Мелодия без слов

       Сквозь пелену забытья до сознания добралось ощущение, затем желание, затем потребность. Грубо, почти болезненно пробудившись, резко подставляя неготовые глаза к свету и морщась, я поспешно накрыла ладонью рот и нос и, стараясь поскорее минимизировать ущерб и уводя голову в сторону, чихнула. В открывшийся рот тут же набились тонкие длинные волосы характерного бирюзового оттенка, заставив меня удивиться. Разве у меня были такие? В сонную голову начинали возвращаться воспоминания о вчерашнем дне, за ним и о вечере, и до отхода ко сну. Утомлённо сложив голову обратно на подушку и аккуратно сняв с губ последний волос, я медленно продолжала утопать в море незаплетённой шевелюры моей незваной соседки по мешку. В доступное поле моего зрения как раз попадала её тонкая белая шея, переходящая в милое лицо, так прекрасно украшенное сном. Ввиду нашей с ней близости, я очень хорошо чувствовала, как худоба её тела, а точнее её рёбра, упирались мне в бок, когда маленькая упругая грудь вздымалась при очередном мерном вдохе и, как оставляя лёгкий влажный след, её горячее дыхание ласкало мою шею, пока голова покоилась немногим ниже ключицы. А мне так хорошо. Даже несмотря на потревоженный сон, я чувствовала себя такой, словно бы целой, полной сил, наполненной удовольствием. На душе так спокойно и радостно, что хочется бесцеремонно выплеснуть на кого-нибудь все эти эмоции. — Машенька… — произнесла я одними губами, почти пробуя её второе имя на вкус. Оно оказалось длинным, почти певучим, отпечатанным в каждом изгибе губ и движении языка, два раза бьющегося о нёбо. Наблюдая за спящей, я, не задумываясь, словно бы делала так уже сотни раз, скользнула рукой по её горячей влажной коже, направляясь к плечам и лопаткам. Я обняла её нежно, сладко, свободно, приблизившись и так приятно ощущая изгибы её худого тела. Невольно, явно следуя животным рефлексам, моя ступня неспешно обвила гладкие, ещё недавно травмированные лодыжки Хацунэ, прижала, пленила их, теснее связывая наши и без того близкие тела. Стук её сердца глухо отдавался мне в грудь, пульсируя, заставляя краснеть и ощущать себя живой. Лицо манило к себе своей невинностью, удивительным спокойствием. И как вообще можно не влюбиться в это прекрасное создание? Господи, как же мне хочется её ближе к себе, ещё ближе, чем сейчас и намного ближе, чем когда-либо смогут дать мне простые объятия. Я хочу её и хочу всю. Хочу целовать безнаказанно и много, хочу смотреть пристально и долго, хочу чувствовать свободно и открыто. Хочу любить: горячо, рьяно, чисто. Хочу её тепло, её нежность, её наивность, её простоту. Восхищаюсь ею, обожаю её, боготворю её, Боже, как же я её люблю! Я пьяна от этих утренних откровений; не могу сдержаться, не мечтать, а то, насколько она близка сейчас, нисколечко мне не помогает. Наклонившись, словно кошка, я искала ласки, тёрлась о её щёку кончиком носа, жадно целовала в скулу, в мочку уха, в основание челюсти, гладилась щекой о щёку. Откуда взялась эта любовь, эта необъяснимая губительная страсть, и почему она такая внезапная, такая мощная, пожирающая сознание? Мне стоит прекратить; сейчас она проснётся и я никак не смогу оправдаться, и мы будем только краснеть, прятать глаза и молчать, а я не выдержу её молчания, не в силах буду томиться в ожидании её непринуждённого звонкого голоса. Я нехотя освободила Мику от объятий, выпуталась из волос и аккуратно расстегнула молнию на спальнике; вылезла. — Маша… — снова залепетали мои губы, когда я украдкой оглянулась на неё, переодевшись, прежде чем выпорхнуть на просыпающийся в лучах набирающего силу рассвета овраг. Было в этом простом четырёхбуквенном русском имени собственном, служащим японке вторым наименованием, нечто сложное, почти непостижимое; оно словно по-особенному ложилось на язык, чуднò скользило по губам и отбивалось в памяти, накрепко прилипая к образу той, что только недавно представлялась мне иностранкой. «Говорова Мария» — вот что теперь приходило мне в голову при мысли о синеволосой музыкантке. Имя «Мику», которым она назвалась в день приезда, сейчас отошло на второй план и казалось противоестественным, в сравнении со звучанием русской его версии, которая немедленно вырисовывала в сознании тот образ простоты, лёгкости и непорочности, переданный в словах Алисы и картинных очертаниях её профиля, пойманного глазом в ореоле пробивающегося сквозь хвойные ветки солнца. Конечно, в этом образе виднелись и игривость, и желанность, и даже вожделение, но всё это было в сто раз чище, чем я когда-либо знала, и вызывало не слепую похоть или схожую с помешательством одержимость, а бесконечную светлую привязанность и порыв к заботе, защите, к страстной, непорочной любви. Во всяком случае, мне так казалось. На поляне, треща и лопаясь, горела охапка сложенных пирамидкой веток, плевалась дымом и вылизывала огнём дно большого, уже почерневшего от копоти котла, из недр которого вырывались столбы пара, а вокруг кучились заспанные вожатые. Пахло гречкой, тушёнкой и терпким растворимым кофе, который медленно закипал в железных кружках, наполовину зарытых в тлеющие угли. Такой кофе получался прескверным — обжигающе горячий, водянистый и горький, да такой, что немедленно хочется положить в него ложку сахара, отчего тот становился лишь противнее. Как по мне, лучше уж вообще не пить, чем довольствоваться этим ужасом. С повторяющейся второй день гречкой дело обстояло иначе, я убедилась в этом сама, в безмолвной обстановке получив в железной миске две добрые ложки отваренной крупы вперемешку с тушёнкой и ломтиком маргарина сверху. Сдобренная солью, горячая, пахучая каша казалась мне верхом кулинарной мысли в этот голодный ранний час, тишину которого для меня разбавляло моё довольное чавканье. — Приятного аппетита, — вежливо поздоровалась подошедшая, как всегда тихо, Лена со своей порцией в руках. ~ Спасибо, — по привычке ответила я ей жестом, освободив ладонь от ломтя хлеба, отправившегося в миску. Как вообще можно есть без хлеба? — Проголодалась? — спросила она, явно подметив рвение, с которым я старалась прикончить завтрак. Я активно закивала. Тихонова мило, коротко и одобрительно улыбнулась, затем принялась за свою порцию. — А ты знаешь, что гречиху называют «царицей круп» за рекордное содержание витаминов, микроэлементов, белков, необходимых для организма? — вдруг спросила Лена, нарушив недолгое молчание. Я, конечно же, этого не знала и мне бы в пору удивиться, однако внезапность данного вопроса позабавила меня, и я тихо хмыкнула, приподняв губы в ухмылке. — Так что есть гречку — не только вкусно, но ещё и полезно, — завершила мысль девушка. Я оторвалась от еды и улыбаясь посмотрела на неё. — А ещё, — она завела руку за спину, — с утра полезно кушать фрукты, — Лена протянула мне в ладони румяное яблоко. — В яблоках очень много витаминов. Я взяла фрукт и поблагодарила кивком. Мы продолжили есть. — Ты… — протянула девушка, поскребя ложкой по дну пустой плошки. — Ты вчера хотела что-то спросить у меня про Мику… Машу… Я провела языком по зубам, в это же время откладывая свою миску в сторону и, пошарив в карманах олимпийки, выудила блокнот. Ещё вчера я поняла, что сморозила глупость. Мне нечего расспрашивать о той, кто сама расскажет мне о себе всё, лишь дай ей время. ~ Нет, ничего. Я передумала, — черканула я на разлинованной страничке. Надо быть честной с людьми. Не стоит вилять или придумывать несуществующие препятствия, это ничем хорошим не кончится. — Ты уверена? — уточнила Лена, приподняв бровь. — Вчера ты явно была чем-то обеспокоена. ~ Да, уверена. Не переживай, всё нормально. Я ещё раз улыбнулась ей, затем отложила блокнот на бревно, служившее нам сиденьем, и принялась за яблоко, смотря в направлении прибывающих к костру пионеров. — Тогда… — вновь подала голос Тихонова. — можно я кое-что у тебя спрошу? Я развернула голову, пару секунд посмотрела, затем сделала жест рукой, мол, «давай». — Что это было там, на пляже, в тот вечер? — было заметно, как она покраснела. Лёгкий холодок коснулся спины; я перестала жевать и просто молча смотрела на Лену. — Я ещё на поле отметила, что она на тебя прямо напрыгнула, когда мы проиграли. И это я понимаю, тут нет ничего такого: она — победитель, ты — проигравший. Вы, я заметила, очень подружились и, несмотря ни на что, на друг друга не обижаетесь, даже наоборот, но… — она замялась и, немного подумав, продолжила. — Но я не могу понять, что именно вы делали одни, на пляже, ночью, в… — она снова залилась краской. — В чём мать родила… — докончила она уже шёпотом. Лена приостановилась, сжав губы в полоску. Я же приоткрыла рот, словно хотела или могла хоть что-то сказать; пальцами потянулась к блокноту. — Я знаю, это абсолютно не моё дело, — оживилась девушка, не давая мне ничего ответить. — Мне должно быть всё равно, мы же с ней даже и не подруги, так, хорошие знакомые… Было видно, что Лену этот факт как-то задевает. — Но это странно, Вера! — её брови нахмурились, но тут же взметнулись вверх, как бы подразумевая крайнее удивление. — Пусть вы дружны… да будь вы хоть лучшими подругами… друзьями детства… я всё равно не могу понять, как до такого дошло! Тихонова отвела взгляд и стала говорить как бы в сторону. — Но меня больше волнует то, что это абсолютно не похоже на Мику. Ты это и так уже знаешь, она очень активная, яркая, мечтательная, одним словом чудесная… В глазах девушки ненадолго вспыхнули необычные искорки. — Но я тебе уже говорила, она очень хрупкая, ранимая, она всегда всего стеснялась и плохо заводила друзей; а тут, бац, и такие выходки в первые дни знакомства, почти что у всех на виду… Лена снова посмотрела на меня. — Будь ты мужчиной, Вер, я бы подумала, что ты её обманула или принудила, потому что хочешь ей воспользоваться… Но ведь это не так! Всё это искренне, всё честно, я вижу это в её поведении, глазах и разговорах. Я вижу, какими глазами вы друг на друга смотрите. Вижу и не понимаю, что происходит! Девушка резко встала и подобрала свою утварь. — Прошу тебя, Вера, не натвори глупостей с этой девочкой, — она кинула последний взгляд через плечо. — Она доверчивая. Лена растворилась в толпе окруживших костёр пионеров, так и не получив от меня ответа. Хоть этот разговор и застал меня врасплох, единственным чувством, крутившимся в голове, было не смущение, не стыд и даже не страх, а банальное недоумение, ведь я чётко распознала в монологе Лены… ревность?! Но как это возможно и самое главное — почему? С чего Лене ревновать меня к Маше или наоборот? В отличие от Тихоновой, у меня не было возможности получить хоть какие-нибудь объяснения на свои вопросы. Я оставила посуду подсевшим на бревно мальчишкам, живо что-то обсуждавшим, и пошла в сторону палатки. Говоровой внутри уже не оказалось. Мой спальник, ещё недавно служивший нам двоим кроватью, был аккуратно разложен на том, что японка называла пенкой, все вещи были тут же разложены в приятном глазу порядке, отчего палатка казалась больше. Наша обувь и рюкзаки стояли у стенки; на моём меня дожидалась забытая перед выходом афганка, которую я не замедлила надеть, ведь солнце уже начало давать о себе знать. Рюкзак моей соседки был открыт, и из его содержимого недоставало чехла для камеры. Видимо, она ушла на фотоохоту. И ведь немудрено: природа здесь просто потрясающая. Я наклонилась, вынула из своего рюкзака несессер (смешное это всё-таки слово) и полотенце и неспеша направилась с банными принадлежностями к прибитому вчера к берёзе ручному умывальнику. Желающих привести себя в порядок набралась целая очередь, неспешно продвигавшаяся и шумевая водой у своего изголовья. Пару раз вдоль колонны пробегал пионер с вёдрами, в спешке проливая из своей ноши большие порции воды, а достигнув цели, заливал остатки в пустеющий умывальник и снова убегал в направлении леса. Подошёл мой черёд, и стоящая передо мной пионерка сунула мне в руку маленький, мокрый и скользкий кирпичик хозяйственного мыла. Прям как у автомата с газировкой — один стакан на всех желающих. Тем не менее я спокойно взмылила руки, а после лицо и шею, а затем, насилу ориентируясь в пространстве, всё же нашла гвоздик умывальника и пустила на руки струю холодной воды. Домывая лицо одной ладонью, я не глядя ткнула обмылком себе за спину, передавая его следующему в очереди. Вдоволь освежившись, я вытерлась прихваченной «вафлей» и, продолжая процедуры, достала щётку с порошком. Стоило мне только сунуть всё это в рот, чтобы начать чистить зубы, как меня будто кто-то позвал. Я повернулась на звук, отыскивая звавшего глазами, однако не обнаружила ничего, кроме деревьев у края оврага. В этот самый момент в ближайших к умывальнику кустах мелькнула молниеносная вспышка, а ещё через пару секунд оттуда с треском, отплёвываясь и отряхиваясь, вылезла весёлая и румяная Маша. — Вера! — японка поспешила ко мне. — Как хорошо, что ты уже тут! Представляешь… — она была чем-то очень впечатлена. Я приветливо улыбнулась и продолжила чистить зубы, пока она рассказывала мне, как сходила до ближайшей речки и смогла наделать фотографий, которые я «непременно должна увидеть». Заканчивая умывания, я с удовольствием слушала, как она описала свой подъём, лёгкое разочарование в моём исчезновении, встреченную на выходе из палатки зарю, немедленное желание творить и быстрый побег в лес на пару с фотокамерой. — И всё же, могла бы меня разбудить, раз сама встала, — по-дружески пихнула она меня в плечо, изображая обиду, когда мы с ней присели на бревно, чтобы она поела. — А то сама всю красоту посмотрела, а я дрыхну, ничего не подозревая. Знала бы ты, моя дорогая, какую красоту я видела, ещё даже не выбравшись из постели… ~ Ну, прости, но не могла же я так бесцеремонно взять и поднять тебя, особенно при том, как сладко ты спала. Маша прищурилась и хитро улыбнулась, глядя мне прямо в глаза. — Тебе хоть не тесно было в моей компании? — она снова сделала простое лицо и подсела ко мне ближе, так что наши ноги и плечи соприкоснулись. ~ Ну что ты… — мне было приятно, что она сама решилась снова приблизиться. Говорова облокотилась о меня плечом и продолжила есть гречку. — А знаешь, Вер, — мягко продолжила она, рассматривая природу вокруг нас. — Я, признаться честно, даже и не думала, что на этот раз в лагере будет так весело. Маша сделала паузу, а я, пробираемая мелкой дрожью от её близости, чтобы куда-то деть руки, положила их на бревно. Она подняла глаза, улыбнулась и продолжила. — В прошлом году-то всё как-то слишком быстро было, короткая смена или что-то такое. И чего мы там только не делали, по три мероприятия на дню, ни секунды покоя, зато насыщенно всё. Да и лагерь другой был совсем, более маленький. Я слушала, не перебивая. — Помнишь, Алиса упоминала про то, как мы «зажигали» там? Я коротко кивнула. — Это она про концерт говорила, который мы в последний день устраивали. Ничего особенного, сначала мы выступали и нам все аплодировали, а под самый конец они с Улей взорвали целый блок фейерверков, незнамо откуда взявшийся. Маша тихо рассмеялась, приставив ладошку к губам. — Так вот, о чём я… — она снова замялась на пару секунд. — Да, вот. И сама можешь понять, что после такой активной программы перспектива тихого, хоть и большого лагеря, выглядит совсем иначе, — она посмотрела на меня, словно бы ища в моих глазах подтверждение. — К тому же лагерь новый, совсем незнакомый, люди по большей части отстранённые, все своим делом заняты. Она доела остатки завтрака и ненадолго замолчала, что-то обдумывая и постукивая ложкой по краю миски. Затем она поставила утварь на землю и отряхнулась. — Как хорошо, что ты не такая, Вер, — прозвучало из её уст смято и смущённо, с ноткой смеха. Я, не переставая наблюдать за ней, слегка приподняла брови, на что приятно порозовевшее личико Говоровой подмигнуло мне левым глазом. Мы обе рассмеялись, она — звонко и заливисто, а я — немо прикрывая рот рукой. И как только ей это удаётся? Вчера — игривая и загадочная, слегка бесстыжая и откровенная, сегодня — простая и открытая, честная и светлая. Она точно сведёт меня с ума раньше, чем я решусь на что-то… Прошло время, пионеры и пионерки наконец покинули свои временные убежища и собрались вокруг давно потухшего костра, стуча жестяной посудой, болтали кто о чём, смеялись и молчали. Все явно были воодушевлены походом, однако в воздухе чувствовалась лёгкая растерянность, кажется, все гадали, что же будет дальше. Тем временем Маша успела рассказать и даже показать мне, как именно работает её фотоаппарат, а затем сбегать в палатку и принести обратно небольшую стопочку разноцветных фотокарточек. Чудесные фотографии, одна ни чуть не хуже другой, запечатлели саму Машу, её быт, семью и многое другое. Перебирая снимки, я с удивлением обнаружила, что мама Маши, Тамаё Хацунэ, имеет точно такие же бирюзовые волосы, доходящие ей до середины спины. — Как ты можешь видеть, — начала объяснять Маша, заметив, что я задержалась на этой фотографии, — у моей мамы, как и у меня, очень… необычный пигмент волос, — она несколько раз стукнула пальцем по изображению. — Врачи говорят, что это что-то вроде генетической мутации, наверное, сродни альбинизму, но не могут объяснить, почему именно цвет настолько нестандартный и как могло произойти, что эта мутация передалась и мне тоже, — она усмехнулась. — Ты представляешь, как это должно было выглядеть на мне в младенчестве? Наверное, супер странно! — Маша внимательно рассмотрела свои волосы, струящиеся у неё между пальцев. — Жалко, все фотографии меня маленькой чёрно-белые. Она ещё немного посмотрела на карточку в моих руках. — Маму и назвали «Тамаё» из-за волос, — девочка снова подала голос. — На японском это означает «самоцвет», так что ассоциация, наверное, с сапфиром. Правда мой отец всякий раз норовит назвать её «бусинка», а она от этого краснеет, как トマト. Я… — Ребята, — внезапно обратилась одна из вожатых ко всем собравшимся. — Пока вы все тут сонные сидели, я кое-что придумала. Я читала в одном журнале, что на западе ребята, как вы, точно так же состоят в разных молодёжных организациях. Кажется, их называют «скаутами», а цель у них — познание природы посредством постоянных тематических походов по лесам, горам и рекам. Все внимательно слушали в ожидании услышать, к чему она ведёт. — Так скажите мне, — она специально сделала паузу, чтобы убедиться, что все внемлют ей. — Разве советский пионер знает о природе меньше западного «скаута»? — Нет! … Нет конечно! … Да ни за что! — послышались возгласы вразнобой со всех сторон. — А раз так, — хитро улыбнулась вожатая, — тогда половина от каждого отряда организуйтесь-ка в пары и отправляйтесь в лес на поиски грибов, ягод и шишек с желудями. Пионеры загудели, явно споря о только что выдвинутом предложении. — А первому отряду, который принесёт по полному лукошку хотя бы одного из перечисленного — сюрприз по возвращению в лагерь! — решила выложить все карты на стол вожатая. На этот раз гул прозвучал уже более одобрительно. — Давайте, пионеры, не тяните резину, собирайтесь и за дело! Все остальные вожатые и большинство ребят коротко поаплодировали этому «выступлению», после чего вожатая удалилась на своё место. — Алиса, ну пошлиииии… Почти сразу рядом оказались рыжие «сёстры», направляющиеся, кажется, в сторону своей палатки. Хотя учитывая, как младшая тянула старшую в другую сторону, попасть туда стремилась только Алиса. — Ага, чтобы ты мне ещё и майку испоганила? Моей рубашки с юбкой тебе не достаточно было? — противилась она. — Ищи дурака, а я пойду досыпать. Старшая отняла у Ульяны руку и ушла куда собиралась. — Ну вот… — обиженно буркнула Советова и показала в сторону подруги язык. — Теперь из-за тебя сюрприз не получу. — Что, Уля, разлюбила тебя Алиска? — Маша жестом подозвала девочку к себе. Ульяна подошла и села рядом со мной, уперев локти в колени и положив подбородок в чашу между ладошек. — Чего дуешься? — поинтересовалась Говорова. — Не переживай, помиритесь. — Да это-то я знаю, — отмахнулась девочка. — Я сюрприз хочу, а она, — рыжеволосая указала в сторону их совместной палатки, — не хочет со мной идти собирать. — Что собирать? — А ничего не хочет собирать! — она топнула ножкой. — Ни грибы, ни ягоды, ни даже вещи свои в домике. Маша прыснула в кулачок. — Ну вот чего ты опять надо мной смеёшься? — Ульяна нахмурила свои рыжие бровки. — Лучше бы помогла мне лукошко собрать. — Улечка, — начала Говорова мягко, — я бы и рада, но ты же знаешь, я с собирательством на «Вы», к тому же я очки… — Понятно всё с тобой, — прервала её девочка и ковырнула землю носком ботинка. — Отговорки, у всех одни сплошные отговорки. Она встала и, кажется, уже собиралась уйти, но её взгляд вдруг упал на меня. — Вера, — спросила она жалостливым голосом. — Может, ты не такая как они? — она снова села и прижалась ко мне всем своим маленьким боком. — Помоги мне набрать лукошко, а? На меня посмотрели два больших жалостливых синих глаза, отказать которым было бы преступлением. Я коротко кивнула. — Ура!!! — Советова вскочила и от радости подпрыгнула. — Вот как оказывается, Маш, ты меня совсем не любишь, а вот Веруня, наоборот. — Ну не надо так говорить, я… — начала оправдываться Маша. — Ладно уж, — девочка снисходительно махнула рукой. — Я за корзинками, — бросила она мне и убежала. Я повернулась к Говоровой. Она смотрела на меня томным взглядом из-под полуприкрытых глаз и мягко улыбалась. — Что, всё-таки решила ненадолго от меня отдохнуть? Чистой воды провокация. — Из тебя бы вышла отличная старшая сестра, — продолжила она, поднимаясь с места и подавая мне руку. Приняв помощь, я немедленно была притянута вплотную к японке, а её личико подалось к самому моему уху. — Кажется, этот твой Витя, который за тобой увязался, тоже идёт, — прошептала Маша, вызывая в моём аппарате лёгкое шипение от слишком близкого источника звука. — Глаз да глаз там, — она погрозила пальцем, попутно заглянув мне в глаза. — А иначе буду ревновать. Она заметно порозовела, видимо, довольная своей выходкой, и, подмигнув мне на прощание, направилась к Ольге Дмитриевне. Надо же, ревновать будет… — усмехнулась я про себя, крутя пальцем в воздухе, словно накручивая на него длинный ус. Тем временем Ульяна уже бежала, нет, летела назад по дороге, спотыкаясь и чудом не падая. — Держи, — она протянула мне большую плетёную корзину. По привычке я поблагодарила её жестом, махнув ладонью от подбородка в её сторону. — Это… — она повторила жест. — Это — спасибо? Я кивнула, а в её глазах промелькнула искорка радости. — Правда? Я кивнула ещё раз. — Как круто! Слушай, я, конечно, видела, как вы с Машуней делали все эти штуки, но никак не могла поверить, что они и вправду что-то значат, думала, может, это игра у вас такая. Я улыбнулась этой детской наивности и потрепала рыжую макушку, на что девочка тоже показала зубы. — Ладно, пойдём, а то всё без нас соберут. Советова взяла меня за руку и почти бегом потащила за собой в лес сквозь кусты и ветки. Конечно же, мы не обошли стороной вчерашний куст ежевики, на котором, несмотря на наше вчерашнее пиршество, все ещё оставалось много спелых чёрных ягод. Их хватило, чтобы кое-как прикрыть дно Ульяниного лукошка. Далее мы направились вглубь леса, ведь у моей спутницы было явное предчувствие на богатый урожай в том направлении. И действительно, тут и там мы встречали маленькие кустики с аппетитными ягодами. Жаль, что большинство из них по итогу оказывались, как объясняла мне Ульяна, ядовитыми. Несмотря на это, обе наши корзинки что-то да и имели в себе, понемногу начиная отягощать локоть. Невзирая на малую удачу, моя спутница не теряла энтузиазма и даже позволила себе пару раз запустить руку в корзинку, чтобы поживиться уловом. — Ой, знаешь, Вер, — подала она голос, когда мы пристроились на небольшой привал возле бегущего сквозь мох ручейка, — всё это несправедливо. Вот мы с тобой честно и в поте лица собираем эти ягоды, стараемся изо всех сил, а награду получим не мы, потому что другим просто больше повезло или, может, они вообще обманом наберут себе каких-нибудь шишек, а поверх наложат свой скудный улов, вот и наведут шумихи. Я слушала этот поток детского сознания, смотря в ясное небо и жуя прутик, лёжа на мягком лесном ковре из травы, мха и цветов. Как же хорошо быть настолько беззаботной, как эта девочка, которой для счастья не надо ничего, кроме похода в лес и условного сюрприза, обещанного за то, что она не будет маячить перед глазами взрослых лишние пару часов. Хотя, к чему все эти размышления? Чего мне самой сейчас не хватает? Лето, солнце, отдых. Ни долгов, ни обязательств, лишь долгие две недели в глубине Союза на пару с самой прекрасной на свете девушкой. Пожалуй, лучше времени у меня ещё не было. Тем временем Ульяна бесшумно подползла ко мне и, осмотрев пару секунд, пристроилась рядом, положив голову мне на плечо. — Я рада, что ты меня послушалась, — внезапно выдала она, вертя большую ромашку между пальцами. — Так хорошо видеть Машу такой счастливой. Я приподняла голову, чтобы посмотреть на лицо Советовой. Она, словно почувствовав, подняла на меня свои голубые глаза-блюдца. — Хочешь, расскажу секрет? — спросила она, нисколько не смутившись моего взгляда. — Она стала совсем другой, после того как приехала сюда. Раньше она всё какая-то неугомонная была, болтала без умолку. Если много людей вокруг, всё время на виду была, и там и сям, и в музыкальном, и в зоокружке, и в комсомол — везде раньше всех рвалась. А как с тобой познакомилась — сразу спокойной стала, улыбаться начала; так часто, что я и не помню, чтобы когда-нибудь такое было. Уля прижалась ко мне своим небольшим телом, приобняла рукой за талию, переместила голову на грудь. — Мне бабушка всё время говорит, что на меня мои подружки плохо влияют, — она хихикнула. — А ты на Машуню, получается, наоборот, хорошо влияешь. Эти слова, бесспорно приятные, стали для меня неким откровением, сродни признания меня своей в глазах Ульяны. Однако ответить мне на это было нечего. Я лишь приобняла Советову за скрытое под майкой загорелое плечико и подложила вторую руку себе под голову. Нет. Мне точно не о чем жалеть. Мы полежали так ещё немного, прислушиваясь к шелесту обступающего нас со всех сторон леса, провожая глазами вату облаков и жмурясь от ярких лучей солнца. Ульяна прикрыла глаза и мерно дышала, тяжеля мне грудь небольшим весом своей головы. Я неосознанно перебирала её волосы, иногда поглаживая пальцами тонкую шею. Очень скоро девочке это, наверное, надоело и она, воспрянув, неспеша поднялась и потягиваясь отошла к ручейку напиться чистой воды, текущей сквозь густой мох. Я встала, хрустнула шеей и, убедившись, что моя спутница не смотрит на меня, ловким движением пересыпала скромное содержимое моего лукошка в Ульянину корзинку. Утолив жажду, она вернулась и настояла на том, чтобы продолжить собирательство, к чему мы тут же приступили, снова направившись в лес. К сожалению, удача не была к нам благосклонна и наш незначительный улов так и остался незначительным, как бы мы ни старались, заглядывая под каждый куст. — Не бойся, это всё гадкие мальчишки из третьего, — посетовала Уля, вновь разгибаясь в полный рост. — До лагеря тут рукой подать, так что скорее всего прибежали и похватали тут всё. Ни ягодки не оставили! Понятия не имею, как эта девочка смогла это понять, но лагерь оказался действительно совсем близко. Я даже удивилась, когда, следуя за ней, внезапно оказалась на краю оврага, смотря на палатки, костёр и пионеров сверху вниз. — Ну, ты чего там застряла? — начала поторапливать меня Советова. Она потянула меня за собой к более низкому спуску. Мы очень быстро оказались у вожатских палаток, к которым уже начали стягиваться заинтересованные. Все остальные группы, отправившиеся за ягодами, уже были здесь, презентуя жюри свой удивительно плодовитый улов. Уля молча забрала у меня пустое лукошко и спокойно отнесла вместе со своим к вожатой. — Ребята! — весело разрезала голосом воздух женщина, черканув карандашом по блокноту. — Все большие-большие молодцы, столько разных и вкусных ягод собрали! — она похлопала в ладоши, призывая последовать её примеру. Послышались расстроенные хлопки. — Я, конечно же, придерживаюсь мнения, что главное — это участие! — она сделала паузу. — Но слово есть слово. Победил… — она указала открытой ладонью направо от себя. — Второй отряд! Группа второго отряда сидела тут же, в тени высокой ели, и состояла, конечно же, из вездесущего Витали и ещё двух его приятелей. Под взглядами всего собравшегося люда он буквально расплывался в горделивой улыбке, высоко задирая подбородок и выпячивая грудь. Я прищурила глаза и тяжело выдохнула через нос. Ведь сам по себе он не казался мне плохим парнем, но вел себя… отталкивающе. Ульяна с интересом посмотрела на меня, проследила за взглядом, вернулась ко мне, хитро прищурилась и ухмыльнулась. Мне даже стало интересно, что же она вздумала. Появление Маши было вполне ожидаемым и довольно желанным. Она словно бы воплотилась в начавшей расходиться толпе и тут же приблизилась, почти простирая руки мне навстречу. Я уловила этот мимолётный жест и, сделав небольшой манёвр, ловко приняла её ладони в свои. — Ну и долго же вы ходили! — воскликнула она, позволяя мне сжать её пальцы своими. — Вы же самые последние пришли, так ещё и почти ничего не собрали. Она тряхнула головой и покосилась в сторону второго отряда. — Эти тоже хороши, пошли втроём, так ещё и говорят у другой группы половину забрали. Она на секунду очень и очень зло посмотрела на Витиных приятелей. Мне даже стало не по себе. Однако её личико очень быстро снова приобрело мечтательно-улыбчивое выражение. От одного взгляда на эту смену эмоций мне так захотелось притянуть её ближе и запечатлеть на фарфоровой щёчке нежный и звонкий поцелуй. Я с трудом задушила в себе эту грёзу. — Улик, ты не расстроилась? — поинтересовалась Говорова у всё ещё хитролицой девочки. — Не очень, — вяло отмахнулась Советова. — Они же нечестно играли, а значит, и расстраиваться нечего. — Ну и правильно, — сказала Маша, мягко освободив одну ладонь и притянув девочку к себе. — Я узнавала, там призы не очень интересные. По ватрушке и лишнему стакану компота на полдник, вот и всё. — Ну и ладно. Ульяна погладила спину подруги, а затем, освободившись, направилась к себе, помахав нам на прощание. Мы снова оказались наедине, очень близко друг к другу, ловя каждый вздох и подъём груди, каждое движение рук и моргание глаз. — Колись, что сделала? — внезапно спросила японка, показывая зубы. Я недоумённо на неё уставилась. — Чтобы Ульяна, да так легко приняла поражение? — она хихикнула. — Это надо постараться. ~ Да я и сама не знаю, — лишь развела я руками. На секунду надув спелые розовые губки, Говорова подмигнула мне и отпустила ладони. — Пойдём, Незнайка, — снова усмехнулась девочка и быстрым движением погладила мне щёку. — Пообедаем, и надо собираться. Я воспряла от этой короткой ласки, и на душе стало легко. Я проводила возлюбленную глазами и повернулась на месте, когда она начала скрываться у меня за спиной, обходя меня слева. Не успели мы сделать и пару шагов, как мимо нас быстро пронёсся не кто иной, как Виталик, в помятой майке, с хорошеньким фонарём под глазом и рассечённой губой. Не отставая, за ним бежала вся красная от злости Алиса, чертыхаясь и потрясая кулаками во все стороны, стараясь догнать беглеца. Они скрылись в лесу, на пути ломая ветки и спотыкаясь. Эта сценка явно здорово рассмешила Машу, ведь она залилась еле сдерживаемым хохотом, не прекращавшимся до самого костра, возле которого мы нашли свободное место на бревне. — Ну Алиска даёт, — наконец отдышавшись, прокомментировала Говорова, прикладывая руки к щекам. — И что же этот Витя мог ей такого сделать, чтобы она так на него накинулась? Я промолчала. Дежурные уже заканчивали возиться над кипящим на огне котлом, пахло очень знакомо, но я всё не могла разобрать, чем же нам предстояло обедать. Каково было моё удивление, когда, не в силах больше гадать, я подошла посмотреть и увидела, что огромную полость котла наполняют десятки толстых белых пельменей, исходящих густым паром. Наверное, последовав моему примеру, к костру стали стягиваться другие ребята. Они собирались группами, отдыхая от утренней суеты и обсуждая события. Кто-то лениво усаживался на траву, подставляя лицо солнечным лучам, кто-то скучал в стороне, а были и те, кто помогал вожатым на импровизированной раздаче. Заметив моё любопытство, молодой вожатый протянул мне глубокую миску с пельменями, предварительно бухнув туда ложку сметаны, и снабдил жестяными приборами. Я коротко кивнула в знак благодарности и повернулась на месте. Маша, только что дожидавшаяся меня в одиночестве, уже сидела в компании Алисы и Слави, каким-то образом раздобывших свои порции раньше остальных. Я направилась к ним, лавируя между юными пионерами. — Как раз вовремя, — Маша улыбнулась мне и пододвинулась, освобождая место. Я села рядом, мысленно порадовавшись, что с нами сейчас наши общие знакомые. — Они жульничали, — возмущённо сказала Алиса, накалывая пельмень на вилку, — Виталя очень быстренько раскололся, когда я его прижала. — Алиса, не нужно было никого «раскалывать», — немного строго посетовала Славя, — они честно дошли. — Ага, конечно, скажи это Насте из третьей группы, у которой эти обезьяны внаглую вырвали корзинку и убежали. Славя лишь покачала головой и продолжила есть. По-видимому, не вызвав ожидаемой реакции, Двачевская закатила глаза и, повернувшись ко мне, спросила. — Вера, вот если бы ты увидела, как кто-то жульничает, ты бы это так и оставила? Я пожала плечами и сделала несколько быстрых движений руками. — Зависит от ситуации, — озвучила мои слова Маша. — Вот видишь! — улыбнулась Славяна, — Вера объективно смотрит на вещи и не бьёт пионеров так, что от них шарахаются все, — она снова свела брови в хмурой строгости. — Это уже по другой причине, — неохотно начала оправдываться Алиса. — Да и он сам больше виноват. Я ему только раз успела зарядить, а он как побежит! Вот и разгваздался весь. Говорова тихонько усмехнулась, но ничего не сказала. Обед продолжался, велась обычная непринуждённая беседа. С каждой минутой предвкушение возвращения в лагерь нарастало в груди, разные мысли и догадки крутились в голове, пока сидевшая рядом Маша так беззаботно щебетала и ёрзала под самым моим боком. Постепенно пионеры начали подниматься, неся пустые миски на мойку. Я встала вместе с остальными и, ещё раз взглянув на Говорову, направилась к палаткам, где давно уже начались сборы. Меня не покидало предчувствие, что в скором времени должно произойти что-то важное, что-то такое, что расчертит всё на «до» и «после», расставит все точки над «ё». Однако это предчувствие никак не давало понять, будут ли грядущие изменения положительными, либо же, наоборот, фатальными. Вокруг царила лёгкая суета: все проверяли рюкзаки, тщательно раскладывая вещи, кто-то торопливо натягивал кеды, проверял шнурки. Ольга Дмитриевна в привычной себе манере руководила сборами, а Славяна сверялась со списком имущества. Я присела у нашей уже сложенной палатки и открыла сумку, на всякий случай проверяя пожитки. Спальный мешок — на месте, сменная одежда, авоська, олимпийка — всё готово. За этими действиями я даже не заметила, как рядом оказалась Маша. Она чуть наклонилась, положив руки на мои плечи, и заглянула мне через плечо, лукаво улыбаясь. — Ты готова? — только и спросила она, изучая меня глазами. Я кивнула. Она не торопилась, просто продолжала смотреть, бродя ладонями по моим плечам и шее, очерчивая ногтем скулу, накручивая волосы на фалангу пальца. Вся эта сцена заняла, наверное, не больше минуты, но по ощущениям тянулась вечность. Послышались окрики и суета, настала пора возвращаться в «Совёнок». Японка подобрала свой рюкзак и подхватила под мышку мешок с палаткой. Я надвинула на лоб Ульянину афганку и, по-пионерски отдав честь, двинулась за ней. Мы направились к поляне. Костёр догорал, превращаясь в тёмные угли и сизый пепел, поднимающийся в тёплый дневной воздух. Вожатые неспешно обходили стоянку, затаптывая угли, убирая остатки еды и мусора, собирая инвентарь. Ольга Дмитриевна отдала последние распоряжения и обвела присутствующих строгим взглядом. — Все собраны? — её голос прозвучал чётко, заставив пионеров подтянуться. Послышались утвердительные ответы, кто-то ещё быстро поправлял лямки рюкзаков, проверял шнурки и фонарики. Стоянка оживилась. — Разбейтесь по парам и стройтесь, — скомандовала вожатая. Маша не сказала ни слова, просто снова взяла меня за руку, легко, без лишних эмоций. Её пальцы чуть сжались, будто проверяя мою реакцию. Я замерла на секунду, прежде чем ответить ей тем же, слегка сжав её ладонь в ответ. За последнее время всё это стало настолько просто и естественно, но внутри меня снова почувствовалось странное волнение. Мы вместе шагнули вперёд, следуя за колонной пионеров, которые уже двинулись по тропе. Утро и день — два совершенно разных мира. Если утром солнце пронизывало каждую поляну, вырисовывая резкие тени от сосен, то теперь, после обеда, свет стал мягче, ленивее, а воздух был густым, тёплым, почти тяжёлым. Где-то в стороне стрекотали кузнечики, редкий ветер трогал верхушки деревьев, заставляя листву шептать. Мы шли молча. Слов здесь не требовалось. Вчера Ольга Дмитриевна не наврала, лагерь был совсем близко, так что, не прошагав и часа, впереди мы увидели знакомый просвет между деревьями. Вожатая ускорила шаг, подавая сигнал остальным. Последние метры, и наша колонна прошествовала сквозь вторые ворота в лагерь, после которых мы наконец вышли на площадь, встречаемые вечно поправляющим очки Гендой. — Отряды, стройсь! — скомандовала Ольга, с заметным наслаждением опуская рюкзак подле своих ног. Ребята послушались и привычно выстроились в одну шеренгу. — Подводя итоги нашего с вами похода, хочу поблагодарить всех за проявленную выдержку и поведение, достойное советского пионера. Многие в строю одобрительно зашептались. — Очень надеюсь, что это маленькое приключение чему-то да научило вас и не было в тягость. Все свободны. Уставшие, но весёлые ребята тут же начали расходиться, направляясь в сторону домиков. — Ах да! — внезапно снова активизировалась Ольга. — Чуть не забыла сказать, — она обмахнулась снятой с головы панамой. — Сегодня в лагере объявлен банный день. Если вы не знали, то на территории лагеря имеется настоящая русская баня, которую вам, как старшим отрядам, можно посетить в качестве альтернативы обычным душевым, но это вовсе не обязательно. Ольга сделала паузу и перевела дыхание. — Для вашего и нашего удобства поход в баню будет проходить по очереди в составе сформированных для похода пар, начиная от младшего здесь отряда. Вы все уже взрослые, так что сами определите очерёдность внутри отряда, но помните правила, — вожатая погрозила всей шеренге пальцем. — Как и в походе, пара — это мальчик с мальчиком, девочка с девочкой, без глупостей, иначе поедете домой первым же автобусом. Шеренга молча затрепетала. — Также, в бане мы ничего не ломаем, не тратим зря воду и ни в коем случае не трогаем печку ни руками, ни чем либо ещё, до ближайшего ожогового центра — час пути на машине. Все присутствующие переглянулись и снова зашептались. — Баня будет готова уже через час, так что в течение этого времени я возлагаю на вас задачу снять постельное бельё с кроватей и сложить старую форму вместе с ним, потом дежурные придут забирать это всё с каждого домика. Также определите очерёдность по парам и будьте пунктуальны — на каждый заход не больше двадцати минут. Вожатая в последний раз оглянула строй и упёрла руки в бока. — И чтобы все были чистые! Баня у нас для чистоты и порядка, а не для шуток, — кажется, она пристально посмотрела на Советову с Двачевской, стоявших недалеко от неё. — Всё, теперь точно свободны. — Вообще-то, — пробасил, обращаясь к шеренге, ожидавший нас на площади с большим холщовым мешком Борис Александрович, — пока вы мне палатки не вернёте все целые и в полном комплекте, свободы вам не видать. Физрук злобно хохотнул, расправляя горло мешка пошире. — Я, так понимаю, мы в баню попадём в самую последнюю очередь? — подала голос Ульяна после того, как мы все загрузили Шурика и Электроника нашими мешками. — Получается, что так, — спокойно согласилась Славя. — В каком порядке пойдём? — Мальчишки сказали, что помоются в душе, так что решаем только за нас семерых, — прокомментировала Алиса. — Чур мы с Ульянкой первые, — тут же добавила она, не дав никому ничего ответить. — Ну, чур так чур, — Славя покачала головой. — Женя, ты что на этот счёт думаешь? — Вообще-то я хотела побыстрее помыться, но, зная тебя, остаётся только мечтать, — буркнула Славина соседка. — Хорошо, что ты понимаешь. Мне же ещё проследить надо будет. — Давайте тогда я после девочек, — со странной робостью предложила Лена. — Я без пары, поэтому очень быстро управлюсь. — Ну, получается, по порядку у нас: Алиса с Ульяной, Лена, Маша с Верой и мы… — начала перечислять помощница вожатой. — Славь, — перебила её Маша, кладя руку ей на плечо. — Пожалей ты нашу Женю, мы с Верой вам уступим. Она повернулась ко мне и подмигнула. Я закивала головой, ещё ничего не понимая. — Ну… — протянула Ясенева. — Без «ну», Славочка, я настаиваю… Маша сказала это так игриво, заодно поглаживая предплечье оппонентки, что меня на секунду кольнула ревность. — Хорошо, в принципе, почему нет, — Славя сдалась. — Так скорее всего даже лучше будет. — Ну и отлично. Маша сверкнула улыбкой и вновь заняла своё место подле меня. — Ну, тогда порешили. Отряд одобрительно загудел и очень быстро распался на отдельных индивидов, расходящихся по делам. — Наша с тобой очередь ещё не скоро, — Говорова произносила до странного спокойно. — Давай я тебя ненадолго оставлю, а попозже, обещаю, зайду к вам, — она ущипнула меня и ухмыльнулась. — Украду тебя из лап драконихи-вожатой. Не дожидаясь ответа, она обошла меня, проведя ладонью по спине и лопаткам, и, как умела это делать, быстро исчезла в направлении домиков. Я не успела насладиться предоставленным мне одиночеством, ведь мгновение спустя уже шагала к нашей обители в компании вожатой. — Ну что, Вера, как тебе поход? — поинтересовалась Ольга, стараясь повернуть скрипящую ручку двери. — Ах, да, — она кинула взгляд через плечо, задаваясь вопросом, почему я не отвечаю, а затем спрятала глаза. — Проходи. Она оттолкнула дверь и шагнула в сторону, дав мне войти внутрь домика. За время нашего отсутствия помещение заново приобрело запах пыли, дерева и бумажных обоев. Пропало благовонье тяжёлых духов моей соседки, стойкий дух нашего с ней присутствия, аромат двух женских тел. Из окна лился уже начавший тускнеть послеполуденный солнечный свет, нагревая половицы возле вожатской кровати и играя тенью от сиреневого куста за стеклом. Я прошагала на свою половину и кинула опостылевшую сумку к ножке стоящего у изголовья кровати стула. Одна нестандартная деталь бросилась мне в глаза, когда я пожелала присесть на край матраца. Короткое коричневое платье, испещрённое россыпью белого гороха, волнистый волан у подола и на рукавах, небольшой заметный вырез декольте. Оно висело прямо над моей подушкой, болтаясь на вешалке, державшейся на гвозде, вбитом в стенку. Не знаю, что меня так удивило, ведь я сама повесила его сюда, перед тем как впопыхах побежала собирать вещи в поход. Однако оно серьёзно привлекло моё внимание, наполнило меня странным энтузиазмом. Я всё же присела на кровать, попутно снимая с себя жаркую кофту и расстёгивая ширинку на шортах. Наконец, оставшись в одном белье, я сняла платье с вешала, подошла к шкафу и открыла дверцу, глянув в зеркальце. Платье село на меня почти что впору, за исключением растрепавшегося подола и талии, висящей свободно, не прилегающей к телу и сводящей весь образ насмарку. — Что это тут у нас? — Ольга Дмитриевна подошла ко мне сзади и положила руки мне на плечи, глянув на меня через зеркало на дверце. — Хорошенькое платьице, — заключила она, пробежав по отражению глазами. — Только надо немного подшить тут и там, и получится очень даже мило. Она потянулась через моё плечо в глубину шкафа и вынула оттуда жестяную коробку, служившую раньше, кажется, для сахара или крупы. — Ну-ка… — вожатая открыла крышку и указательным пальцем пошарила содержимое. — Вот, этот подойдёт, — она извлекла на свет маленькую катушку коричневых ниток, очень схожих по цвету с платьем. — Давай, вставай вот сюда, — она направила меня на удобное ей место. — Сейчас я тут поколдую и всё будет отлично смотреться. Ольга поставила жестянку, в которой скрывался целый швейный набор, на наш столик, а сама, подложив под колени запасную подушку, встала передо мной на колени, вооружившись булавками и сосредоточенно осматривая платье. — Повернись, — сказала она, протягивая руку и аккуратно выравнивая ткань на спине. Я повернулась, стараясь не задеть её. Пальцы вожатой ловко пробежались по линии талии, собирая лишнюю ткань в складки. Холодный металл булавок коснулся моей кожи, когда она стала закреплять материал. — Вот тут уберём пару сантиметров… — пробормотала Ольга, немного прищурившись. Она прижала ткань на бедре, слегка натянула её на спине, снова вонзила булавку. — А тут можно чуть свободнее, чтобы не стягивало. Я молча наблюдала за её работой в зеркало. Платье, ещё недавно висевшее на мне кое-как, начало приобретать очертания. Линия талии становилась выразительнее, а силуэт — мягче и женственнее. — Попробуй пройтись, — сказала Ольга, отступая на шаг и с интересом глядя на меня. Я осторожно сделала несколько шагов по комнате, и платье легко заколыхалось вслед моим движениям; ткань струилась по ногам, а аккуратные складки подчёркивали мою фигуру. — Ну вот, совсем другое дело, — улыбнулась Ольга. Потрясающе, — сказала я про себя, любуясь своим ограниченным отражением в дверке шкафа. И как это она так быстро всё поняла? — Опыт, дорогая, — усмехнулась моя соседка, заметив восторг на моём лице, и снова подошла ко мне. — Теперь надо всё это подшить, булавки долго не продержатся. Она взяла меня за руку и подвела к стулу у окна, затем вытянула тонкую иглу из игольницы и начала вдевать в неё нить. Пальцы её двигались уверенно, но я заметила, как она чуть прищурилась, всматриваясь в крошечное ушко. — Вот так, — пробормотала Ольга, наконец завязав узелок на конце нити. ~ Вы часто шьёте вручную? — спросила я, черканув карандашом в выложенном из кармана блокноте, наблюдая, как она аккуратно складывает подол платья. — Иногда, — ответила Ольга, прикалывая булавками ткань понизу. — Обычно такое машинкой надо делать, но когда дело касается деликатной ткани или мелких деталей, можно попробовать и руками. Она снова опустилась на колени у моих ног, подхватила подол и тщательно выровняла его. Пальцы её ловко загибали ткань внутрь, словно она точно знала, как должен лечь каждый сантиметр. — Вот тут я уберу чуть больше… — пробормотала она себе под нос, втыкая ещё одну булавку. Я почувствовала лёгкий укол сквозь ткань и вздрогнула. — Ой, прости, — сразу же сказала Ольга, отступая на шаг. — Всё нормально? Я кивнула, снабдив лицо улыбкой для убедительности. — Потерпишь ещё немного? — она прищурилась и улыбнулась уголком губ. ~ Конечно, — сказал ей мой второй кивок. Она снова склонилась над подолом, и вскоре её игла начала мерно скользить по ткани. Стежки ложились аккуратными петлями, и я даже заслушалась тем, как равномерно шуршала нить. Некоторое время в комнате было слышно только её, и я уже начала думать, что платье почти готово. Но вдруг Ольга тихо выругалась. ~ Что случилось? — спросила я через блокнот. Ольга нахмурилась, рассматривая шов. — Неровно идёт… — пробормотала она. — Эта ткань такая скользкая… — Она попыталась подправить несколько стежков, но чем больше она исправляла, тем сильнее шов начинал пузыриться. — Чёрт… — выдохнула она, откладывая иголку в сторону, а затем покачала головой. — Мне не нравится, как ложится шов. Если так продолжу, платье будет смотреться неаккуратно, а я не хочу, чтобы получилось так себе. На мгновение она задумалась, после чего решительно сказала: — Знаешь что? Виола привезла с собой свою машинку, очень уж любит вышивать. Если хочешь, я постараюсь занести ей его сегодня. Она всё сделает быстро и ровно. ~ Вы уверены? — спросила я, чуть разочарованная тем, что платье пока так и не было готово. — Конечно. Лучше немного подождать и получить результат, чем торопиться и испортить всё. Я кивнула, понимая, что она права. Ольга улыбнулась и аккуратно поднялась, опёршись о стол. — Не дрейфь, всё будет хорошо, — сказала она с тёплой улыбкой. — Уже завтра вечером будешь выглядеть, как королева. Интересно, зачем мне может быть нужно платье завтра вечером? — Ты пока снимай, я его ещё немного посмотрю, наверное, сделаю ещё пару стежков на боках… Я повиновалась, потянув платье за лямки и вытащив его через голову. Получив желаемое, Ольга заняла моё место на стуле. Сама же я перебралась на кровать. — Правильно, Верунь, вздремни чуток, сойдёт за тихий час, — прокомментировала вожатая, не отрываясь от своего занятия. Я согласилась с ней, ненадолго прикрыть глаза действительно будет неплохо, учитывая, каким насыщенным было утро.

***

Из резко наступившей дрёмы меня вытянул стук в дверь и последовавший скрип петель. Я быстро натянула простынку, прикрывая свою полунаготу от внезапного гостя. — Ольга Дмитриевна! — поздоровалась вошедшая в домик Маша со светлым пятном полотенца, перекинутого через плечо, прикрывая за собой дверь. — Там Женя ко мне зашла, сказала, что уже наша очередь. — Ты чего, спишь? — сказала она, подходя ко мне поближе. Она улыбнулась, но в голосе её звучало нетерпение. ~ Я не думала, что всё так быстро… — кое-как прожестикулировала я, нащупывая под волосами слуховые аппараты и поправляя сбившийся звук. — Вот тебе и быстро — фыркнула Маша. — Сейчас там остынет всё, будешь знать. Я поморщилась, но всё-таки села, потянулась и начала собираться. Пошарила в сумке и достала несессер, затем поднялась и, вынув из шкафа полотенце, вернулась к кровати одеваться. Ольга Дмитриевна всё так же сидела за столом, только теперь уже читала книгу в мягком свете настольной лампы. Она подняла глаза, мельком взглянула на нас поверх своих роговых очков. — Уже идёте? — сказала она. — Не лейте, пожалуйста, воду на полки, а то они деревянные, портятся от этого. — Хорошо, Ольга Дмитриевна, — бросила Маша и толкнула меня локтем в бок. — Пошли уже. Мы вышли на улицу. Солнечный свет ещё задерживался на верхушках деревьев, но по земле уже растекались длинные тени. Воздух был влажным и свежим после недавнего мелкого дождя, и от мокрых листьев тянуло пряной сыростью. — Наконец-то никто не будет стоять над душой, — сказала Маша, перепрыгивая через лужицу. — Баня вечерком самое-то. Вода горячая, пар сильный… и никто не мешает. Она усмехнулась, и мне вдруг показалось, что в её словах было что-то большее, чем просто радость от предстоящего купания. ~ Ты чего так радуешься? — спросила я, шагая чуть быстрее, чтобы не отставать. — А чего бы и нет? — она бросила на меня быстрый взгляд и пожала плечами. Я улыбнулась — её настроение было заразительным. Мы дошли до сцены и свернули на узкую тропинку, которая вела между деревьями. По обе стороны тропы поднимались стволы сосен, а листья на низких кустах блестели от влаги. Где-то неподалёку стрекотали кузнечики, с эстрады всё ещё было слышно, как кто-то играл на гитаре. — Ты же первый раз в лагере? — неожиданно спросила Маша. ~ Получается, — ответила я. — Я — третий, — сказала она и притихла. Она словно задумалась, но тут же встряхнула головой и снова улыбнулась. — А тебе, кстати, в бане нравится внизу или на верхней полке? — спросила она бодро. ~ Скорее внизу, — я поморщилась. ~ На верхней обычно жарко, как в печи. — Вот и отлично, — засмеялась Маша. — Буду сверху, смогу тебя ковшом поливать. Я фыркнула. ~ Только попробуй, — красноречиво говорили мои глаза. ~ Попробую, — дразняще подмигнула она. Когда мы наконец вышли к бане, я почувствовала, как сердце забилось чуть быстрее. Вечерний свет золотил деревянные стены здания, из трубы лениво струился сизый дым, а где-то внутри, кажется, кто-то громко хохотал. Мы остановились у крыльца, не решаясь войти. Почти сразу дверь распахнулась и из здания выпорхнула Славя, вся румяная и почти влажная после парной. — Ой, девочки, молодцы, что уже тут, — она перекинула косу с одного плеча на другое. — А хорошо вам, кстати, в последнюю-то очередь. Вожатые только через час-полтора соберутся мыться, так что можете не спешить. Она утёрла ладонью лёгкий пот со лба. — Дрова новые закинули перед нашим отрядом, так что внутри жарко, осторожно, — она на секунду посерьёзнела. — И поддавайте аккуратно, брызгает сильно. Мы прокивали на её объяснения. — Я вам там оставила чистую форму на лавочке, — она сунула Маше в руки планшет с листком и карандаш. — Распишись о получении. Говорова быстро и легко поставила закорючку где надо. — Ну и отлично, — обрадовалась Ясенева, получив канцелярию обратно. — Тогда удачи, — она начала удаляться в сторону лагеря. — Спасибо, Слав! — крикнула ей вдогонку японка. — Идём? — спросила она меня, словно бы ей было нужно моё разрешение, чтобы войти. Я кивнула.

Закрыв за собой дверь на ключ, мы сразу оказались в небольшой комнате, обшитой деревом, с небольшой лавочкой, приставленной к стене, крючками над ней, деревянным столиком и дверью в парную на другом конце. Пахло деревом, теплом и влагой, лаком и мылом, немного древесным дымом. Славя не соврала, на лавке действительно лежало две пары чистой лагерной формы, а с ними по сухому дубовому венику на человека, ещё мокрый после прошлого использования высокий деревянный ушат и половник, и, кроме этого, большой кусок хозяйственного мыла, уже частично закруглённый по бокам. Я посмотрела на Машу, так же как и я оглядывающую оставленные нам вещи, и только сейчас начала действительно осознавать, что через считаные минуты мы обе будем мыться в пышущей жаром парной в непосредственной близи друг от друга. Чёрт, ведь до этого момента всё это воспринималось совсем иначе. Улыбка ушла с лица моей спутницы, уступив место румянцу на щеках и блуждающему взгляду. На секунду наши глаза встретились, и волнение в груди стало нарастать. Молча и неспеша Говорова взялась за воротник своей японской футболки, начав стягивать её через голову. В свете одинокой потолочной лампочки её бледная спина медленно появлялась из-под ткани, словно открываясь для моих непослушных в этот момент глаз. Через мгновение на ней не осталось ничего, кроме обычного белого лифа и тех самых полосатых трусов, игравших со мной плохую шутку уже второй раз за последние пару дней. Маша посмотрела на меня через плечо, сложив руки на груди и, кажется, сжав себя за локти. — Поможешь расстегнуть? — подала она голос, намекая на застёжки лифа. Отказаться я не могла. Подошла, ненароком касаясь пальцами плеч, лопаток и позвонков, спустилась к самому замку, не торопясь разъединяя крючок за крючком, пока наконец эластик не распался в стороны, оставив о себе напоминание в виде алой полосы поперёк столь обожаемой мною спины. — Спасибо, — тихо поблагодарила она, снимая бретельки с плеч и ловя чаши бюстгальтера в свои руки. Её быстрые ладони тут же направились вниз по талии к бёдрам, лишь только она сложила верхнюю часть белья на свою форму. Большими пальцами она стянула резинки трусиков до ляжек, затем, выгнув спину, наклонилась и встала на одной ноге, снимая их полностью. Всё это время я, не в силах сдвинуться с места, стояла на расстоянии протянутой ладони, старательно отводя глаза от происходящего передо мной представления, попутно же снимая с себя шорты и обувь. Маша в одно движение распустила волосы, до этого как обычно закреплённые с боков двумя красными резинками. Этот каскад мигом упал ей на спину, к счастью для меня, хоть на немного огораживая красоту японки. Она как могла прикрылась полотенцем, и видимо не зная, что делать, присела на лавочку, ожидая меня. Я отошла на два шага назад и повернулась к ней спиной, сгорая от стыда во всей этой ситуации. Поверить не могу, что так недавно я так же раздевалась перед ней, чтобы залезть в реку. Прежде всего, я сразу же выключила коробочки аппаратов, попутно открепляя их и кладя в карман, чтобы они не повредились. Красная майка, за ней мой лиф, шорты, носки и наконец трусики, всё оказалось брошено в одну кучу и оставлено на полу возле лавки, когда я, последовав примеру подруги, спряталась за полотенцем. ~ Пойдём? — будто бы говорили встретившие меня её глаза, стоило мне повернуться. Я в который раз за сегодня просто кивнула. Маша передала мне веник и взяла в руки мыло. Я же подхватила под мышку ушат и, стараясь не смотреть на неё, пошла к двери в парную. У самой двери стояла большая пузатая бочка с тёплой чистой и, кажется, колодезной водой. Я зачерпнула из неё ушатом, одной рукой всё ещё придерживая полотенце, другой же неприятно ощущая тяжесть деревянного ведра и воды в нём. Японка придержала для меня дверь, и мы вместе оказались в жаркой, окутанной лёгким туманцем парилке. Внутри было жарко, словно сам воздух вязко лип к коже. Деревянные стены, пропитанные годами сырости, источали терпкий запах смолы и тёплого дерева. Маша молча прошлёпала по кафелю и, аккуратно разложив полотенце на лавке, присела на вторую полку. Я заметила, как она чуть повернулась боком, будто старалась не выставлять себя на показ. Её плечи оставались напряжёнными, и, несмотря на жару, на спине проступили мурашки. Я поставила ушат на нижнюю полку и замерла, теребя край полотенца, стараясь делать всё медленно и спокойно, но пальцы всё равно дрожали. Наконец, ткань нехотя соскользнула вниз, и я поспешно разложила её рядом с ушатом, невольно прикрывая грудь рукой. Мы обе оказались обнажёнными — две неловкие тени в клубах пара. Маша первой наклонилась к ушату, осторожно окунула в него ковш и вылила воду себе на ключицы. Быстрые капли сбежали по её коже, и я увидела, как она невольно сжалась, тихо вздохнув сквозь зубы. Затем она набрала ещё воды, повернулась и протянула ковш мне, глядя куда-то чуть в сторону. Я молча приняла его и медленно подняла над головой. Тёплая вода потекла по волосам, скользнула по шее и спине, оставив за собой приятное ощущение лёгкости. Я закрыла глаза, стараясь не думать о том, что стою вот так — открыто, без защиты. Когда я вновь открыла глаза, Маша уже держала в руках кусок мыла. Оно было уже чуть раскисшим от влаги, и, натерев ладони до белой пены, она неуверенно повернулась ко мне. — Давай я… спину… помою, — пробормотала она, заставляя меня сильно напрячься, чтобы прочитать по губам. Я кивнула, поворачиваясь и прижимая руки к груди. Машины пальцы коснулись меня осторожно, почти несмело. Пена ложилась на кожу прохладными, скользкими полосами, и я чувствовала, как её рука двигалась медленно, слишком медленно — словно она боялась задеть что-то лишнее. Пальцы коснулись лопаток, скользнули по позвоночнику, и я заметила, что дыхание Маши чуть участилось. — Щекотно, — беззвучно выдохнула я, произнеся это одними лишь губами и стараясь улыбнуться. Она покончила с этим довольно быстро, пришла моя очередь. Я взяла из её рук кусок мыла, тёплый от её ладоней, и несмело потерла его между пальцами. Густая пена окрасила ладони в белый, и я медленно, почти робко коснулась её спины. Кожа под моими пальцами была горячей и влажной. Японка чуть наклонилась вперёд, обняв себя за локти, будто стараясь спрятаться. Я двигалась как можно осторожнее, медленно проводя рукой вдоль её позвоночника, ощущая, как напряжённо она сидит. Однако, когда мы наконец закончили намыливать друг друга, неловкость будто бы незаметно начала растворяться в горячем паре. Всё больше исчезала тяжесть, что давила на грудь с самого начала. В движениях оставалась некая робость, но теперь в них пропала спешка. Мы словно привыкли к этому, к ощущению близости, без стеснения, без страха, что каждое движение будет воспринято как нечто слишком личное. Подцепив пальцами ковш, она набрала воды из ушата и медленно вылила её мне на плечи, когда я присела на свою полку. Я почувствовала, как горячие капли стекают по коже, обжигая и расслабляя одновременно. Она не отстранялась, не спешила закончить — наоборот, её движения стали более уверенными и плавными, её лицо стало расслабленным, даже весёлым, а напряжение, которое я заметила совсем недавно, пропало. Когда я повернулась, чтобы ей помочь, Маша смотрела на меня без всякого смущения. Её руки не дрожали, она больше не избегала встречаться взглядом. Я протянула ей мыло, и она приняла его с лёгкой улыбкой. Руки у нас с ней теперь двигались почти синхронно, будто мы и вправду могли общаться без слов. Я снова намыливала ей спину, и теперь движения были уверенными, без торопливости. Это казалось совершенно естественным — ни смущения, ни лишних мыслей. Заново ополоснув ей спину, я невольно задержала руки, ощущая как её кожа плавно скользила от капель воды. Я вдруг заметила, как она начинает поглядывать на меня с лёгким интересом. Сначала это был взгляд в глаза, но затем её фокус постепенно опустился на моё тело. Я почувствовала, как в её взгляде появилось что-то новое — не любопытство, а восхищение. Она будто замедлилась, оценивая каждый изгиб, каждую линию, которая теперь была видна без препятствий. Я тоже стала украдкой посматривать на неё чуть иначе. Прежде мы скрывали свои тела, теперь же, когда между нами исчезла некая грань, я с восхищением наконец разглядела, как она выглядит — её стройная фигура, длинные ноги, плавные линии, и даже лёгкие изгибы маленькой спелой груди, которые казались совершенно естественными, не вызывали у меня ни смущения, ни стыда. Мой благоговейный ступор был взаимен. Это было не восприятие чуждого тела, а признание красоты и естественности, которой обладала каждая из нас. Маша немного наклонилась, чтобы в свою очередь окатить мне спину водой, и в этот момент я не могла не оглядеть её силуэт. Она не скрывала взгляда, её глаза были спокойными и уверенными. Я заметила, как её взор скользнул по моим плечам, по груди, а потом, на мгновение, она остановилась на моих бёдрах. Я едва ли могла сдержать лёгкую улыбку. Моё тело, как и её, было сейчас полностью открыто, и вместо прежнего смущения я ощущала только какую-то тёплую гармонию. Вернувшись взглядом в мои глаза, она искренне улыбнулась и приблизилась ко мне настолько, что мы чуть не столкнулись носами. Её красное от переизбытка чувств личико было просто великолепно в это мгновение. Затем, однако, она просто спустилась с полки, встав на влажный кафель и принявшись натирать мылом руки и живот. А я просто сидела, подобрав ноги под себя, тяжело вдыхая влажный воздух и не в силах оторвать взгляд от той картины, что предстала сейчас передо мной. Несмотря ни на что, я всё же понимала, что так открыто пялиться уж точно не стоит, но ничего не могла с собой поделать. Сердце в груди равномерно ухало, заставляя пульсировать всё тело, находящееся сейчас на грани восприятия. Под диафрагмой слегка тянуло от волнения, голову кружила пьянящая откровенность момента, а внизу живота уже давно начал завязываться тугой узел постыдного желания. Только бы не сойти с ума…

***

Парная постепенно остывала, и воздух переставал быть таким густым и влажным. Мы всё ещё сидели рядом, теперь уже обёрнутые в полотенца. Капли воды медленно стекали по нашим волосам, плечам и членам, пока кожу ещё приятно покалывало от уходящего жара. — Пора, — прочитала я на её губах, когда она потрепала меня по плечу. Она встала первой, крепче закуталась в полотенце и на секунду задержалась у двери, словно не была уверена, стоит ли выходить. Я последовала за ней, стараясь не смотреть слишком явно, но всё же не удержалась — взгляд скользнул по её ляжкам, поднимаясь к плохо скрытым под полотенцем ягодицам, по цветастому ворсу, мокрым волосам, прилипшим к её шее. Мы вышли в предбанник, и прохладный вечерний воздух из приоткрытого окна обдал нас с головы до ног. Я вздрогнула и плотнее прижала полотенце к телу. Мы поспешили начать переодеваться. Маша первой развернула своё полотенце, и я на секунду отвела взгляд — почему-то в этот момент мне стало не по себе. — Чего ты, смущаешься? — нежно улыбнулась она, погладив меня ладонью по щеке и выполняя жесты. — Мы ведь только что… — она замялась, собрав пальцы в полусжатый кулак, но её взгляд подсказал остальное. Я лишь отвела глаза, чувствуя, как заливаюсь краской, и не зная, как ещё ответить. Неловкость, кажется, исчезнувшая в клубах пара, снова подкралась, но на этот раз была другой — не напряжённой и нервной, а тёплой, почти родной. Мы молча натянули одежду, периодически бросая короткие взгляды друг на друга. Застёгивая рубашку, я заметила, как Маша украдкой оглядывала меня. Пойманная, она быстро отвернулась, будто ничего не было. По дороге к домикам мы шли молча. В воздухе всё ещё висел запах влажной травы. Я чувствовала, как её рука периодически чуть задевала мою, будто случайно. — Вера… — вдруг сказала Маша. Её голос был тихий, почти неуверенный. Я повернула голову. Она чуть замялась, словно подбирая слова. — Ты… красивая, — выпалила она и тут же выдохнула, будто боялась, что не успеет договорить. Я почувствовала, как у меня запылали уши. ~ Ты тоже, — ответила я, с трудом сгибая пальцы. Дальше мы шли молча, но тишина уже не казалась неловкой, скорее уютной, как мягкий свет закатного солнца, который окутывал нас в этот сказочный момент. Не замечая дороги, мы наконец добрели до моего с Ольгой домика, дремлющего в кустах сирени, погасив глаза-окошки. Маша очертила носком туфли фигуру на кирпиче дорожки и встала напротив меня, явно стараясь придумать как попрощаться. — Расходимся? — спросила она так, словно это было опционально. В ответ я лишь развела руками, что она, по-видимому, восприняла по-своему. Быстро приблизившись, Маша выбросила руки в свободное пространство, чтобы мгновением позже накрепко пленить меня в своих объятиях, уткнувшись лицом чуть выше груди. Всё окружающее меня в этот момент просто перестало существовать, свелось значением к минимуму, по сравнению с тем жарким и мощным потоком чувств, обуявших моё сердце и затмивших разум. Я ответила так же страстно, стараясь не сломать её в желании стать ближе. — Завтра… — сбивчиво пробормотала она, обжигая мне шею своим дыханием. — Дождись меня, хорошо? Я готова была согласиться на всё что угодно. Мы постояли так ещё немного, не в силах отступить. Наконец, она ловко отстранилась, в последний раз бросила на меня свой чарующий взгляд и молча удалилась к себе. Я открыла дверь и буквально на ватных ногах прошагала к кровати, кинув грязные походные вещи на стул и по дороге сняв с себя форму. Я рухнула на кровать, готовая заснуть крепким сном. Купания выжали из меня все соки. За опавшими тотчас веками меня снова встретили парная, жар, влага и Маша, нагая и прекрасная. Я заново с упоением и в деталях осмотрела её с ног до головы, задерживая глаза на сокровенных жемчужинах её тела в лёгкой дымке. Ладонь сама нашла дорогу ниже по животу, сквозь ткань белья и короткие волосы, стремясь к разгорячённому влажному лону. Привычные, знающие, как я люблю, пальцы задели такие нужные в эту секунду зоны, заставив нервы напрячься, направив к паху быстрые разряды электричества; я стала ещё более влажной. Стремясь приблизить меня к желаемому, фаланги моей разговорной руки массировали самые чувствительные места, заставляя меня отчаянно глушить подушкой несовершенные рваные стоны, вырывающиеся из моей поломанной гортани, пока я представляла на месте своих пальцев пальцы японки. Я ощутила себя изнутри, без сопротивления проникнув внутрь, дразня верхнюю стенку пылающей изнанки моего тела, доведённой до пика раздражённым воображением влюблённого подростка. Финал пришёл быстро и накрыл меня с головой, оглушив неслышащие уши, поймав обмякшую тут же ладонь в тиски сжавшихся ляжек, прикусив тонкую ткань подушки и благоговейно выдохнув в тишину ночи и тесного лагерного домика. Думать ни о чём другом, кроме только что произошедшего, было просто невозможно и не пришлось, ведь я тут же провалилась в сладостный счастливый сон.