Весенний Гран-при

Обычный стандартный номер одного из челябинских отелей полон густой тишины, которая обволакивает пространство, словно морская волна, накатывающая на берег. За окном крупными хлопьями валит мокрый снег — мартовский, тяжёлый, мокрый, а на столе возле окна стоит ваза с аккуратным букетом белых, нежнейших тюльпанов, подаренных ей им вчера в честь праздника. Аделия сидит на краю кровати, свесив босые ноги по обе стороны от широких плеч Петра, и в этой позе есть что-то до невозможности интимное, будто они так сидели уже тысячи раз, будто так и должно быть — он на полу, она чуть выше, и пространство между ними заполнено только дыханием. Он в тренировочных штанах и растянутой футболке, с ещё слегка влажными после душа волосами, которые пахнут мятой — тот самый шампунь, который был привезён ещё из Милана. Ещё одна забавная история, которую он будет помнить очень долгое время. В левой руке у неё расчёска, в правой — лак для волос, а зубы сжимают несколько невидимок. Она колдует над его пучком для «Онегина». Для той самой программы, где он выйдет в этом невероятном костюме аристократа девятнадцатого века и будет проживать на льду чужую драму, не подозревая, что его собственная драма — она здесь, в этом номере, в виде восемнадцатилетней девчонки, которая водит расчёской по его затылку с такой осторожностью, будто он сделан из тончайшего стекла, пока у неё в груди разливается своя отдельная тоска — от того, что через час они снова станут просто знакомыми. — Если у тебя это развалится на первом же четверном… — мычит Петросян сквозь невидимки, пытаясь поддеть непослушные пряди на затылке, — Твоя Вероника Анатольевна меня четвертует. Скажет, что малолетняя самоуверенная девица испортила спортсмену прокат, и вообще у Лизы получалось лучше. Гуменник молчит. Он вообще сегодня какой-то особенно тихий — сосредоточенный, собранный, но без обычного предстартового волнения. Пока же он пребывает в собственных думах, его руки живут своей жизнью. Правая ладонь лежит на левой девичьей ноге, свесившейся вдоль его плеча. Он гладит её — медленно, бережно, с какой-то пугающей нежностью. От щиколотки вверх, до колена, потом обратно, большим пальцем очерчивая лодыжку, словно пытается запомнить каждую линию на ощупь. И это совершенно не собственнический жест. Это жест человека, который всё ещё не верит, что она здесь и в принципе существует в его реальности. Никто не знает. Ни Вероника Дайнеко, которая ждёт внизу с поминутным планом разминки. Ни Этери Георгиевна, которая осталась в Москве, но обязательно спросит завтра, как прошла поездка. Ни девочки из «Хрустального», с которыми Аделия приехала сюда вместе. Ни родители, которым она сказала чистую правду: хочу на Гран-при, хочу атмосферы праздника, хочу поддержать ребят. Просто забыла уточнить, что атмосфера для неё теперь пахнет его одеколоном, а дух соревнований — это когда у него замирает сердце перед выходом на лёд, и она чувствует эту вибрацию через его спину, к которой прижимается коленями. — Слушай, — наконец, вдруг парень прерывает молчание, не оборачиваясь. Его голос тихий, чуть хриплый — может, от волнения, может, от того, что они полночи не спали, а говорили обо всём и ни о чём, провожая восьмое марта, пока город за окном зажигал огни, — В «Онегине» есть момент… когда он после дуэли мечется, а потом, спустя время, видит Татьяну другой — такой же прекрасной, но недосягаемой. Я всегда считал, что это про чувство вины. А теперь думаю, что будто бы про чувство потери… Про то, что могло бы быть, если бы он тогда не струсил. Разве нет? Аделия замирает с расчёской в воздухе. Пальцы перестают выцеплять пряди. — Ты не струсил, — уверенно заявляет девушка, и это вырывается раньше, чем она успевает подумать. Гуменник поворачивает голову, насколько позволяет её захват, и смотрит на неё снизу вверх — серьёзно, внимательно, так, что у неё внутри всё переворачивается. — Я не про себя, — парирует он, — А про него. Про Онегина. Знает, что врёт. Они оба знают. В Милане, после показательных, куда его не пригласили, а она ничего не могла с этим сделать, когда все разошлись, а они остались в холле ледовой арены, он сказал ей то же самое, но только другими словами. Что боится. Что не имеет права, но не может смотреть на неё спокойно ещё с того самого квалифицированного турнира в Пекине. Что их возраст — это не беда и не пропасть, но все вокруг скажут про это обязательно. И ей будет больно, но изменить что-либо у них вряд ли получится. А потом она взяла его за руку — сама, первая и ответила, что после всего произошедшего ей абсолютно плевать, ведь хуже уже не будет точно. С тех пор началась их совместная история, о которой пока не знают даже самые близкие. Теперь они утопают в ночных переписках, редких звонках и бесконечности мыслей друг о друге. Пара мгновений, и Аделия закрепляет последнюю невидимку и проводит ладонями по вискам парня, приглаживая выбившиеся прядки. Пучок выглядит идеально — ни один волосок не торчит, всё гладко и должно так же выглядеть, когда Гуменник выйдет на лёд. — Готово, — выдыхает она, наконец, откладывая расчёску в сторону. Пётр медленно поднимается на ноги и поворачивается к девушке. Теперь он стоит, возвышаясь над ней, и ей приходится задрать голову, чтобы видеть его лицо. Помедлив, он неловко протягивает Петросян свою руку, ожидая, что та подаст ему собственную ладонь. Так и происходит. В ответ парень бережно сжимает её, проходясь подушечкой большого пальца по костяшкам. — Спасибо, — тихо говорит он с лёгкой полуулыбкой, глядя прямо в сияющие глаза девушки. И в этот момент в его взгляде смешивается столько всего, что она буквально тонет в нём без остатка: в этой благодарности, хрупком счастье и безграничной сквозящей нежности. — За причёску? — шепчет Аделия, пытаясь улыбнуться, но губы не слушаются, поэтому она лишь растерянно хлопает длинными ресницами, не в силях оторвать от него взгляда. — За то, что ты есть. Оба замирают в собственной нерешительности, ведь для них это первые серьёзные отношения, в который они лишь постепенно делают маленькие шаги, осторожно прощупывая степень дозволенности и доверия. И в этом есть своя особенная прелесть — это чувства, которые буквально дышат искренностью, светом, чистотой и всем самым лучшим, что только есть в этом мире. Поэтому сейчас, скромно опустив глаза, Петя наклоняется и целует девушку в щёчку — коротко, практически невесомо, словно боясь разрушить что-то невероятно хрупкое. Только после этого он отстраняется и проводит рукой по своим волосам, будто бы проверяя идеальность причёски, пусть и уверен, что Аделия всё сделал на высшем уровне. На мгновение его отвлекает собственный телефон, который, впрочем, практически сразу отправляется в карман. — Мне пора, — выдыхает он тихо, — Вероника Анатольевна уже написала три раза. Значит, скоро будет с собаками меня разыскивать по всему отелю, если не явлюсь. Петросян кивает, кусая губу, чтобы не сказать какую-нибудь глупость, ведь так хочется быть рядом с ним — приободряюще держать за руку, шептать на ушко всякие глупости и обнимать после прокатов. Но пока слишком рано… Поэтому в данный момент он направляется к двери, на ходу натягивая на себя толстовку, и не забывает захватить с тумбочки ключ-карту от номера, в котором живёт сам. В дверях же Пётр оборачивается. — Ты приедешь с ними? — спрашивает он, и в голосе проскальзывает что-то похожее на смесь надежды и боли. — Приеду, — девушка кивает, — Буду болеть громче всех. Ты услышишь, — тут же спешит заверить она, ибо её взгляд сегодня будет направлен только на него. Он — лидер по итогам короткой программы, поэтому у него есть все шансы победить. Только недавно у него получилось влюбить в себя весь мир, даже без призового места. Почему бы не сделать это снова? Любовь и признание людей вокруг не измеряется медалями. Это намного ценнее и дороже. В ответ на слова девушки Гуменник улыбается той самой улыбкой, ради которой она вообще согласилась на эту тайную, изматывающую, но невероятно сладкую пытку. И выходит за дверь. Щелчок замка отрезает его от неё. Аделия сидит неподвижно ещё минуту… другую, третью. Ушёл. И пусть сегодня у него всё получится. Наконец, девушка встаёт и проходит в ванную, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Глаза блестят, щёки порозовели из-за смущения. Она улыбается своему отражению глупой, счастливой, немного испуганной улыбкой, словно не веря в происходящее. А ведь буквально месяц назад об этой поездке даже не хотелось думать. Достав косметичку, она начинает работать кистями, превращая себя из девушки, которую только что целовал Пётр Гуменник, в Аделию Петросян — холодную, но яркую фигуристку из группы Тутберидзе, приехавшую поболеть за команду. Буквально через полчаса она уже сидит в автобусе, который доставляет их до нужного места достаточно быстро. Внутри ледовой арены шумно, людно, пахнет кофе и разогретым пластиком трибун. Девочки сразу ныряют в раздевалку — переодеться, собраться, настроиться. Аделия идёт вместе с ними, потому что так надо. Так правильно. Время неумолимо идёт, вокруг суета и предсоревновательное волнение, а она среди всего этого хаоса просто сидит на скамейке, накручивая на палец прядь волос и делая вид, что слушает, как Даша в сотый раз проговаривает дорожку шагов. На самом деле она считает минуты до выхода мужчин. До его выхода. Иначе… Зачем вообще приехала? Но это так не работает. Впереди ещё заключительный этап женского катания, поэтому ей стоило бы выйти на свет, чтобы хотя бы сделать вид того, что ей, действительно, важны их результаты. И совершенно неважно, что в последнее время они отстранились друг от друга и практически перестали общаться. Для всех сегодня она болеет за Хрустальный, поэтому Петросян всё же направляется туда, где уже собираются зрители. Для неё же выход к льду — это всегда отдельный ритуал, даже несмотря на сегодняшний статус зрителя. Сначала она проходит длинный коридор, потом резкий поворот, и вдруг — свет. Ледяной воздух, залитое огнями зеркало арены, трибуны, гудящие ожиданием. Начало выходит ярким. Но Аделия соврёт, если скажет, что смотрела внимательно. Её взгляд то и дело опускается к экрану телефона, считая минуты. Даже чужие падения на данный момент ей мало интересны. Для неё в сегодня соперниц не существует, что, возможно, позволяет многим девочкам выдохнуть. Результаты не заставляют себя долго ждать. Хрустальный держит марку — Двоеглазова становится первой, а Садкова — второй. Аделия аплодирует вместе со всеми, но делает это будто бы механически, поддаваясь всеобщему ликованию. Впереди её ждёт самое главное. Наконец, последняя мужская разминка, которая начинается вполне обычно — разогрев, дуги, скольжение, пара пробных прыжков. Но Петросян замечает сразу: с ним что-то не так. Он слишком расслаблен. Слишком спокоен. Слишком… Первый квад — бабочка. Прыжок в пол-оборота, даже не попытка. Девушка вжимается в кресло, чувствуя, как внутри всё обрывается. Вероника Дайнеко у бортика замирает с каменным лицом. Второй прыжок — снова бабочка. У Аделии холодеют пальцы. Она нервно теребит край собственной тёплой кофточки и периодически заламывает пальчики, словно отказываясь верить в происходящее. Что он творит? Зачем? Это же разминка перед решающим стартом, нельзя так играть с нервами — ни со своими, ни с чужими, ни, тем более, с её. Ей хватило ещё на Олимпиаде. Третий прыжок — ещё одна бабочка. Пётр выезжает на дуге, почёсывает нос, будто ничего не происходит, и уезжает к бортику, желая попить воды. Дайнеко что-то говорит ему — судя по жестикуляции, жёсткое и прямое. Парень кивает, пряча улыбку в стаканчике, но по огонькам в его глазах можно заметить, что он точно что-то задумал. Чёртов стратег. Аделия готова его убить. Потом прийти в себя и воскреснуть, чтобы убить снова. Но на последних двух минутах разминки всё меняется. Гуменник, наконец, набирает скорость, делает глубокий заход на четверной лутц — всё идёт так, как должно быть. Идеальное вращение, мягкое приземление, выезд на одной ноге в длинную дугу. Следом сальхов — ещё чище. Отлично. Он уходит со льда последним, бросив короткий взгляд на трибуны. Всего на долю секунды. Но этого хватает, чтобы она поняла: бабочки были специально. Чтобы разбудить себя, завести зал, чтобы она понервничала, и потом, когда всё получится, радость была острее. Дурак. Гениальный дурак. Мужская произвольная программа продолжается. Кто-то падает, кто-то встаёт, кто-то радуется высоким местам, а другие же пролетают мимо пьедестала. Напряжение постепенно нарастает, ведь у большинства ребят сегодня сплошные ошибки, словно лёд и вовсе заколдован. Но он же справится… Петросян отчаянно хочется в это верить. И вот Петя уже снимает разминочную кофту, оставаясь в том самом костюме с белой рубашкой и нежным салатовым жилетом. Особенный образ — Онегин, ищущий, взволнованный, уставший и холодный. Гуменник выезжает на стартовую позицию и замирает. Разносятся первые звуки музыки, и начинается самая настоящая магия. Аделия, кажется, забывает дышать. Она видела его прокаты сотни раз — на видео, трансляциях, вживую на соревнованиях раньше. Но теперь это ощущается по-другому. Невозможно перестать любоваться тем, с кем постоянно смотрите друг на друга восхищённо, дарите друг другу огромное количество тепла и нежности. И в эти мгновения вся трепетная девичья душа находится рядом с ним — её Онегиным, и практически уходит в пятки, когда тот вместо четверного прыжка неожиданно исполняет тройной. Петросян даже прикрывает рот ладошкой и зажмуривается на секунду. Благо, дальше всё проходит гладко. Он не просто катает программу. Он живёт эту историю. Он — Евгений Онегин, который только сейчас понял, что потерял. Он — Пётр, который катает для неё, зная, что она смотрит, не отрывая глаз. Финальный аккорд. Трибуны ревут, зрители встают, кричат, хлопают, свистят. Кто-то даже плачет от внезапно нахлынувших чувств, которые проснулись внутри от истории, рассказанной на льду буквально только-только. Пётр кланяется — спокойный, будто просто вышел покататься в своё удовольствие. Спустя несколько мгновений он подъезжает к бортику, где его обнимает тренер и что-то кричит ему на ухо, смеётся сквозь слёзы. Попутно по традиции они оба надевают цилиндры. Аделия ловит себя на мысли, что не может пошевелиться. Это абсурд, если он не станет первым. Софья рядом что-то восторженно говорит, Алиса поддакивает ей. Петросян же ничего не остаётся, как только кивнуть, пусть она даже и не вникает в тему и лейтмотив разговора. Её выматывает ожидание. На табло появляются баллы — в смумме 303,16. Пётр Гуменник — чемпион финала Гран-при России. Аделия подпрыгивает на месте, отчаянно радуясь, но тут же берёт себя в руки. Нельзя. Не здесь и не сейчас. Она просто хлопает, как и все, просто улыбается, как и все. Но внутри неё словно поёт целый оркестр и взрывается множество маленьких фейерверков. Это настоящая чистая победа. Его победа. Слегка перевести дух и успокоиться даёт только небольшой перерыв перед награждением. И всё же сердце колотится где-то в горле. Сейчас объявят мужчин. Он выйдет на пьедестал за своим заслуженным золотом. И никто, никто вокруг не будет знать, что этот золотой мальчик на самом деле её. Гимн звучит как-то особенно торжественно — его очень не хватало на Олимпиаде. Петросян смотрит, как золотая медаль ложится на грудь Петра, как он поправляет её и улыбается в объективы камер. Маленький букетик в его руке кажется таким невесомым по сравнению с тяжестью этого сезона, тренировок и бесконечных проблем, которые заставили понервничать. Круг почёта они делают втроём — золото, серебро, бронза. Гуменник скользит по льду чуть впереди, машет зрителям, и Аделия ловит себя на мысли, что у него совершенно другой прокат, когда он не в образе — более расслабленный, спокойный, но при этом не менее эффектный. Вскоре все трое призёров скрываются за бортиком в служебной зоне, и девушка, наконец, выдыхает. Теперь можно будет подойти позже, когда схлынет первый поток поздравлений, когда журналисты немного отпустят, когда… — Адель. Голос раздаётся прямо над ухом, и Петросян вздрагивает так, что чуть не роняет телефон. Рядом стоит Даниил Глейхенгауз. Тот самый — её хореограф, правая рука Этери Георгиевны, человек, который ставит ей программы с тех пор, как она пришла в Хрустальный. Он смотрит на неё спокойно, чуть прищурившись, и в этом взгляде нет вопроса. Это выражение означает: «Я всё вижу. Я всё знаю. Давай поговорим». — Даниил Маркович, — выдыхает она, прижимая руку к сердцу, — Вы напугали меня. — Извини, — он улыбается уголками губ, но улыбка какая-то странная, понимающая, — Пойдёшь его поздравлять? А то сейчас он выйдет в микст-зону, и его разорвут на части. Журналисты, болельщики, все кому не лень. Потупив взгляд куда-то вниз, девушка молчит, потому что врать ему бесполезно. Глейхенгауз видит всё. Это его работа — замечать микродвижения, взгляды, повороты головы. — Я видел, как ты смотрела на него всю его разминку и побелела, когда он бабочки делал. Потом радовалась за его победу больше, чем за наших девочек. Она молчит. Что тут скажешь? Только чувствует, как краснеет. Физически — жар ползёт от шеи к щекам, и спрятать это невозможно — Иди, — мужчина кивает в сторону выхода со льда, туда, где недавно скрылись фигуристы, — Иди, поздравь его. Пока он там стоит один с этой дурацкой медалью и не знает, куда себя деть. Девушка тяжело вздыхает, не поднимая глаз. — Даниил Маркович, — её голос срывается, и она ненавидит себя за эту слабость, — А если Этери Георгиевна узнает? Потом ещё родители… — Узнают, — пожимает плечами Глейхенгауз. — И что? Ничего криминального. Вы же просто люди, которые друг другу рады, которые, может, испытали, наконец, самые чистые чувства. В конце концов, он только что выиграл финал Гран-при — думаю, это весомый повод для счастья. И ему будет приятно, если ты придёшь его поддержать. Разве нет? Всё же Петросян находит в себе силы поднять глаза, явно внутренне о чём-то размышляя. Она смотрит на хореографа секунду, две, а потом кивает — резко, решительно, как перед выходом на лёд. — Иду. Глейхенгауз лишь добродушно усмехается ей в спину. В Микст-зоне же тем временем шумно, тесно, пахнет смесью парфюмов и техникой. Спортсмены окружены журналистами — кто-то даёт интервью прямо на ходу, другие скромно прячутся за спинами тренеров. Аделия пробирается сквозь толпу, стараясь не привлекать внимания, но её всё равно узнают — пара фотографов сразу же поворачивают камеры в её сторону, кпроносится шёпот: «Петросян здесь? Она же не выступала». Пётр стоит в кругу ребят, с которыми они обмениваются поздравлениями, хлопают друг друга по плечам и смеются. Затем он поднимает голову. Их взгляды встречаются через головы ребят, через смех и поздравления, через весь этот шум и суету. И в его глазах читается сначала лёгкое неверие, потом вопрос, а после такая бездна тепла и благодарности, что у неё подкашиваются колени. Молча, не произнеся ни слова, Гуменник идёт к ней. Сквозь толпу всех людей и удивлённые взгляды. Аделия делает шаг навстречу и через секунду осознаёт, что не чувствует под ногами пола. Быстро среагировав, Петя обхватывает её под коленями и поднимает в воздух — легко, будто она совсем ничего не весит. Девушка сначала даже вскрикивает от неожиданности, обвивая его шею руками, прижимаясь ближе, а он кружит её — один оборот, второй, третий… Её ноги болтаются в воздухе, волосы красиво развиваются, а сама она смеётся — громко, счастливо, впервые за весь этот долгий день по-настоящему. — Петь, поставь, здесь же люди! — собрав остатки разума, пытается возмутиться Петросян сквозь смех. Вместо этого он, не опуская её на пол, просто разворачивается и несёт куда-то в сторону, подальше от толпы, в более тихий угол зоны. Аделия же не может оторвать от него взгляда, кожей буквально ощущая, как бьётся его сердце — часто, сильно, в унисон с её собственным. — Я вообще-то переживала, — шепчет она, — Эти бабочки… убить тебя была готова, — в подтверждение собственных слов девушка грозно ударяет его миниатюрным кулачком по груди. — Знала же, что справлюсь, — Петя усмехается, но руки, которыми он держит её, ещё мелко подрагивают от адреналина, счастья и впечатлений. С ней же парень удаляется вглубь коридора – туда, где поменьше людей, где можно просто спокойно стоять и дышать одним воздухом. Журналисты, конечно, тоже всё видят. Евгения Медведева с микрофоном в руках застывает на полуслове, глядя, как Пётр Гуменник, только что взявший золото Гран-при, уносит куда-то Аделию Петросян из группы Тутберидзе. Рядом Максим Траньков, который как раз собирался брать у него интервью, теряет дар речи на секунду — для него это редкое состояние. — Максим, — тихо начинает Женя, глядя вслед удаляющейся паре, — Я что-то пропустила? — Похоже, мы все что-то пропустили, — медленно отвечает Траньков, провожая взглядом спину Петра. Кто-то из фотографов щёлкает камерой, кто-то снимает на телефон. Уже сегодня вечером это будет во всех новостях, во всех пабликах и обсуждениях. Можно представить эти яркие заголовки: «Пётр Гуменник и Аделия Петросян: что происходит?», «Сенсация на Гран-при: фигуристы не скрывают чувств», «Золотой мальчик уносит принцессу Хрустального». Но сейчас им всё равно. Только когда в помещении становится тише, Гуменник бернжно опускает девушку на землю. — Ты сумасшедший, — тихо отзывается Аделия, — Нас же видели. Все. Камеры, Траньков с Медведевой, — тараторя, начинает быстро перечислять она, –— Твоя Вероника Анатольевна сейчас, наверное, вообще в обмороке от неожиданности того, что ты так в принципе умеешь, прилежный, тихий и спокойный мальчик. — Пусть. Всё в порядке, — абсолютно спокойно и невозмутимо выдыхает он с улыбкой, — Ничего ужасного не произошло. Лучше такая правда, чем недомолвки и лишние слухи. Петросян поднимает голову, встречаясь с его уверенным взглядом, и понимает, что он прав. — Пойдём, — внезано произносит она, подхватывая его руку, — Пойдём к ним и расскажем всё сами. Так будет правильно, — смирившись с неизбежным, заявляет девушка. Пётр сжимает её ладонь и кивает. Они выходят из-за угла вместе, под вспышки камер, под изумлённые взгляды, под гул проснувшейся толпы. И впервые им не нужно прятать глаза. Тайное, наконец, стало явным.