Правда скрытая ложью, ради блага

Холод в уютном доме Снаружи Хенфорт задыхался в тумане, а внутри пахло деревом и сухими травами. Лололошка завалился в комнату, стряхивая капли с голубого шарфа. Его глаза светились той невыносимой, чистой надеждой, от которой у Джона внутри всё сворачивалось в тугой узел. — Смотри, что нашёл у ручья! — Ло протянул на ладони странный, идеально гладкий синий камень. — Он точь-в-точь как мои очки, Джон. Положим на полку к остальным вещам? Джон не обернулся. Он сидел у окна, глядя на то, как серые капли расчерчивают стекло. В его кармане жгла кожу старая монета — ключ к выходу. Цена выхода: полная эмоциональная деструкция связи. Если Ло уйдёт отсюда, любя его, связь затянет их обоих в межпространственную мясорубку. Ло должен уйти один. И он должен уйти, ненавидя каждый дюйм этого дома. — Выброси это дерьмо, Ло, — голос Джона прозвучал непривычно плоско. Без его обычного сарказма, просто... мертво. Ло замер. Улыбка медленно сползла с его лица, рука с камнем дрогнула. — Что? Но я думал... — «Я думал», «я хотел», «мы вместе», — Джон резко встал, стул с грохотом отлетел к стене. Он повернулся, и его взгляд, обычно скрытый за оранжевыми линзами, казался сейчас колючим и чужим. — Тебе не надоело играть в этот дешёвый ситком, а? Посмотри на себя. Ты — пустая оболочка без памяти, которая цепляется за меня, как утопающий за булыжник. Ты жалок в своей попытке построить здесь «дом». — Джон, что с тобой? Тебе плохо? — Ло сделал шаг вперёд, искренне испуганный, протягивая руку, чтобы коснуться плеча брата. — Ты переутомился с этими чертежами... Джон наотмашь сбросил его руку. Удар получился сильнее, чем он планировал, и Ло отшатнулся, задев стол. Синий камень выпал из пальцев и с глухим стуком покатился под кровать. — Не трогай меня своими руками, — прошипел Джон, чувствуя, как сердце внутри обливается кровью, глядя на расширившиеся от боли зрачки Ло. — Знаешь, почему я на самом деле здесь застрял? Потому что ты, как паразит, высасываешь из меня силы своей беспомощностью. Каждый твой вопрос «Джон, а что это?», «Джон, а как нам быть?» — это гвоздь в мою крышку гроба. Я ненавижу этот Хенфорт, но ещё больше я ненавижу то, что вынужден делить его с таким ничтожеством, как ты. Ло молчал. В тишине было слышно только, как дождь бьёт по крыше. Его губы дрогнули, но он не отвёл глаз. В них не было злости. Только тихий, ломающий вопрос: «За что?» Джон заставил себя усмехнуться — самой своей гадкой, высокомерной улыбкой. — Иди спи в сарай, Лололошка. Видеть твою рожу в этой комнате мне противно. И камень свой забери. Он такой же серый и бесполезный, как и ты сам.

***

После той вспышки гнева в доме воцарилась тяжёлая, звенящая тишина. Ло не ушёл в сарай. Он забился в угол дивана, подтянув колени к подбородку, и просто смотрел в одну точку. Джон стоял у окна, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. «Ещё немного, и он возненавидит меня», — билось в голове. Но Ло... Ло был неисправим. — Джон? — тихий, севший голос разрезал полумрак. — Я знаю, что ты это не всерьёз. Тебе просто страшно. Нам обоим страшно. Ло поднялся, подошёл со спины и осторожно, почти невесомо, обнял Джона, уткнувшись лбом в его лопатки. От него пахло дождём и тем самым дешёвым чаем, который они заваривали по утрам. — Давай просто поспим? Пожалуйста. Завтра всё будет по-другому. Джон застыл. Сердце предательски пропустило удар. Он должен был оттолкнуть его, наговорить новых гадостей, но... эгоистичная, умирающая часть его души запросила пощады. Всего на одну ночь. Он медленно повернулся в кольце рук Ло. В слабом свете догорающей свечи лицо Ло казалось совсем детским, осунувшимся от переживаний. Джон не выдержал. Он протянул руку, зарываясь пальцами в растрёпанные волосы своего любимого, и притянул его к себе. Это был поцелуй, похожий на капитуляцию. Горький, со вкусом соли и отчаяния. Ло ответил сразу — жадно, доверчиво, вкладывая в это всё своё «я люблю тебя», которое он не умел облечь в слова. Джон чувствовал, как дрожат плечи Ло, как тот цепляется за его куртку, словно пытаясь врасти в него, стать единым целым, чтобы их никогда не разделили. Джон шептал в самые губы Ло какую-то бессвязную нежность, кусал их до крови, зная, что завтра этими же губами он будет плевать в эту любовь. Он гладил Ло по спине, запоминая каждый позвонок, каждую родинку, зная, что это — его личная камера смертников. — Я всегда буду рядом, — прошептал Ло, засыпая на груди у Джона через час, когда они измотанные лежали на узкой кровати. — Что бы ты ни сказал... я не оставлю тебя здесь одного. Джон смотрел в потолок, и по его виску катилась одинокая слеза, которую Ло никогда не увидит. «Оставишь, маленький герой. Я сделаю всё, чтобы ты бежал отсюда, не оборачиваясь».

***

Проснуться в объятиях того, кого любишь больше жизни, — это высшее благо. Для Лололошки эти несколько часов сна были самыми спокойными за всё время в Хенфорте. Он чувствовал тепло Джона, слышал его ровное дыхание и верил: вчерашняя ссора была просто кошмаром. Ло открыл глаза. Джон уже не спал. Он сидел на краю кровати, полностью одетый, застёгнутый на все пуговицы, и курил, глядя в окно. Дым горьким облаком завис над ними. — Джон?.. — Ло сонно улыбнулся, протягивая руку, чтобы коснуться его спины. — Доброе утро. Джон даже не вздрогнул. Он медленно выпустил дым и обернулся. Его взгляд был пустым. Ни капли того тепла, что согревало их ночью. Только холодное, расчётливое презрение. — Ты всё ещё здесь? — Джон стряхнул пепел прямо на пол, рядом с тем самым синим камнем. — Я надеялся, ты поймёшь намёк и уберёшься до того, как я проснусь. Ло замер, рука безвольно упала на одеяло. — О чём ты? Ночью... всё же было по-другому. Ты же сам... мы же... Джон прервал его коротким, лающим смешком. Он поднялся и сверху вниз посмотрел на Ло, который выглядел сейчас до ужаса беззащитным — растрёпанный, с покрасневшими от сна (и ночных слёз) глазами. — Ночью? Ах, это. Слушай, Ло, — Джон наклонился к нему, обдавая запахом табака и горечи. — Неужели ты настолько наивен? Мне просто было скучно. Хенфорт — дыра, здесь нет развлечений. Я подумал: «Почему бы и нет?». Напоследок нужно же было получить хоть какое-то удовольствие от твоего присутствия. Ло прерывисто вдохнул, его лицо побледнело до синевы. — Ты... ты лжёшь. Ты не мог так поступить. Твои руки, то, как ты на меня смотрел... Ты не умеешь так играть, Джон! — О, поверь мне, я — великий актёр, — Джон выпрямился, поправляя свои оранжевые очки. — Для меня ты — просто удобный инструмент. Сначала ты был моим подопытным, потом — грелкой в постели. А теперь ты стал обузой. Твоя «любовь» душит меня, Ло. Она липкая, дешёвая и никому не нужная. Джон подошёл к столу, взял ту самую памятную вещь — может, это был старый дневник Ло или их общая фотография, которую они чудом сделали — и, не глядя, швырнул её в догорающий камин. — Хватит строить из себя жертву. Ты мне противен. Каждый раз, когда ты на меня смотришь своими щенячьими глазами, я хочу, чтобы ты исчез. Навсегда. Ло вскочил с кровати, его трясло так сильно, что он едва стоял на ногах. В его взгляде что-то надломилось. Та самая ниточка, которая держала его в реальности, лопнула с оглушительным звоном. — Уходи, — прошептал Ло. — Пожалуйста, просто уйди. — С радостью, — бросил Джон, направляясь к двери. — Кстати, барьер на окраине леса сегодня нестабилен. Если поторопишься, может, успеешь свалить в нормальный мир. И сделай одолжение — забудь моё имя. Мне тошно от мысли, что ты будешь вспоминать о нас с нежностью. Джон вышел, с силой захлопнув дверь. Как только он оказался на крыльце, он рухнул на колени, зажимая рот рукой, чтобы не закричать от невыносимой, раздирающей боли в груди. Он слышал, как за дверью Ло закричал — страшно, надрывно, разбивая кулаки о стену. Связь рвалась. Проход открывался. Цена была выплачена сполна.

***

Как только дверь захлопнулась, Джон отшатнулся от дома, словно тот был охвачен пламенем. Он дошел до края старого причала у озера, где туман стоял такой плотный, что казалось, мир за его пределами перестал существовать. Ноги подкосились. Джон рухнул на колени прямо в грязь, не заботясь о своем дорогом халате. Его пальцы судорожно впились в мокрую траву, вырывая ее с корнями. Внутри него что-то рвалось. Без анестезии, по живому. — Я... я это сделал, — прохрипел он в пустоту. И тут его прорвало. Это не был тихий плач — это был животный, надрывный вой человека, который только что собственноручно убил единственное, ради чего стоило дышать. Джон сжал ладони на лице, сминая свои дурацкие оранжевые очки. Стекло треснуло, впиваясь в кожу, но он даже не почувствовал боли — физическая боль была ничем по сравнению с той черной дырой, что разрасталась в груди. — Прости меня... Ло... пожалуйста, уходи... не оглядывайся... — шептал он сквозь рыдания, захлебываясь воздухом. Он вспомнил взгляд Ло — тот самый момент, когда свет в его глазах окончательно погас. Джон знал, что теперь Ло будет носить эту рану всю жизнь. Он спас ему жизнь, но отнял у него душу. И самое страшное — Ло никогда не узнает правды. Он уйдет в новый мир, считая человека, которого любил, последней тварью на земле. Джон свернулся калачиком на земле, содрогаясь от рыданий. Его плечи ходили ходуном. Он кусал свои костяшки, чтобы не закричать еще громче, чтобы Ло, который сейчас, возможно, в последний раз собирает вещи в доме, не услышал его. — Я ненавижу себя... Господи, как я себя ненавижу... Он вытащил из кармана ту самую синюю гальку, которую Ло нашел вчера. Джон не выбросил её. Он сжал её в кулаке так сильно, что острые края камня порезали ладонь. Кровь смешалась с грязью и слезами. Это был его трофей. Его единственное напоминание о том, что когда-то он был любим. И он будет гнить здесь, в этом туманном Хенфорте, вечно прокручивая в голове крик Ло, пока само время не сотрет его в пыль. Барьер за лесом вспыхнул золотистым светом. Это значило только одно: Ло переступил черту. Он ушел. Связь оборвалась окончательно. Джон почувствовал, как его собственное тело начинает становиться прозрачным. Хенфорт больше не нуждался в нем. Он выполнил свою задачу — вытолкнул «оригинал» наружу. — Будь счастлив... — прошептал Джон, закрывая глаза. — Пожалуйста... забудь меня... как страшный сон.

***

Самое страшное одиночество — это умирать, зная, что единственный человек, которого ты любишь, в этот момент искренне желает тебе смерти.