощили ее душевные ресурсы и сделали вечно утомленной. — Нет. Больше не надо. Он и так — пустой, — ответил Энакин с невеселой улыбкой, снимая ботинки и отправляясь в душ. После этого наконец пришел на кухню - чистый и посвежевший, переодетый в спортивный костюм. Мама села напротив. Дрожащими руками поправила платок на плечах. — А ты… Ты не такой, — сказала она сыну, глядя на него с теплотой. — Нет, мама. Я теперь — я, — ответил тот смущенно и встав пошел на выход. Он захлопнул входную дверь. Не хлопнул — захлопнул. Не злясь, не демонстративно. Просто — как надо, чтобы отгородиться. От двора. От пьяного Уотто. От запаха портвейна, селёдки и старой тоски, которая въелась в стены подъезда, как грибок. Квартира была тихой. Мама в ванной — шум воды, слабый запах хозяйственного мыла. Энакин прошёл в свою комнату. Всё стояло на местах, как он оставил утром: табурет с дыркой, кровать с выгоревшим покрывалом, фанерный шкаф с клеёнкой и наклейкой «Космос — 1980». На подоконнике — треснувший кактус, который никто не поливал. И магнитофон. Старый, советский, «Весна-212». Когда-то был отцовским. Настоящим. Не Уотто. А тем, кого он почти не помнил. Только по фотографии в кухонном ящике, где мужчина в военной шинели держал младенца. На обороте — выцветшие чернила: «Для моих. Вернусь — и поставлю дом». Он не вернулся. Он остался в Афганистане. Так мама говорила, когда показала эту фотографию, рассказывая про отца как про героя. Маленький Энакин впитывал эти истории как губка и скоро уже сложил в голове образ отца. Светлый, героический, благородный. Никаких деталей он по малолетству не выяснял и соответственно не мог сопоставить год начала войны в Афгане с годом своего рождения. Приятно было принимать на веру мамины слова, ведь из них выходило, что отец был хорошим человеком, точно лучшим, чем мерзкий Уотто. И жизнь с ним явно была бы лучше. Потому Энакин воспринимал подобную картинку как тихую гавань, некий островок покоя в море беспросветной тьмы. И даже возможно не хотел ничего знать по этой причине. Но отец так и не пришел больше. А магнитофон — вернулся. И жил с ними. Немой свидетель. Энакин подошёл к нему. Сдул пыль. Положил кассету. Без подписи. Но он знал — эта. Нажал кнопку. «►» Зашипела плёнка. Сквозь ржавый хрип колонок послышалось: > "Я не люблю, когда наполовину..." Голос. Высоцкий. Низкий, хриплый, честный. Не фальшивил. Не врал. Не жаловался. > "Иль когда перебьют разговор..." Энакин сел на кровать. Руки на коленях. Глаза смотрят в пол, но в голове — вспышки: Уотто кидает стакан в стену. Мама шепчет: «Потерпи». Он — мальчишка, дрожащий, с грязным лбом. А теперь — мужик. Со своими мозолями. Со своей злостью. Песня шла дальше. > "Я не люблю, когда мне лезут в душу…" Он закрыл глаза. И всё было: АТП. Ночная смена. Запах масла. Женщины в халатах, уставшие от жизни. Он сам. Без страха. Без иллюзий. Только один на один с голосом настоящего мужчины, которого у него не было. И вдруг — слёзы. Тихие. Не истерика. Не крик. А как дождь по ржавой крыше. Просто — течёт. И ты не знаешь, когда остановится. Песня закончилась. Он не нажал «повтор». Просто сидел. Сквозь щель в двери вошёл мамин голос: — Кушать будешь? Он сглотнул: — Потом. Пауза. — Ты… хорошо с ним поговорил? — никак не успокаивалась мама. — Очень хорошо, — сказал Энакин. — По-мужски. Она не спросила больше. Поняла. И закрыла дверь. А он снова нажал «►». Высоцкий пел другое. Но всё — о нём. «На кого ты меня оставил» Плёнка крутилась. Высоцкий пел уже вторую песню, > "Пока вы здесь — вы с нами вроде..." А Энакин сидел, склонившись над столом, и сжимал в руке тот самый черно-белый снимок. Старый, туманный, от руки обрезанный ножницами. Отец в шинели. Молодой. С усмешкой, как у всех, кто не знал, что не вернётся. А рядом — младенец. Он. Его держат неловко. Как инструмент, который вот-вот уронят. Он смотрел на фотографию долго. И чувствовал, как в груди нарастает злость. Не грусть. Не боль. Именно злость. — Зачем ты ушёл? — Он сказал это вслух. В тишину комнаты, наполненной лишь шипением магнитофона. — Зачем ты, мать твою, вообще туда попёрся? — Голос стал жёстче. В лице — уже нет мальчика. Только юноша. Только руки, сжатые в кулаки. — Ты кого спасал там? Афганистан? А дома кто остался? Мать, которой потом доставили бумажку и сказали — «Герой». Герой, блядь! — Он ударил по столу. Железная банка со сгущёнкой упала. Касета в магнитофоне заскрипела. — Ты ушёл, как будто это было благородно. А на кого ты меня оставил? На Уотто?! На этого?! — Энакин встал. Ходил по комнате. Резко. Туда-сюда. Дыхание сбилось. Он смахнул с полки пыльный кубик-рубика. Тот отлетел, ударился об стену. — Ты должен был быть тут. Ты должен был быть вон в коридоре, ругаться, когда я опаздываю в школу. Ты должен был водить меня на рыбалку, чинить велик, блин, объяснять, что значит быть мужиком, — Он запнулся. В голосе — осечка. — А вместо этого был он. Пьяный. Вонючий. Говорящий: "Ты не мой". Спасибо, отец. Спасибо, что дал мне жизнь. И сразу слился, — Он выдохнул. Сел. Опёрся локтями на колени. Голова — вниз. > "Я не люблю, когда стреляют в спину..." Высоцкий пел дальше. И каждый аккорд — будто скальпель. Он шепнул — уже без злобы, устало, как будто выдохся: — Я тебя всё равно помню. Хоть и ненавижу за то, что не было шанса узнать, какой ты был. Он посмотрел на фото. И, не выдержав, прижал к груди: — Почему ты не остался? --- Дверь скрипнула. — Эни?.. — это мама. Он быстро вытер лицо. Повернулся: — Всё нормально. Просто... вспомнил. — Ты слушаешь опять эту плёнку? — она вошла, села рядом, посмотрела на снимок. Пауза. — Он бы тобой гордился, — сказала она следом. Энакин не ответил. — Может быть, — прошептал он. > "Я не люблю, когда мне лезут в душу..." — доиграл магнитофон. И он молча нажал «повтор». Мама вышла, Энакин встал и подошел к окну и открыв форточку, закурил, глядя на темнеющий двор. Настал вечер... — Он ушёл? — спросил Энакин, входя на кухню. — Ушёл, — ответила мама. — Сказал, что "в гаражи". Хотя я думаю — просто подальше от людей. (Пауза.) — Это хорошо. Кухня была тёплой. В центре — старый, пошарпанный стол с клеёнкой в ромашках. На плите — сковородка, на которой шкварчала картошка с луком. Рядом — кастрюля с подогретым борщом. Мама, как всегда, в халате. Немного усталая, но будто легче дышит, когда его нет дома. — Мой руки, садись. Всё горячее, — прозвучал ее ласковый голос. Энакин молча пошёл в ванную, вернулся, вытер руки о фартук, который висел на спинке стула — тот самый, с вышитыми петухами. Мама налила борщ. Поставила рядом кусок чёрного хлеба, соль и маленькую банку с солёными огурцами. — Ты не сердись, — сказала она вдруг. — Он… ну, он просто такой. — Я не сержусь, — спокойно сказал Энакин. — Я просто… устал. (Пауза.) — Ты ведь знаешь, он мне никто. И ты это знаешь тоже. — Знаю, — шепнула она. Пауза. Ложки стучат о тарелки. Радио на окне ловит помехи. — Я сегодня включал Высоцкого, — вдруг сказал он. — На том самом? — сразу догадалась женщина. — На его. На отцовском. — ответил сын, проглотив ложку супа. (Тише.) — Он бы не бил тебя. Не пил. Не смотрел на меня, как на чужого. Мама не ответила сразу. Поставила перед ним кружку с чаем и варенье в хрустальной вазочке. — Знаешь… я думаю, он просто не успел. Он бы хотел быть с тобой. Просто… война быстрее, — с грустью произнесла женщина. Они поели молча. Потом мама достала с окна мятую пачку «Орбит», оторвала жвачку, положила сыну: — Держи. Вкус детства. Раз в неделю привозят в киоск. Энакин усмехнулся: — Спасибо. А ты? Не хочешь? — У меня свой "вкус детства" — борщ, когда в доме тихо, — последовал ироничный ответ. Они рассмеялись. Тихо, по-настоящему. — Сынок, скоро лето, — неожиданно заговорила мама — Значит будет возможность снова подать документы в училище, доучиться оставшийся год. — Мам, ты прекрасно знаешь, что будет если я там появлюсь, — с досадой произнес Энакин, собирая куском хлеба последние капли борща — Помнишь ведь на каком условии этот хлыщ пообещал не писать на меня заяву: что если меня отчислят. Я ж не знал тогда, что он партийный был, думал педагог тоже. Историю это мама, конечно же, знала, но не стала вдаваться в неприятные воспоминания о ней, сказала вместо этого то, что по ее мнению было важнее: — Сынок, нельзя позволять кому бы то ни было ломать себе жизнь, да, я знаю, что руки у тебя золотые и ты можешь ими куда больше, чем там преподают, но когда у тебя будет диплом о получении профессии тебя охотнее возьмут на службу. — Хорошо, мам, я подумаю, — ответил Энакин, чтобы закончить этот тяжелый разговор, в душе зная, однако, что вряд ли вернется в ПТУ, по крайней мере до тех пор, пока там преподает она… --- За окном гудели вечерние гаражи. Где-то хлопнула крышка капота. Кто-то орал: "Женя, не лей в бензобак воду, дурак!" И всё это было где-то далеко. А здесь — на тёплой кухне, где пахло луком, и стояла банка с вареньем — было спокойно. Как надо...