Чонгук на льду

      Пальцы Чон Чонгука дрожали, когда он пытался расшнуровать шнурки на коньках. Лёд под ногами больше не был его стихией — он стал врагом. Холод проникал сквозь тонкую ткань костюма, но настоящий холод был внутри. В груди, там, где ещё вчера горел огонь надежды, сегодня зияла чёрная дыра.       Финал Гран-при в Барселоне. Самый престижный турнир в мире фигурного катания. Место, где рождаются легенды.       Чонгук только что похоронил свою.       Он сидел на скамейке в пустой раздевалке, уткнувшись лбом в колени, и перед глазами всё ещё мелькали огни арены, лица судей, разочарованный вздох трибун. Каждая ошибка врезалась в память раскалённым железом. Падение на тройном акселе. Срыв каскада. Неудачное вращение.       «Почему?»       Он знал почему. Знал, но принять не мог.       Вчера вечером, за несколько часов до вылета в Барселону, мама позвонила ему в отель. Её голос дрожал так сильно, что Чонгук сначала не понял ни слова. А потом до него дошло.       «Гукки-тян… Вики… Вики больше нет. Он подавился своей игрушкой, пока нас не было дома. Прости, прости нас…»       Вики. Маленький коричневый пудель, который встречал его у дверей каждый раз, когда он возвращался домой. Который спал в его кровати, положив голову на подушку. Который был с ним с шестнадцати лет, когда Чонгук, испуганный и потерянный, только уехал тренироваться в Америку.       Вики умер. А Чонгук вышел на лёд.       Он пытался. Честно пытался запереть боль в самый дальний уголок души, сделать вид, что ничего не случилось. Но лёд не прощает лжи. Каждый раз, когда музыка начинала играть, он вспоминал, как Вики скулил, когда хозяин уходил на тренировку. Каждый прыжок напоминал о том, что больше его никто не встретит.       Судьи поставили его последним. Из двенадцати участников — двенадцатое место.       Чонгук, надежда Японии, гордость Хасецу, тот, кого называли «вторым Тэхёном», провалился с треском.

***

      В это же время, на другом конце арены, Ким Тэхён принимал поздравления.       Золото. Очередное, уже какое по счёту — он и сам сбился. Пятое подряд на Гран-при? Или шестое? Тэхён давно перестал считать победы. Для других фигуристов это был триумф, для него — просто рабочий день.       Он улыбался в камеры, посылал воздушные поцелуи фанатам, махал рукой. Русский принц, король льда, человек, чьё имя стало нарицательным в мире фигурного катания. Серебристые волосы спадали на глаза, идеально вылепленные скулы, тонкие губы, сложенные в загадочную полуулыбку — он был прекрасен, как фарфоровая статуэтка, и так же холоден.       — Тэхён! Тэхён, как вам удаётся сохранять такую форму? — кричали журналисты.       — Тэхён, что вы думаете о провале японца Кацудона?       — Тэхён, ваш рекорд побит только вами, ваши эмоции?       Он вежливо кивал, но мысли были далеко. Краем глаза он заметил, как японский фигурист, тот самый Чонгук, который когда-то подавал такие надежды, почти бегом покинул арену, спрятав лицо в капюшоне толстовки.       «Жаль», — подумал Тэхён. — «У него был потенциал».       Но чужая боль его не касалась. У Тэхёна был свой лёд, свои победы, своя холодная идеальная жизнь.

***

      Чонгук не помнил, как оказался в туалете. Кажется, кто-то из организаторов пытался поймать его для интервью, и он нырнул в первую попавшуюся дверь.       Здесь было тихо. Только гул ламп дневного света и звук капающей воды из не до конца закрытого крана. Чонгук прислонился спиной к холодной кафельной стене и медленно сполз на пол. Телефон в кармане вибрировал — мама, сестра, тренер, Чимин… все хотели его утешить. А он не хотел утешений. Он хотел исчезнуть.       — Эй.       Голос раздался так неожиданно, что Чонгук вздрогнул и поднял голову.       В дверях стоял парень. Русый, с острым, почти злым взглядом, в дорогой толстовке с символикой российской сборной. Чонгук узнал его сразу. Это было невозможно не узнать, потому что они были почти зеркальным отражением друг друга.       Чон Чонгук номер 2. Ну, почти.       В мире фигурного катания было два Чонгука. Японский Чонгук — мягкий, застенчивый, талантливый, но вечно сомневающийся. И русский Чонгук — юный вундеркинд, которому едва исполнилось пятнадцать, но который уже успел нашуметь своими победами на юниорских соревнованиях. Их часто путали в протоколах, и русского Чонгука это бесило до скрежета зубов.       — Чонгук-сан? — японец попытался встать, но ноги не слушались.       — Не смей называть меня этим именем, — процедил русский Чонгук, делая шаг вперёд. Его коньки громко стучали по кафелю. — Ты опозорил его сегодня.       Чонгук моргнул, не понимая.       — Что?       — Наше имя, — русский Чонгук, Чонгук Собалев, остановился прямо перед ним, нависая, как коршун. — Чонгук. Когда люди слышат это имя, они должны думать о победах, о рекордах, о величии. А что они будут думать теперь? А, Кацудон? Они будут думать о неудачнике, который размазывал слёзы по льду под соусом из свиных котлет.       Каждое слово было пощёчиной. Чонгук-старший открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Потому что русский был прав. Он действительно опозорился.       — Знаешь, что я тебе скажу? — Собалев наклонился, приблизив своё лицо к лицу японца. В его глазах горел настоящий огонь. — Если ты собрался реветь и уходить, вали сразу на пенсию. Освободи место для тех, кто действительно хочет бороться. Ты позоришь наше общее имя. И себя тоже.       Он выпрямился, поправил капюшон и, не оборачиваясь, вышел, громко хлопнув дверью.       Чонгук остался сидеть на полу. В висках стучало. Пенсия? Ему всего двадцать три. Для фигуриста это, конечно, возраст, но не критичный. Тэхёну, например, двадцать семь, и он всё ещё лучший.       Но русский Чонгук сказал это так уверенно, словно видел будущее.       «Может, он прав? Может, мне действительно пора?»

***

      Самолёт приземлился в Фукуоке ранним утром. Чонгук ехал в Хасецу на местном поезде, прижимаясь лбом к холодному стеклу и глядя на проплывающие мимо рисовые поля и маленькие домики с черепичными крышами. Япония. Дом.       Он не был здесь пять лет.       Пять лет назад восемнадцатилетний Чонгук, только что закончивший школу, улетел в Америку, в Детройт, к лучшим тренерам. Он мечтал о славе, о медалях, о том, чтобы однажды встретиться на льду с самим Ким Тэхёном и победить его.       Вместо этого он возвращался с последним местом в кармане и пустотой в груди.       Горячие источники «Чон-топия» встретили его знакомым запахом серы и тёплого пара. Мама, госпожа Чон, выбежала на порог, едва услышав звук мотора такси. Она была всё такая же — маленькая, кругленькая, с вечным передником и ласковыми глазами.       — Гукки-тян! — закричала она, бросаясь ему на шею. — Гукки-тян вернулся!       Чонгук зарылся лицом в мамино плечо и впервые за последние двое суток позволил себе заплакать. Без камер, без судей, без этого злого русского мальчишки. Просто плакал, как в детстве, когда разбивал коленку.       — Мама… Вики… Я не смог… Я всё испортил…       — Тише, тише, — мама гладила его по спине, как в детстве. — Ты дома. Всё будет хорошо.       Рядом стояла сестра Хёнджин, поджав губы и пытаясь не разреветься самой. Она была старше Чонгука на три года и всегда считала своим долгом защищать младшего брата, даже если он вымахал выше её на две головы.       — Идём, идём, — засуетилась мама. — Я приготовила твой любимый кацудон. Ты же не ел нормально в этой своей Америке, я знаю.       Кацудон. Свиная котлета с яйцом на рисе. Еда чемпионов, как любил шутить Чонгук. Раньше он всегда ел его перед соревнованиями. Раньше это приносило удачу.       Теперь он просто сел за низкий столик в гостиной, взял палочки и начал есть молча. Мама и сестра сидели напротив, боясь нарушить тишину.       — Я, наверное, закончу, — сказал Чонгук, не поднимая глаз. — С фигурным катанием. Мне… мне уже двадцать три. Пора думать о чём-то другом.       Мама и Хёнджин переглянулись. Они знали, что сейчас лучше спорить. Просто кивнули и продолжили сидеть рядом.

***

      Ночью Чонгук не спал.       Он лежал в своей старой комнате, которая за пять лет почти не изменилась. Всё те же постеры на стенах — только теперь на них были не айдолы, а фигуристы. Ким Тэхён в разных костюмах, в разных позах, на разных пьедесталах. Чонгук собирал их с четырнадцати лет, когда впервые увидел выступление русского принца по телевизору.       Тогда Тэхён был всего на четыре года старше, но уже казался инопланетянином. Он двигался так, словно лёд был создан специально для него. Его программы заставляли плакать и смеяться одновременно. Его «Будь ко мне ближе» — произвольная программа трёхлетней давности — до сих пор считалась шедевром, который никто не мог повторить.       Никто, кроме Чон Чонгука.       В два часа ночи он не выдержал. Встал, надел старые тренировочные штаны, толстовку и, стараясь не разбудить маму, выскользнул на улицу.       Рядом с «Чон-топией» был небольшой каток. Ледяная арена Хасецу, на которой Чонгук делал свои первые шаги в фигурном катании. Сейчас, глубокой ночью, она была пуста. Только холодный лёд тускло поблёскивал в свете одиноких фонарей.       Чонгук знал, где охранник держит запасной ключ. Знал, что камеры в это время отключаются на профилактику. Он делал это сотни раз в юности.       Через десять минут он уже стоял на льду в обычных кроссовках (коньки остались в сумке в гостинице, но сейчас было не до них). В наушниках заиграла знакомая мелодия.

«Будь ко мне ближе».

      Он знал эту программу наизусть. Каждое движение, каждый взмах руки, каждый поворот головы. Он смотрел видео с Тэхёном тысячи раз. Он чувствовал эту музыку кожей.       Алкоголь, выпитый за ужином для храбрости, ещё бродил в крови, снимая блоки и запреты. Чонгук закрыл глаза и просто начал двигаться.       Это не было идеально. Кроссовки скользили по льду хуже коньков, техника хромала, но была в этом танце какая-то отчаянная правда. Он танцевал не для судей, не для зрителей, не для рекордов. Он танцевал для Вики. Для себя. Для Тэхёна, который был так далеко и так близко одновременно.       Он не слышал, как щёлкает затвор телефона.       Пак Чимин, его лучший друг, тайский фигурист, с которым они вместе тренировались в Детройте, приехал в Хасецу на следующий же день после известия о провале Чонгука. Он хотел поддержать друга, но, увидев, как тот выскользнул из дома ночью, на всякий случай пошёл следом.       И заснял всё на видео.

***

      Утром Чонгук проснулся от того, что телефон разрывался от уведомлений.       Сотни, тысячи, десятки тысяч сообщений. Инстаграм, твиттер, ютуб — всё горело. Он открыл первое попавшееся уведомление и замер.

      «Японский Кацудон танцует программу Виктора! Это гениально!»

      Видео, на котором он, в дурацких кроссовках и растянутой толстовке, исполняет «Будь ко мне ближе» на пустом катке, набрало миллион просмотров за ночь.       — Чимин!!! — заорал Чонгук так, что, наверное, разбудил всю округу.       Чимин, который как ни в чём не бывало сидел на кухне и уплетал мамин кацудон, только улыбнулся своей фирменной лисьей улыбкой.       — Что? Это было красиво. Люди должны это видеть.       — Ты… я… — Чонгук заикался от ярости и стыда. — Это же позорище! Я в кроссовках! Я пьяный был!       — А выглядишь трезвее всех, — философски заметил Чимин. — О, смотри, сам Ким Тэхён запостил.       Чонгук чуть не выронил телефон.       Он трясущимися руками открыл инстаграм Тэхёна. Там действительно была репост этого видео. И подпись, от которой у Чонгука подкосились ноги.       «Кто этот мальчик? Я хочу с ним познакомиться».

***

      Следующие два дня прошли как в тумане. Чонгук отказывался выходить из комнаты, потому что фанаты Тэхёна начали атаковать «Ю-топию». Все хотели увидеть того самого японца, который тронул сердце русского принца.       А потом, на третий день, случилось то, что не должно было случиться никогда.       Чонгук спустился на кухню за очередной порцией кацудона (единственное, что спасало его от нервного срыва). Он был в пижаме — старой, растянутой, с пончиками, — с взлохмаченными волосами и опухшим со сна лицом.       В руках он держал тарелку с едой и уже открыл рот, чтобы откусить кусочек, когда дверь гостиницы открылась.       На пороге стоял Ким Тэхён.       Живой. Настоящий. В светлом пальто, с серебристыми волосами, развевающимися на ветру, и с той самой загадочной полуулыбкой, которая сводила с ума миллионы.       — Чон Чонгук? — его голос звучал именно так, как в интервью — глубокий, мягкий, с лёгким русским акцентом. — Я Ким Тэхён.       Чонгук замер с открытым ртом. Пончик (на самом деле пирожок с мясом, но мама называла их пончиками) так и остался торчать у него во рту. Он моргал. Раз. Два. Три.       — Я буду твоим тренером, — сказал Тэхён, и в его глазах блеснул озорной огонёк. — Если ты, конечно, доешь свой завтрак.       Пончик выпал у Чонгука изо рта и с глухим стуком приземлился обратно в тарелку.       Где-то на заднем плане Чимин снова щёлкал телефоном. Мама ахала и прижимала руки к груди. Хёнджин просто стояла с открытым ртом, забыв, что она вообще-то старшая и должна сохранять спокойствие.       А Чонгук смотрел на Тэхёна и чувствовал, как его сердце — разбитое, затоптанное, умирающее — вдруг делает первый удар. Сильный, громкий, такой, что, кажется, эхо разносится по всей «Ю-топии».       — Тренировать? — прошептал он, наконец обретя дар речи. — Меня?       — Тебя, — подтвердил Тэхён, заходя внутрь и закрывая за собой дверь, отсекая шум внешнего мира. — Я видел твоё видео. Ты танцевал мою программу так, словно она твоя. Так танцевать может только тот, кто вкладывает в лёд душу. Я хочу научить тебя побеждать.       Он протянул руку. Чонгук машинально пожал её, забыв, что его ладонь липкая от соуса.       — Договорились? — улыбнулся Тэхён.       Чонгук кивнул. Потом ещё раз. Потом начал кивать как китайский болванчик, не в силах остановиться.       Кацудон остывал на столе. Мир за окном продолжал вращаться. А Чон Чонгук, надежда Японии, только что потерявшая всё, вдруг понял: возможно, его падение было нужно именно для того, чтобы сейчас, в это самое мгновение, взять за руку Ким Тэхёна и услышать:       — Я буду твоим тренером.

Конец первой главы.